Глава 9. Lie to me
12 июня 2020 г., 11:28
— Рюдзаки, послушай... — неуверенно начал Мацуда, переминаясь с ноги на ногу за спиной детектива, который уже привычно пялился в экраны на троих заключённых.
Аидзава и Мацуда только что пришли из соседней комнаты, куда ходили на небольшое “совещание”. Сейчас был уже поздний вечер, около десяти. Николь расположилась рядом с Эл в соседнем кресле, забравшись в него с ногами и силясь не отвлекаться на тупую сосущую боль в желудке — сегодня она снова ничего не ела.
— Мы тут подумали вот о чём. При первой встрече ты допрашивал нас всех, и шефа Ягами с особым пристрастием, — Рюдзаки наконец повернулся в сторону следователей и прямо посмотрел на молодого детектива. Тот немного стушевался, но продолжил: — Так вот. Мы, конечно, знаем, что Николь — твой помощник, и ты её не подозреваешь, но, может быть, ты мог бы... эм... допросить её, как нас? Просто чтобы убедиться, что...
— В этом нет необходимости, — перебил Мацуду как никогда серьезный Эл. — В своих людях я не сомневаюсь. И вам не стоит. Она прошла проверку, и я более чем уверен, что Николь — не Кира.
И отвернулся.
Девочка взглянула на юного следователя, и тот виновато пожал плечами, почесывая макушку. Она не была удивлена такому предложению с их стороны — она и сама тоже бы подозревала себя, будь она на месте полицейских, так что их настороженность была вполне оправданна.
К тому же, девочка уже давно хотела попросить Эл кое о чём. У них когда-то состоялся подобный разговор, но дальше гипотетических планов не продвинулся. Возможно, сейчас как раз самое время.
Она наклонилась к детективу и негромко, так, чтобы слышал только он, сказала:
— Эл, а может и правда допросишь меня? Ты однажды обещал, что подумаешь.
— Я подумал, — ответил он, не поворачивая головы. — И решил, что это будет лишним. Я в тебе уверен.
— Но мне действительно хотелось бы узнать побольше о твоих методах. Ну пожалуйста.
Заглянула ему прямо в лицо, загораживая собой экран, и состроила умоляющую гримасу, скалывая ладони перед грудью.
Рюдзаки просто глядел на неё какое-то время, потом особенно тяжело вздохнул и мрачно изрёк:
— Пошли. Возможно, это и впрямь будет для тебя полезным опытом, но предупреждаю: мои методы не понравятся тебе. Я смогу узнать абсолютно всё, что ты хотела бы скрыть, и ты не сможешь утаить ничего. Ты должна осознавать, на что подписалась.
— Ладно, — девочка с готовностью проследовала за поднявшимся с места детективом.
Прежде чем войти в соседнюю комнату, он попросил двоих следователей:
— Следите за камерами, особенно за Лайтом. Нас не беспокоить, только в случае крайней необходимости, — и, не дожидаясь ответа удивленно переглянувшихся друг с другом мужчин, затащил Николь в комнату и запер дверь на замок.
Прошёл в центр помещения, подтягивая туда тусклую напольную лампу с холодным светом, и два кресла, ставя их друг напротив друга на небольшом расстоянии. Жестом пригласил Николь присесть. Потом взял с ближайшего стола маркер и блокнот и сел в кресло в своей обычной манере, на корточки.
Девочка устроилась прямо напротив, скрестив ноги по-турецки, и выжидательно посмотрела на детектива, лицо которого из-за слабого освещения казалось призрачно-мрачным.
Тот снял с маркера колпачок и бесстрастно начал:
— Всё, что произойдёт в этой комнате, останется в этой же комнате, строго между двумя людьми, находящимися здесь на данный момент. Я, в любом случае, пойму, если ты попытаешься солгать, потому в твоих интересах отвечать на все мои вопросы максимально чётко и правдиво, это понятно?
— Понятно, — кивнула она, уже чувствуя себя немного неуютно от резкого тона Эл. Словно она преступник, а он полицейский авторитет, и видятся они впервые. Но это ничего. У него же такие методы.
И он начал. Резко, чётко, как пулемётная очередь.
— Итак, полное имя — Николь Декорио?
— Да.
— Nicole пишется через “C”?
— Через “K”. N-I-K-O-L-E.
Эл сделал пометку в блокноте.
— Но это не твоё настоящее имя?
— Нет, это псевдоним.
— Как тебя зовут по паспорту?
— А тебя как?
Рюдзаки, наконец, холодно взглянул на девочку и покачал головой:
— Ты не задаёшь здесь вопросы, ясно?
— Ясно, — нахмурилась девочка. Блинский.
— Гражданство Российской Федерации?
— Нет. Ну, не совсем. Сейчас итальянское.
Снова оторвался от записей. Она поспешила пояснить:
— Вообще, я родилась по сути ещё в СССР. По свидетельству так и осталось. В России паспорт выдают с четырнадцати, так что я буквально только-только получила его и сбежала.
А в Европе русский паспорт мне не особо помогал.
— Как ты получила гражданство Италии?
Девочка простодушно пожала плечами:
— Купила.
Эл не стал выпытывать подробности.
— Итак, шестнадцать полных лет, родилась двадцать девятого февраля одна тысяча девятьсот девяносто второго года, в Москве, верно?
— Верно.
— Но, спустя пять лет, твоя семья переехала из столицы в пригород.
— Точно.
— Покинула семью в возрасте четырнадцати лет и с тех пор обеспечивала себя самостоятельно?
— Именно так.
Снова записал что-то. Почему-то её очень нервировало то, что он записывает. Наверное, потому что она не видела, что именно.
— Хорошо. Ты проработала моделью около девяти месяцев, с лета две тысячи пятого и до весны две тысячи шестого?
— Да.
— И весьма успешно?
— Насколько я могу судить, вполне успешно.
— Отлично.
Детектив почесал в задумчивости подбородок и сделал очередную пометку. Девочка силилась разглядеть написанное, но даже с такого небольшого расстояния ей не было видно ничего — чёртово плохое зрение.
— В течение трёх с половиной месяцев находилась на принудительном лечении в психиатрической лечебнице Northwest Mental Health, Оклахома-сити, штат Оклахома, Соединённые Штаты Америки?
— Да, там мы и познакомились.
— Я держу в памяти данное обстоятельство, можешь быть уверена, — от этого тона Эл у неё на мгновение кровь застыла в жилах.
Совсем на себя не похож — пустой, равнодушный, почти безжизненный. От него веяло холодным расчётом и проницательностью, и это абсолютно не способствовало душевному успокоению.
— Диагноз в истории болезни — расстройство пищевого поведения?
— Да.
Будь оно неладно, это расстройство.
— С какими параметрами ты поступила в лечебницу?
— Тридцать три килограмма при росте сто шестьдесят девять сантиметров.
Детектив никак не прокомментировал эту реплику, продолжая чиркать в блокноте. Это крайне раздражало. А ещё раздражал этот странный диалог. Она чувствовала себя юным рядовым, читающим рапорт командиру. Очень плохое чувство.
— Вес на данный момент?
— Около тридцати девяти килограмм при том же росте.
— И всё это время, с того момента как покинула семью, во время нахождения в клинике, и вплоть настоящего времени, ты ненавидела себя?
...
Что?
Погодите... что?
Как... как он узнал?
Вопрос застал её врасплох. Потому что никак не относился к теме. И потому что был слишком личным. Даже для допроса.
Сама виновата.
Эл явно заметил её напряжение, потому что оторвался от блокнота и посмотрел прямо ей в лицо. Господи, только не этот взгляд — вечно проникающий в подкорку разума, считывающий все её потаённые мысли. Чёрный. Как. Пустота.
— Всё это время ты ненавидела себя?
Боже, нет, перестань же это повторять, пожалуйстаперестаньэтоповторять.
Заставила себя выдавить (скрывать уже не было смысла):
— Да.
— Существует ли объективная причина, объясняющая твою ненависть к себе? — детектив выглядел совсем незаинтересованным.
Кошмар какой-то. Будто всё происходит во сне. В очень страшном сне. И ей срочно нужно было из него выбраться. Но эти дурацкие глаза, впившиеся в её собственные... Как ей оторвать себя от них? Почему раньше она никогда не замечала того, насколько ужасны эти глаза?
— Скорее всего, но мне о ней неизвестно.
— То есть, ты не можешь сказать, что именно заставляет тебя ненавидеть себя?
Да перестань же ты повторять эту грёбаную фразу!
— Не могу. Я не анализировала это.
Врала. Конечно врала. Гнусно.
Такое нельзя не анализировать.
О таком думаешь перманентно, когда ловишь осуждающие взгляды на себе.
Или тебе кажется, что взгляды именно осуждающие.
Или тебе кажется, что кто-то вообще смотрит.
Или тебе просто кажется.
Всё, что не происходит — только кажется.
Где ты?
Кто ты?
И дураку понятно, что с ней явно не всё в порядке, а Эл ведь совсем не был дураком. Конечно же, он почти сразу понял, что именно с ней не так. В отличие от докторов в больнице. Да она и сама не до конца знала, что с ней такое происходит.
А он знал.
Казалось, он знал всё. Даже больше чем всё.
Он знал ВСЁ.
От этого становилось очень неуютно — она почти физически ощущала, что он исполосовал её своим всевидящим оком вдоль и поперёк, и насквозь, и изнутри. И это чувство было отвратительным — словно больше ты не принадлежишь себе.
Ты лишь объект для изучения.
Подопытный кролик.
Ужасно.
— В начале нашей беседы ты пообещала отвечать честно, но сейчас твой ответ был абсолютно ложным.
Девочка сглотнула. Вот она и попалась. В. Ловушку.
— Не можешь сдерживать свои же обещания?
Неприятно.
Чистейшая правда.
Но неприятная.
Очень.
Так не хотелось рассказывать что-либо, но эти до костей всепроникающие глаза заставляли её говорить — она совсем не могла контролировать свою речь.
Что ж, не вечно же держать всё в себе.
Как он сказал?
Это пойдёт ей на пользу. Прошлое ворошить не хотелось, но противиться всё ещё пялящемуся на неё Эл было невозможно, поэтому она неуверенно начала, не веря тому, что всё это происходит взаправду:
— Когда мне исполнилось тринадцать, один человек очень плохо обо мне отозвался и, возможно, это послужило началом зарождения ненависти.
— Кем этот человек тебе приходился? В каких отношениях вы состояли?
— Мы были одноклассниками. И я... я была в него влюблена на протяжении семи лет.
Последовала очередная запись в блокнот. Детектив потёр нос некрасящей стороной маркера.
— И что именно он сказал в тот день? — он подался вперёд, вперив цепкий взгляд абсолютно чёрных глаз в Николь.
Она быстро облизала губы и ответила с некоторой хрипотцой в дрожащем голосе (надо же, больше двух лет прошло, а до сих пор так тяжело вспоминать):
— “Уйди с дороги, уродина.”
Эл выдержал паузу, но опять маркер в его руке заплясал на бумаге.
— Как часто ты вспоминаешь эти слова?
— В последнее время, довольно редко, но первые несколько месяцев думала об этом практически каждый день.
Помолчали.
Детектив сосредоточенно уставился на блокнот. Потом в очередной раз поднял глаза и откинулся на спинку своего кресла.
— Этот человек — не единственная причина, ведь так? Он стал лишь катализатором уже сформированной модели, которая в дальнейшем обрастала всё новыми деталями. Зачатки лежат в твоих отношения с родителями, которые тебя никогда не любили.
Ауч.
Больно.
Его слова о том, что родители её не любили, немного задели.
Но, увы, это всё также было правдой, хоть и крайне болезненной.
Они действительно не испытывали особых положительных чувств к своей дочери, и Николь ничего не могла с этим поделать.
— Но и это не всё. Есть ещё причина, верно?
Как он это делает?
— ...да.
Да.
Ещё одна.
Последняя.
Её жизненно необходимо было забыть как страшный сон. Позволить ране затянуться, оставляя после себя тонкий шрам. Но детектив сейчас хотел содрать корочку запекшейся крови с этой раны и обнажить её вновь. Позволить крови стечь вниз на холодный кафельный пол морга, в котором Николь однажды оставила очередной осколок своей искалеченной душонки.
Детектив подергал губу, потом прикусил ноготь большого пальца и метнул взгляд на девочку. Наверное, по её сухим ответам, он понял, что говорить дальше она совсем не намерена, и пора бы ему что-то предпринять. Поднялся с кресла и прошёл к старинному деревянному серванту. Налил воды из графина в стакан и подал девочке со словами: „Залпом.”
Она послушно выполнила его “приказ”, и только осушив стакан полностью, она закашлялась и поняла, что это была совсем не вода — горло обожгло спиртом, а её саму здорово передернуло.
Недоуменно уставилась на детектива.
Он решил её напоить?
— Саке, — просто ответил он на её молчаливый вопрос и вернулся на своё место. Захотелось пошутить про спаивание несовершеннолетних, но вряд ли сейчас был подходящий момент, так что пришлось оставить эту шутку до лучших времён.
— Итак, началом всего послужило оскорбление человека, к которому ты испытывала... м-м-м... романтические чувства, и таким образом ты разочаровалась в самой себе и в людях в целом. Ненадолго, но и этого вполне хватило, чтобы изменить структурную модель твоего характера.
— Однако твоя ненависть к себе состоит не только из твоего восприятия негативного мнения других о тебе. Есть ещё кое-что, что повлияло на твоё отношение к своей личности.
Он посмотрел в окно, но из-за отражающегося в стекле убранства плохо освещённой комнаты ничего нельзя было разглядеть. Он не обращал внимания на свое отражение, взгляд его расфокусировался и куда-то словно бы провалился. Николь почувствовала, что осталась в помещении совсем одна. Эл просто исчез внутри себя. Заперся в своей же голове. И её это напугало. Она никогда ранее не видела его таким. Она вообще никогда не видела, чтобы люди так вот выпадали из реальности. Так сильно и резко.
Внезапно Эл вернулся к девочке и продолжил, заставив её вздрогнуть от резкой фокусировки его глаз на её лице вновь:
— Этим фактором является чувство вины. В какой-то момент произошло событие, оставившее неизгладимый отпечаток в твоей памяти, и ты посчитала себя единственной виновной в произошедшем, что лишь укрепило постоянно растущее ощущение ненависти к себе. Я прав?
Николь прикрыла глаза. Она знала, что будет тяжело. Но она и представить не могла, что он с такой легкостью вынет из неё эту информацию. Догадался так легко, будто лично прописал сценарий её жизни. Воспоминания... Они уже начали подкатывать к сознанию, и если сейчас она их не выплеснет, то точно захлебнётся в собственном отчаянии.
Такой у тебя метод, Эл? Нащупать слабость, схватить её голыми руками и сжимать в пальцах сильно-сильно до тех пор, пока она не исторгнет из себя свое мерзкое нутро как зубная паста выползает из тюбика.
Как же она мечтала забыть обо всём этом, как о ночном кошмаре. Вымыть из себя. Жесткой щеткой соскрести мысли с плёночки разума, отделяющей череп от мозга. Но это было невозможно.
Она как можно тише — лишь бы он не услышал дрожь в её голосе — ответила:
— Прав.
Запись в блокнот.
— В таком случае, я бы хотел услышать эту историю лично от тебя.
Она не могла сопротивляться его глазам, просто не могла. Это было выше её выдержки.
Трусиха.
Слабачка.
Ничтожество.
Она молчала. А он смотрел. Просто, блин, смотрел. В какой-то момент ей даже показалось, что они так и просидят до утра, пока не заглянет Мацуда и не позовет их обратно. Она была готова буквально умолять Киру начать действовать вновь, чтобы отвлечь Эл от себя. Но это было глупо. Очень, очень глупо.
Так что начала говорить, уставившись в пространство и нехотя воскрешая в памяти мельчайшие детали произошедшего:
— Я уже была моделью, начинающей, работала в Риме и снимала комнату в мотеле. Только недавно приехала в город, поэтому не особо имела знакомых. Это было в июле две тысячи пятого, кажется. Параллельно училась в школе и подрабатывала танцовщицей в ночном клубе, потому что моделинг изначально приносил очень небольшой заработок, а деньги были нужны как никогда. Ни на что другое времени совсем не оставалось.
— В какой-то момент стало чересчур одиноко. Я решила познакомиться с девочкой, жившей по соседству со мной. Я часто видела её, выходящей из номера поздно ночью — как выяснилось потом, у неё была... — девочка резко вздохнула и прикрыла глаза, — ...хм... ночная работа. Она тоже танцевала, но немного... другие танцы.
— Она была старше меня на шесть лет. Мы быстро сдружились — оказалось, что у нас очень много общего — она была такой же взбалмошной авантюристкой, как и я, так что мы часто ходили куда-нибудь в нерабочее время или оставались друг у друга на ночевки, а позднее вообще стали жить вместе — и платить меньше, и веселее, да и спокойнее — мотель находился в довольно опасном районе Рима, а вместе мы смогли снять небольшую квартирку в центре.
— Я... я к ней очень быстро привязалась. У меня никогда не было такой близкой подруги как она, и она чувствовала ко мне то же самое. В одну из наших ночёвок мы перебрали с дешёвым пивом из соседнего маркета и разоткровенничались. Ви, так я её называла, рассказала мне о своей заветной мечте: поехать в Париж, на Марсово поле, встать перед...
Николь на пару мгновений спрятала лицо в ладонях. Образы её подруги вспыхивали на сетчатке глаза и никак не желали исчезать. Больно. Собралась с силами и продолжила, глядя прямо на детектива, неотрывно наблюдавшего за ней.
— ...встать перед Эйфелевой башней и сказать далеко в небо: „Да, чёрт возьми, всё это дерьмо стоило того!” А потом она... показала мне свою татуировку — прямо на пятой точке, ха! — небольшую Эйфелеву башенку, сантиметра четыре в длину. Ви сказала, что хочет поехать в Париж со мной. Я тоже мечтала о Париже. Ох, и до сих пор мечтаю.
Николь светло и немного печально улыбнулась этой мысли. Когда-то она умела мечтать.
Где эта милая девочка, кто её убил?
Жизнь?
Она сама?
— Так что мы стали работать вдвое усерднее, чтобы накопить денег на Париж и выкарабкаться из той ямы, где мы находились. Так, спустя несколько месяцев после этого разговора, у меня выдалась удачная ночь — меня и ещё пару девочек из моего агентства пригласили на шикарную съемку для Dolce & Gabanna, и заплатили за неё крупную сумму. По моим подсчетам, её должно было хватить не только на поездку во Францию, но и на полноценный переезд туда, так что я поспешила обрадовать Ви и написала ей. Она ответила, что у неё тоже особо состоятельный клиент, так что утром она намеревалась вернуться с деньгами.
— Меня мучило весь день необъяснимое чувство тревоги за Ви, о чём я ей и сообщила, но она отмахнулась. „Ты всегда была мнительной, расслабься!” — так она мне тогда ответила. А я просто вернулась в номер и стала ждать возращения Ви. Пару раз я ей звонила, но попадала на автоответчик. Решила не беспокоить. Но спать я тоже была не в состоянии, так что просто думала о предстоящей поездке.
— Ближе к рассвету мне поступил звонок с неизвестного номера. Звонили из местной полиции. Сказали, что должны забрать меня в участок для важного допроса. И... я тогда всячески ограждала себя от неприятных мыслей. Позвонила Ви, но её телефон оказался отключен.
— За мной приехал карабиньер и отвёз в участок. Он объяснил, что мой номер в списке контактов Виктории Осс был единственным подписанным — все остальные номера были без имён.
— Я... конечно, я поняла, что случилось что-то страшное. Но, господи, как я надеялась, что с ней всё в порядке. Я тешила себя этой мыслью ровно до тех пор, пока...
И она почувствовала, как её глаза заволокла мутная пелена. Пожалуйста, Никки, только не заплачь. Не реви. Не смей. Она резко втянула носом воздух и уставилась в потолок, быстро моргая — только бы не показать свою слабость.
Не сейчас.
Не ему.
Вдох.
Выдох.
Вот так.
— ...пока не пришёл судмедэксперт. „Пройдемте на опознание”. Это слово навсегда засело у меня в голове. Опознание. На меня нацепили белый халат и повели... в морг. Господи, я никогда не забуду этот жуткий холод и запах человеческой плоти. Повсюду, он буквально въедался в кожу.
— И они привели м-меня в комнату, — девочка с силой сжала пальцами волосы у корней и потянула наверх, зажмурившись и кусая губы (не рыдать, не рыдать), — где посреди стояла маленькая кушетка, задернутая простыней. И когда простыню сняли...
Она издала тихий нечленораздельный звук, что-то между писком и всхлипом. Намного проще было бы просто плакать. Но нельзя, нельзя, нельзя. Почти на физическом уровне она ощутила боль в груди и судорожно сжала кулаки, впиваясь в ладони ногтями почти до крови.
Эл молча смотрел на её жалкие попытки собраться. Он почти не моргал — впитывал её живые (уродливые!) эмоции, которых сам был лишен.
— ... я не смогла узнать лицо, потому что оно... оно всё было обугленное и обгорелое. Просто череп с кусками кожи. И шея. И ключицы — всё было обгорелым. И я... я попросила перевернуть её на живот. И когда они сделали это...
Девочка не выдержала.
Подтянула колени к груди и спрятала в них лицо, хватаясь за голову обеими руками и сотрясаясь всем телом. Не плакала. Слез и не было. Напротив — сухая пустыня в глазах, мелкий песок въедался ей в глазницы. Хотелось умереть прямо сейчас — так ярко вспыхнула картина у девочки перед глазами.
— ...там была...
Она резко откинула голову назад, на спинку кресла и несколько раз рыча ударила кулаками собственные ноги, совсем не ощущая боли и прожигающих чёрных горячих зрачков-углей, прикованных к ней. Блядство.
— ... там была ГРЁБАНАЯ ЭЙФЕЛЕВА БАШНЯ ПРЯМО, БЛЯТЬ, НА ЗАДНИЦЕ!
Отчеканила каждое слово, сопровождая его ударом по креслу, замотала головой и громко, почти истерически, задышала. Это прошлое. Ничего не исправить. Тыневиновата.
— Я подтвердила её личность. И... в Риме у неё не было никого ближе меня, так что... я отправила Ви на кремацию, как она однажды меня просила. В шутку, но...
На последней фразе голос сошёл на нет и девочка глубоко вздохнула, и наконец взглянула прямо на детектива. Она чувствовала себя абсолютно разбитой, словно её последние пару часов били палками. А ведь он всего лишь смотрел на неё.
Просто.
Смотрел.
— И... господи, если бы я в ту ночь настояла на том, чтобы она осталась, если бы я заставила её меня послушать и не ходить на эту идиотскую работу... Но она тогда просто сказала: „Никки, забей! Это ведь такие бабки, мы с тобой уже завтра будем лететь в Париж!” И я...
Снова спрятала лицо в ладонях и сделала пару глубоких вдохов-выдохов. Не помогло. Снова истерические всхлипы — сухие, без слез, но уж лучше бы они были.
— ... и я ответила: „Увидеть и умереть, да?” И Ви просто сказала: „Да. Это будет того стоить, обещаю тебе”, — девочка обняла себя руками и уставилась в пол, чувствуя себя на грани нервного срыва. — Почему я её не остановила? Почему?
Затихла, трясясь всем телом как в лихорадке.
Господи.
Тыневиновата.
Тыневиновата.
Тыневиновата.
Нет.
Виновата.
Могла предотвратить.
Но не сделала этого.
Ничтожество.
Как же больно.
Как же...
Ей срочно нужен был человек. Немного, совсем немного человека. Только бы не падать вновь в эту одинокую червоточину, в эту мрачную бездну, из которой она с таким трудом пыталась выкарабкаться все эти бесконечные месяцы. Были ли эти попытки напрасными?
Она, практически не соображая, что творит, рывком поднялась с кресла и резко прижалась к детективу, пряча лицо где-то в его косточке на плече. Он напрягся всем телом.
Опрометчиво. Глупо. Гадко.
Вряд ли ему понравился этот жест, и он, наверное, её не поймет, или даже оттолкнёт, но девочка молилась, чтобы этого не произошло.
Только не сейчас.
Пожалуйста, только не сейчас.
Такая слабачка.
Ищет утешения в своём же мучителе. Глупая жертва стокгольмского синдрома... отмены.
Она вздрогнула, когда почувствовала его руки на своей спине. Длинные пальцы с разрядами успокаивающе-отрезвляющего тока на самых кончиках, осторожно скользящие по лопаткам, несмело очерчивающие круги по её позвонкам. Играючи, и будто бы даже небрежно. Совсем невесомо, едва ощутимо, но... этого хватило. С лихвой.
Девочка спокойно выдохнула.
Не оттолкнёт.
Спасибо.
— Как тебе допрос? — послышался глубокий умиротворяющий голос у неё над головой спустя пару минут томительной утробной тишины.
Господи, Эл.
— Заткнись, — приглушенно просипела девочка в ответ, цепляясь за его плечи как утопающий за соломинку.
Спасение.
Ещё несколько минут, и она снова станет веселой Николь. Точнее, она снова сделает вид. Хотя, вряд ли сегодня хватит на это сил. Просто вернётся в нормальное состояние.
Возможно.
Наконец, она подняла голову и столкнулась с чёрными глазами. Наверное, не выпей она немного, чувствовала бы неловкость. Но она выпила, так что ей было всё равно.
Осторожно слезла с детектива и попыталась выпрямиться, но стакан саке дал о себе знать. Покачнулась и вцепилась в спинку кресла.
— Я — малолетний алкоголик, — прокомментировала она своё состояние и помотала головой чтобы стряхнуть наваждение, не желающее отступать.
— Не думаю, — Рюдзаки тоже поднялся с места, и Николь наконец смогла разглядеть его писанину в блокноте.
Каково же было её удивление, когда она обнаружила только какие-то японские иероглифы. Она до сих пор плохо в них разбиралась, но, кажется, это было её имя, написанное много-много раз.
Значит, он ничего и не записывал, просто делал вид, чтобы она занервничала.
Умно, очень умно.
И ведь это так очевидно сейчас!
А тогда не было.
Детектив поинтересовался о самочувствии девочки, и она заверила его, что всё в порядке. Это было отнюдь не так, но жаловаться она не хотела.
Так что они просто вернулись в гостиную (Николь исподтишка проверила своё отражение в зеркале серванта — вроде бы более или менее приемлемо... относительно).
Эл осведомился об изменениях в поведении заключённых, но следователи ничего особенного не заметили, поэтому детектив отправил их отдыхать (уже перевалило за полночь).
Надо же. Получается, допрос длился больше двух часов.
Детектив принёс им чай с печеньем, и тут же принялся за сладости, а девочка тихо пила свой горячий напиток. Вряд ли она сегодня сможет заснуть, потому лучше будет помочь Эл наблюдать за Лайтом и другими.
— Отличный допрос, — произнесла вдруг Николь. Рюдзаки посмотрел на неё, но ничего не сказал, и она добавила: — Ты здорово разбираешься в психологии. Так легко меня раскусил. Мне даже немного стыдно.
— Издержки профессии, — пожал плечами он и участливо (насколько мог) спросил: — Ты как?
— Нормально, — отмахнулась она, но видела, что детектив ей не поверил. — Нет, правда. Всё в порядке.
— Я не предполагал, что твоя история будет настолько... жестокой.
— Да... я тоже... не предполагала. Знаешь, ведь это именно Ви научила меня танцевать так, как я танцую сейчас. И видеть мир таким, каким я теперь его вижу — тоже она научила. Так что я ей многим обязана. Жаль, что не успела ей это сказать. Теперь я просто стараюсь надеяться, что где-то там, — она сделала неопределенный жест рукой в пространстве, никуда конкретно не указывающий, — с ней всё хорошо.
Детектив молчал. Он, кажется, снова ушёл глубоко в себя, но уже не так страшно, и девочке не хотелось его отвлекать. Ей тоже надо было немного поразмышлять.
Она впервые сегодня была такой несдержанной эмоционально, и впервые рассказывала эту историю другому человеку. Она была рада, что этим человеком стал Эл.
У Николь не было обычая делиться с кем-то личной информацией, но Эл она доверилась. И она была уверена, что он сохранит эту историю. Стало почти легче. Невидимый груз вины немного ослабил хватку, хоть детектив и не пытался переубедить девочку в её выводах. Важно было, что он увидел в ней это... эту... боль, наверное.
И выслушал.
Иногда всем нам нужно быть услышанными.
***
Прошло два дня с тех пор, как детектив допрашивал её. И почти неделя с тех пор, как она нормально ела в последний раз. Кажется, вместо крови у неё по венам течёт зелёный чай с молоком или осточертевший горький кофе, который она литрами вливала в себя — лишь бы избавиться от противного урчания желудка. Голоса. Голоса твердили ей набатом прямо в мозг: “Не ешь, не ешь, не ешь.” И она подчинялась. Так безвольно и глупо. Но нет, конечно, не безвольно. Для того, чтобы голодать, нужна сила воли. И она справлялась. Она могла добиться своей цели. Цели. Какую цель она преследовала? Уйти? Откуда? Из себя, из мира, из жизни... Как это остановить? Она сходит с ума... Медленная прокрутка... Она сидела в общей комнате, чуть поодаль от остальных, и наблюдала за Эл. Девять дней прошло с заключения Мисы, а теперь и Лайт, и его отец, тоже находились под пристальным вниманием детектива. Аидзава однажды даже спросил потихоньку у Мацуды, видел ли тот детектива спящим хоть раз. Молодой человек ответил, что пару раз замечал Рюдзаки, дремлющего прямо в той же позе, что и бодрствовал. И действительно — девочка тоже почти не заставала детектива не вперившим взгляд цепких чёрных глаз в лицо Лайта. Он всё пытался разглядеть там что-то — и всё бесполезно. Наконец, ближе к двум часам ночи, Аидзава громко зевнул и вышел из комнаты. Наверное, пошёл к себе. Мацуда к нему присоединился, так что теперь девочка и детектив вновь остались вдвоём. Какое-то время прошло в тишине, нарушаемой лишь гудящим шумом системных блоков компьютеров, а потом Эл повернулся к ней. Сил на то, чтобы смотреть в ответ, не было. Сил вообще ни на что не было. Дерьмо. — Ты выглядишь очень неважно, — сообщил Эл. Девочка, наконец, взглянула на детектива и вяло ответила: — Думаешь? Он кивнул. Взял со стола целую плитку шоколада и подошёл к девочке, протягивая ей сладость. Николь просто смотрела на шоколад, затем подняла глаза на самого Эл и покачала головой. Он уселся рядом с ней и притянул колени к груди — точно так же она и сама сидела сейчас. Вскрыл обёрточную фольгу и отломил один маленький квадратик. Вновь протянул его девочке. Она несмело взяла кусочек — лишь бы Эл перестал глазеть — и повертела в руках. Рюдзаки, тем временем, принялся откусывать прямо от плитки, как всегда и делал. Николь медленно отправила свой кусочек в рот, когда тепло её пальцев позволило шоколаду подтаять на коже, и он тут же принялся растворяться на языке, обволакивая горло тонкой плёнкой какао-масла. Перевела взгляд на детектива. Наблюдал за каждым её движением. Девочка улыбнулась одними уголками губ и ткнула его пальцем в нос, вымазывая его в шоколаде и усмехаясь. Он забавно тряхнул головой и поморщился, а потом вдруг приблизился к ней и обтерся носом о её щеку. Она засмеялась, отводя от себя его лицо: — Нет, отвали! — провела ладонью по щеке — шоколад снова остался на пальцах. Эл потёр тыльной стороной кисти переносицу и перевёл взгляд на девочку. Она улыбалась его лицу — глаза сверкают, словно сами улыбаются, губы — как всегда потрескавшиеся и сухие от недостатка витаминов — растягиваются в ухмылке. Она положила голову на спинку дивана и просто глядела на детектива, как если бы он был какой-то замысловатой экспозицией в картинной галерее. Ссутулившаяся спина, длинные музыкальные пальцы лежат на коленях. Ступни — кости, обтянутые кожей. Потирающие друг друга большие пальцы ног — то ли нервное, то ли задумчиво-непроизвольное. Скорее второе. Трудно представить Эл нервничающим. Сосредоточенное, серьёзное выражение на лице. Прямой тонкий нос, почти полностью отсутствующие брови (что, впрочем, только добавляло ему особенной мрачной харизмы), чётко очерченная линия челюсти — вырезанный из светлого мрамора профиль, иначе как объяснить резкие границы лица, высокие скулы и призрачную полупрозрачность? Чёрные, как смоль, волосы — хаотично растрепанные, выделяющиеся сильным контрастом на фоне болезненно-белой кожи; такие же непроницаемо-чёрные зрачки (у неё тоже бывали подобные, когда принимала слишком большую дозу психотропных). Ослепляющая мертвенная бледность. Бесконечные взрослые глаза. Обескровленные губы. Красивый. Сейчас ей особенно сильно казалось, что он красивый. В своей диковато-отчуждённой манере себя вести, в холодных червоточинах вместо глаз и странных повадках — во всём этом было что-то необъяснимо притягательное. Она впервые подумала об Эл в таком ключе. Наверное, часть этих мыслей отразилась на её собственном лице, потому что детектив наклонил голову вбок и спросил: — О чём думаешь? Всегда спрашивал это. Только это. Спрашивал так, будто был уверен, что она не соврёт. — Думаю, что если у тебя французские корни, то, скорее всего, с Севера Франции. Нормандия или что-то около того. Прованс и южнее — нет. Там все загорелые. — Возможно, — пожал плечами детектив. Ему не стоит знать, о чём она думала сейчас на самом деле. Вряд ли бы он понял это. Вряд ли он сам задумывается о подобных вещах — человеческая красота и прочее. У него есть более насущные темы для размышлений. Она только вспомнила о вымазанных в шоколаде пальцах. Поглядела на них и без задней мысли облизнула по одному. Последний — большой — палец задержался у её губ, когда она заметила пристальный взгляд детектива на этом же месте. Нарочито-медленно убрала руки от лица и — она не специально, правда! — непроизвольно-нервозно скользнула языком по нижней губе. Эл заметно напрягся. Она видела, как его кадык шевельнулся, когда он сглотнул. Девочка замерла, встретившись с бесконечными тёмными глазами. В них раздувались тусклые жгучие угольки. Что это? Чёрт, у неё от голода, похоже, мозги растворились. Иначе как объяснить непреодолимое желание коснуться его прямо сейчас? И... Чувства обостряются, внутри всё натянуто как тетива. Дыхание рваное. Мелкая дрожь пробила хрупкое тельце. До кончиков пальцев ног, до корешков волос. Комок из нитей чувств всех возможных спектров перекрывает доступ к кислороду. Сердце. Сейчас прорвётся сквозь грудину, раздвинет рёбра и прольёт свою алую суть, окропляя багряными струями воспалённое сознание. Что это? Почему так больно, и жарко, и вязко? Почему он приближается к ней? Или ей всего лишь мерещится? Нет, сейчас она слишком слаба. Резко прервала зрительный контакт, откинувшись на спинку дивана, тяжело выдыхая. Блин, только бы в обморок не грохнуться. Всё болит. Очень. Почувствовала движение слева. Он опять нарушил её личное пространство, хоть она и не была против. Больше не была. Она поглядела на него из-под полуприкрытых век: — Совсем отстойно выгляжу? — Нет, — ответил он ей, пристально заглядывая в её лицо. Он был отчаянно близко, совсем этого не смущаясь. — Но у тебя очень нездоровый вид. — Зато мы с тобой теперь похожи, — попыталась съязвить она. — Я, по крайней мере, ем, — парировал Эл. — Чего нельзя сказать о тебе. Почему ты продолжаешь издеваться над собой? — Не знаю, — повела плечом девочка. Сил не было настолько, что даже британский акцент пришлось оставить и говорить на более простом американском. Обычно она старалась общаться с Эл и Ватари именно на британском английском, потому что, несмотря на то, что обычно в Европе использовался исключительно удобный американский, на котором говорил весь мир, она любила именно акцент англичан, особенно Уэльский. Такой, изящный и немного напоминающий рождественский католический хорал в сочельник. Но сейчас она еле выдавливала из себя слова, не то чтобы следить за акцентом. Эл, однако же, с самого утра заметил перемены в её речи. Да, от него ничего не утаишь. — Наверное, я слишком себя ненавижу, поэтому так делаю. Ты сам это говорил. Мрачный Рюдзаки вернулся на своё место и опять уставился на неё. Пусть смотрит. Плевать. Она не могла есть. Просто не могла. Не сегодня. Завтра. Завтра точно нужно немного еды. Но не сейчас. Сейчас это было выше её. Вернулись следователи, и детектив с девочкой вновь вперились в экран. Она глядела на ослабевших заключённых, и вдруг в голову непрошеным звоночком пришла мысль: а ведь Рюдзаки тоже преступник. Конечно, не такой как Кира... Но вот, например, задержание людей без официального одобрения полиции города — незаконно. Эл же так и не получил право на арест преступника, хотя собирался. Она прочла в уголовном кодексе Японии: принудительное заключение в качестве административного ареста не должно превышать срок в семьдесят два часа. А Мису они нелегально держат уже больше недели. И Лайта тоже. К тому же, если вспомнить все недавние события... Ну, хотя бы, когда Эл утащил телефон Аманэ прямо из её заднего кармана. Попадание под несколько статей сразу: хищение личного имущества и сексуальное домогательство (ведь она заметила, что её кто-то коснулся сзади). А слежка за Лайтом в его собственном доме? Незаконное вторжение в частную собственность и нарушение личной приватности. С другой стороны, от этого ведь никто не пострадал? В том плане, что, несмотря на отсутствие доказательств, детектив был уверен в виновности Ягами и Аманэ. Хотя, аргументировать это перед судом, например, Эл бы не смог. Видел летающие подушки и яблоки, “поедающие” сами себя? Бред, в такое никто не поверит. Тем не менее, от мысли, сколько раз за свою карьеру детективу приходилось прибегать к таким крайним мерам, девочке стало не по себе. Его деятельность была сопряжена с огромным риском не только быть рассекреченным, но и быть пойманным полицией. Если про такое узнали бы — пожизненный арест обеспечен, а то и хуже. Поэтому Николь удивляло поразительное спокойствие, с которым Эл предпринимал подобные несанкционированные действия. Наверное, он был уверен в том, что поступает правильно. Девочке тоже казалось, что он поступает правильно. Значит, всё же закон не так идеален, как могло бы показаться, ибо закон не смог поймать Киру. А Эл смог. Но пока нечему радоваться — Лайт ничего не предпринимал, кроме своей дурацкой попытки поймать следователей в ловушку “Я — жертва Киры”. И ведь Соитиро поверил! И Мацуда, кажется, тоже. Этот до конца будет думать, что Лайт невиновен. Было даже немного жаль молодого следователя — как же сильно он разочаруется, узнав правду. Пару часов спустя, когда уже настала глубокая ночь, Мацуда с Аидзавой пошли к себе вздремнуть. Тем временем девочка притащила им с детективом по чашке чая с шоколадными пирожными (классический бисквит Женуаз с какао, клубничный мусс и сливочная глазурь), которые она готовила вчера. Ей пришла в голову одна неплохая идея. — Эл, а что, если я приму сейчас свои таблетки и поговорю с синигами Лайта? Наверняка он здесь. Может, удастся что-то узнать. Вдруг Лайт, как и Миса, всё начнёт отрицать? — Не исключено, — нахмурился Рюдзаки, надкусил пирожное и продолжил говорить с набитым ртом: — Хотя это было бы довольно глупо с его стороны, учитывая недавнее признание. Ты в состоянии говорить с богом смерти? — Вполне, — ответила Николь уже на полпути к своей комнате. Она достала из комода таблетки и корзинку яблок, и вернулась в гостиную. Присела на кресло, высыпала на руку горсть красных пилюль и запила их своим чаем. На голодный желудок принимать подобные препараты было очень плохой идеей, но тут ничего не попишешь. Уже почти привычная волна наслаждения и облегчения прокатилась по телу. Как же долго она этого ждала. Возможности разгрузить голову от ненужных мыслей и вздохнуть свободно, без давящей на грудь боли, без тугого узла в горле. Закрыла глаза, откинулась на спинку дивана. Как хорошо, боже, как хорошо. Так легко внутри. И тяжело снаружи. И снова весь мир давит на неё своей эфемерной тяжестью. Великолепно. Она знала, что потом начнутся ужасные галлюцинации, и она станет абсолютно неадекватной, но пока всё просто прекрасно. Распахнула глаза и всмотрелась в экран, стараясь не замечать привычные подергивания красноватого пространства: — Да, синигами рядом с Лайтом. А с Мисой никого нет. Странно. Ведь синигами не отходят от подопечных, Рюк сам мне сказал. — Действительно странно. Хотя, в таком случае, поведение Аманэ несколько оправдывается в наших глазах. Как нам привлечь внимание бога смерти? — В этом нет необходимости, он почувствует, что появился новый “зритель”. И, точно услышав её, Рюк вдруг выпрямился, хотя до этого парил в метре от пола, странно скрючившись всем телом. Поглядел на Лайта — тот сидел на полу, уткнувшись лбом в колени, и не обращал на синигами никакого внимания. Так что Рюк моментально исчез из поля зрения камер, а в следующий момент девочка услышала за спиной знакомый скрежещущий голос: — Если у тебя есть яблоки, то было бы очень любезно с твоей стороны ими поделиться, куколка. Девочка ухмыльнулась, повернувшись в кресле и встав на колени, и бросила фрукт в Рюка. Тот поймал яблоко зубами, и оно тут же исчезло у него во рту. Рюдзаки, проследивший за полетом яблока, спросил у Николь: — Он здесь? — Конечно здесь, чудик, — пробормотал невнятно Рюк, пережёвывая фрукт, и открыл рот для ещё одного плода. Девочка кинула второе яблоко. — Ух... ты моя спасительница! — Как видишь, — ответила она наконец детективу. — Рюк, можно тебя спросить кое о чём? — Валяй, — радостно рявкнул Рюк и встал на руки, подпрыгивая на ладонях. — Миса Аманэ — Кира? Синигами хрипло захохотал и вернулся в нормальное положение, подлетая ближе к Николь: — Нет, уже нет. — Но она была Кирой? — не унималась девочка. — Точно. Была. — Когда она перестала быть им? — Спустя три дня после своего заключения. Она отказалась от сил бога смерти и потеряла воспоминания о том, что убивала. — Невероятно, — Николь решила, что расскажет всё Эл позже, когда Рюк уйдёт. Сейчас повторять информацию по несколько раз не хотелось. — Значит, Аманэ теперь не Кира. А Лайт? — Как был, так и остался, — туманный ответ. Рюк беззастенчиво прошёл сквозь девочку (она почувствовала ужасный холод, будто её окатили из ведра ледяной водой, и поёжилась) и наколол на длинный коготь, как на шпажку для канапе, очередное яблоко, запуская его в рот. — И он тоже может отказаться от права быть Кирой? — Ага, как и все обладатели подобной силы. Боги смерти следов не оставляют, знаешь ли. — Не сомневаюсь, — мрачно проговорила Николь. — Тебе снова пришлось принимать таблеточки? — Рюк повертел в руках заметно опустевшую баночку пилюль. — Только ради того, чтобы видеть меня? Я польщен. Не влюбилась ты случаем, куколка? — Ты, конечно, красавчик, — почти кокетливо произнесла Николь, — но я стараюсь не заводить подобных... хм... отношений с богами смерти. Рюдзаки непонимающе уставился на девочку, но она просто покачала головой, мол “всё потом”. — Очень даже зря, таких как я больше нет на свете, так что советую не упускать возможность, — ехидно проговорил синигами, и почти вплотную подошёл к девочке, глядя на неё жутковатыми, на выкате, изжелта-красными глазищами. Она спокойно выдержала этот взгляд и мило улыбнулась, отодвинув морду Рюка от своего лица и с усмешкой протянув: — Охотно верю. Я подумаю над твоим предложением. Рюк тоже усмехнулся и вернулся к корзинке с яблоками. — У Лайта есть какой-то план, Рюк? Почему он вдруг сдался? Синигами, тщательно пережёвывая, посмотрел внимательно на девочку и медленно изрёк: — Он пока не сдался, куколка. И в ближайшее время не собирается. Это всё, что я могу тебе сказать. Рюк вернулся к тому месту, в котором появился. — Благодарю за спасение своего храброго рыцаря, но теперь я вынужден покинуть вас. Надеюсь на скорую встречу, — синигами отвесил изящный поклон и удалился восвояси. Николь устало сползла немного вниз, перевернулась на спину, закинув ноги на спинку дивана, и без обиняков принялась пересказывать Эл весь разговор. По мере того, как она говорила, детектив становился все мрачнее и мрачнее. Когда девочка закончила, он помолчал немного, и наконец сказал: — У Лайта явно есть план, и причём очень грамотно продуманный. Я, конечно, попытаюсь его раскусить, но это будет крайне непросто. Если Миса Аманэ потеряла воспоминания о Кире, но помнит, что является девушкой Лайта, значит, сила синигами воздействует на память избирательно и личностные качества человека сохраняются, за исключением тех, что отвечают за преступное мышление. — Типо того, — пробормотала Николь, силясь сфокусировать своё внимание на словах Эл, а не на странно шевелящихся темных пятнах на потолке, напоминающих ей о детской боязни пауков. Раньше она была жутким арахнофобом, пока не заставила себя пересилить страх. Впрочем, не совсем успешно. — Ты в порядке? — поинтересовался Рюдзаки, разглядывая лицо девочки. — Ага-а-а, — протянула не очень уверенно она в ответ. Дурацкие пауки на потолке выглядели всё более неприятно — обрастали шерстью и противно глазели на девочку, по очереди моргая каждым глазом. — Ребят, прекратите пялиться, это очень раздражает. — Ты что-то видишь? — детектив тоже уставился в потолок. — Пауки. Такие огромные, — она протянула руку вверх, словно пыталась достать до мохнатых существ и смахнуть их в сторону. — Реалистично очень, если честно. — Может, тебе надо поспать? Ты легче переносишь побочный эффект во сне, — предложил Эл. — Не могу спать. Слишком много кофе. Заснуть легче, когда пьяный, хотя алкоголь лучше вообще с психотропными не смешивать. Не волнуйся, занимайся своими делами, я скоро приду в себя, — заверила его девочка, всем видом демонстрируя свою адекватность. Села в нормальное положение, скрестив ноги, и сделала глоток чая. Поставила чашку обратно на блюдце — послышалось дребезжание фарфора, потому что её руки сильно тряслись. Поспешила прижать ладони к груди, чтобы унять дрожь, и кривовато улыбнулась детективу. Тот вздохнул, и вернулся к мониторам. Она вновь увидела Рюка в камере Лайта — синигами, вполне довольный жизнью, вышагивал от стены к стене, периодически принимаясь дергать Ягами-младшего и пытаться его раздразнить. Девочка забралась на диванную спинку, уперлась в неё животом, свесившись туловищем вниз, за диван, и повисая на нём как мешок картошки, что-то неразборчиво мыча. Она чувствовала сильное давление дивана на органы, и от этого почему-то становилось легче. — Ты там живая? — услышала она низкий голос детектива позади минут пятнадцать спустя. — Ага, — промямлила она, качнулась вперёд, уперлась ладонями в пол и перебросила ноги через диван, выходя в мостик. Встать не получилось, так что девочка просто осталась лежать на полу. Хорошо. Мягко и немного прохладно. Как раз то, что нужно. Взлохмаченная голова детектива показалась из-за дивана, с любопытством глядя на девочку: — Что делаешь? — Пытаюсь представить тебя без одежды, — пошутила она. Детектив недоуменно поднял брови. — Зачем? — Не знаю, — она потёрла виски и сморщила нос. Отлично, ещё мигрени ей не хватало. Значит, начинает отпускать. Ух, вот сейчас начнётся самое сложное. — А тебе разве мысли приходят зачем-то? Вот мне она пришла в голову, и я принялась это обдумывать. Придёт другая мысль — я стану обдумывать её. — А можно тебе уже сейчас придёт в голову другая мысль? — Да уж, мне эта тоже не очень нравится. Не в обиду тебе сказано. Николь попыталась подняться с пола — получилось не с первого раза. Она легла рядом с детективом головой, закинув ноги на ручку дивана. Он вновь глядел сверху вниз на неё. Николь пыталась держать все части лица Эл на месте, но они неумолимо стекали, как Тающие часы Дали, и путались, как на картинах Пикассо. — Блин, у тебя нос сполз на подбородок, представляешь? Эл ничего не ответил, почесав переносицу. — Вот, хорошо, что ты вернул его на место. Иначе как бы ты мог дышать? — М-м-м, — протянул задумчиво Рюдзаки и вновь вперился в мониторы.***
По прошествии нескольких часов, в ходе которых Николь безуспешно пыталась бороться с галлюцинациями, она ушла в свою комнату и вернулась с банкой очередного черничного энергетика в руках. Самый любимый. С шипящим звуком банка открылась. В молчании прошло пару минут. Какие же в Японии вкусные энергетики! — Интересно, чем сейчас занимаются родители... — Николь задумчиво потягивала напиток. Так и не пришла в себя после приёма ДМТ. Плохо. — Позвоню соседке, узнаю. И она действительно принялась набирать номер в мобильном телефоне, подходя к окну. Рюдзаки молча наблюдал за тем, что произойдёт дальше. Отговаривать девочку не было смысла, особенно когда она в таком состоянии, поэтому он просто ждал. Ему её идея казалась совсем не удачной. Так или иначе, с того конца провода послышался голос, и Николь быстро заговорила на родном русском (как же она соскучилась по этому!): — Маргарита? Здравствуйте, вас беспокоит дочь Эльвиры и Эмина, из шестьдесят девятой квартиры. — Микки! — Соседка всегда звала её Микки, как знаменитую диснеевскую мышку, и Николь не знала, почему. — Как же давно я не слышала твой голос, у тебя всё в порядке? — Да, спасибо, всё хорошо. — Как там в частной школе? Я была так удивлена, когда мне сказали, что ты уехала. — Что? Частная школа? А... да, у нас тут очень интересно. Николь нахмурилась, закусив губу. Хотя, другого ожидать от родителей не приходилось — они слишком дорожили своей репутацией, чтобы предавать огласке такой позорный поступок дочери как побег из собственного дома. Это могло лишь означать, что они не контролируют собственных детей, а значит не такие уж идеальные, какими хотели бы выглядеть в глазах общественности. — Послушайте, я хотела спросить, мои родители сейчас дома, вы не знаете? — Господи! — Женщина в трубке почти испуганно выдохнула, и Николь моментально насторожилась. — Господи, детка, тебе разве ничего не сказали? — Нет, мне никто ничего не... Погодите. Что-то произошло? — Микки, милая, не думаю, что именно я должна говорить тебе об этом, да и не телефонный это разговор, прости Господи. — Маргарита, я не могу приехать. Я... я очень далеко. Говорите, всё равно кроме вас некому. — Ох, милая... Просто поверить не могу, какой ужас, — причитания женщины заставили девочку замереть от сковывающего липкого страха. Да что же это... — Микки... Твои родители... они были найдены мертвыми в своём доме, упокой Господь их души. ... Что? ... — Что? — Мне очень жаль, дорогая. Не могу поверить, что ты не знала! Какая же там в этой школе никудышная система, что даже о таком не сообщают, какой кошмар!.. Господи. Господи, блять. — А Микаэль? Что с Микаэлем? Он... он тоже..? — Микки... мне так жаль, милая... Николь слышала голос пожилой женщины словно сквозь толщу воды. Дышать стало почти невозможно. Она буквально задыхалась, судорожно раскрывая рот в жарких попытках глотнуть хоть немного воздуха. Господи. Блять, блять, блять. Господь, ну ты же существуешь... Так зачем же ты так поступил?! Зачем ты забрал ребёнка?! Грёбаный чёртов... Неужели там он нужен больше, а, “справедливый” господь?! Взгляд остановился на единственном живом лице в комнате, но и его она не видела. Совсем. Её откровенно трясло. — А как... — голос сорвался. Прокашлялась.— ...как давно это случилось? — Ох, в мае, дорогая. Нет, я просто отказываюсь верить в то, что ты не знала! Какие же подлецы в этой вашей школе! То-то я удивилась, когда тебя не увидела там, на похоронах. Там были только несколько друзей семьи, Микки. По крайней мере, они так представились. — Друзей семьи... — Успокойся. Уймись. Соображай. — А кто именно был, вы не помните? — Хм... точно уже не припомню... одна женщина, подруга твоей мамы, кажется, и несколько мужчин. Признаюсь тебе честно, вид у них был не очень дружелюбный. Хотя, чего ещё ожидать: твоего друга и всю его семью убили, да как жестоко, Господи, спаси и сохрани, какое уж тут дружелюбие. — Убили? Их убили?! — Чёрт, как такое возможно? Уроды, зачем они и маленького Микаэля убрали? Господи, господи, какие ублюдки. — Да, милая. И нашёл их троих один из присутствовавших на поминках. — Один из... как... как он выглядел? Ну, может странные черты лица какие-то, шрамы, татуировки? Хоть что-то, пожалуйста! — М-м-м... теперь, когда ты спросила, я, кажется, припоминаю... Да, у одного был паук. На шее, такой заметный, ужасный рисунок. Паук. На шее. Ужасный рисунок. Всё понятно. Господи. Дерьмище. Блятьблятьблять. — Ладно... Спасибо большое, что рассказали, Маргарита. — Милая, может ты всё же приедешь? Поживёшь у меня, мы с тобой поговорим. Не стоит в такое время оставаться одной. — Нет, не беспокойтесь, я справлюсь. Ещё раз спасибо. И, не попрощавшись, сбросила вызов. Медленная прокрутка... Кошмар. Грёбаный кошмар. Осела на пол у окна и уставилась вверх, не произнося ни слова и судорожно выдыхая. Ей сейчас разорвёт все внутренности к чертям собачьим. Она будто вмиг очнулась от последствий приема психотропных, словно протрезвела. — Они ничем не занимаются, — наконец выдавила из себя она, продолжая разглядывать потолок и возвращаясь к разговору с детективом. — Их вообще нет, — перевела отсутствующий взгляд на Эл. Выглядела совершенно опустошённой. В ней словно ничего не осталось. — Они мертвы. Нет. Нет, их убили. Она знала, кто это сделал. Человек с отвратительным пауком вместо шеи. Владелец притона, на которого работал отец. Урод. Николь лично трижды предупреждала отца, что однажды Алистер уберёт его. Отца, любителя прибрать часть товара к рукам и сбыть на стороне, не ставя босса в известность. Отца, привыкшего просаживать деньги на очередную дозу геры и мета для своего гнилого организма. Но... за что они убили её брата? За что умер её малыш Микаэль, которому в этом году исполнилось всего шесть лет?! Ублюдок. Мерзкий ублюдок Алистер. Тупой ублюдок её отец. Он знал, чем закончится его “бизнес”. Знал, и всё равно продолжал вязнуть в этом дерьме. И утянул за собой остальных. Тех, кого она когда-то считала единственной семьёй. — Сукин сын! — Она ударила по полу ладонями и вскочила, сильно вцепившись в волосы у корней пальцами. — Грёбаный господь, да за что?! Детектив молчал. Пусть, пусть скажет хоть слово, пусть остановит её. Хотя... нет. Лучше пусть молчит. Пусть молчит своим умиротворяющим тихим голосом. Пусть молчит своим проникновенным глубоким голосом. Успокойся. Всё уже случилось. Ты ничего не изменишь. Ничего. Успокойся. Отец... Чёрт с ним. Он ошибся. Просто. Блять. Ошибся. И получил по заслугам. Надо смириться. Через силу, через не могу. Господи. Ты не всегда бываешь прав, понимаешь ли ты это? Господи. Справедливый, мудрый Господи. Так ли ты справедлив? Медленная прокрутка... — Вы терпеть не могли меня, правда? И родители из вас вышли отстойные... — Девочка вновь обратила свой взор куда-то наверх. Хотелось выговориться. Хотелось высказать всё, что она думала о матери с отцом. Она надеялась, что сейчас они её наконец услышат, — ...но я вас всё равно зачем-то любила. Всегда... Глупая, наверное. Да. Идиотка, редкостная дура. Я облажалась... Впрочем, вы тоже облажались. Крупно. Очень крупно. Ладно, хрен с вами, покойтесь, блин, с миром, — с этими словами она отошла от подоконника и поплелась к диванам, усаживаясь рядом с Рюдзаки. Он молча протянул ей чашку чая. Она поглядела на чашку, потом на детектива, и шумно вздохнула, но чай взяла. Сделала большой глоток и поставила чашку на столик. Спрятала лицо в ладонях. Плакать она не будет. Даже не хочется особо. Так, разве что покричать слегка, не более того. — Дерьмо-о-о, — устало проговорила она, скатываясь по дивану вниз. — Какое же блядское дерьмищное дерьмо. Яркой вспышкой в мозгу всколыхнулось воспоминание: То самое утро, в середине апреля, когда она, наконец, решилась покинуть место, в котором провела почти всю свою жизнь, но так и не смогла назвать его домом. Она заранее вечером собрала рюкзак — те крохи вещей, которые нужны были, чтобы начать всё заново, не оглядываясь назад в тёмное мрачное прошлое. Ночью, конечно же, она не сомкнула глаз: тысячи вариантов дальнейшего развития событий метались по черепной коробке, разжигая пламя опасений и сомнений. Нельзя бояться. Нельзя. Чуть рассветное солнце тронуло небо — было от силы пять утра — девочка, наконец, собралась с силами и на цыпочках выбралась из комнаты, лишь бы не разбудить родителей и маленького трехлетнего братишку. По темному коридору тихонько дошла до входной двери. Накинула ветровку, которую отец отдал ей ещё в детстве. Осторожно повернула ключ в замочной скважине и отперла дверь. Больше она не появится здесь. Никогда. Обернулась, чтобы кинуть прощальный взгляд на квартиру, и моментально наткнулась на сонного малыша в синей пижаме с её плюшевой гусеницей подмышкой, которую он периодически любил таскать с собой. — Мик, ты чего не спишь? — прошептала она как можно тише, делая шаг навстречу брату. — Куда ты уходишь? — он потёр глаза маленькими тощими кулачками и непонимающе поглядел на девочку. — Очень далеко, Мик. — Почему? Это из-за того, что я вчера разбил твою любимую чашку? — боже, такой печальный, и такой виноватый. — Конечно нет! Это... так нужно. Я должна уехать, понимаешь? — Нет. — Мик, я не могу здесь оставаться, я... — Тебе плохо, потому что родители нас не любят? — Да, малыш. Хочешь... я заберу тебя с собой? Я не хочу, чтобы и ты страдал. — Нет. Если я уйду, кто будет присматривать за мамой и папой? Взрослый. Слишком ответственный и взрослый для своих лет. Полная противоположность её вечно инфантильной натуре. Маленький мужчина. Она правда думала о том, чтобы взять и малыша Микаэля. С другой стороны, сейчас она отправлялась в никуда и не могла с уверенностью хотя бы в пять процентов говорить о том, сможет ли обеспечивать и себя, и брата. Но он был серьёзно настроен остаться. Следить, чтобы родители ничего не натворили. Взять на себя бразды правления семьей, будучи не в состоянии даже дотянуться до раковины без дополнительного стула. Смелый. Такой смелый мальчик. Ладно. — Мне пора, Мик. Девочка не хотела прощаться. Больно. Она слишком любила его. Он был её единственной семьей. Единственным лучиком света в её сером безрадостном загнивающем мире. Развернулась, шагнула было за порог, но еле ощутимая сила придержала её за рукав куртки. Оглянулась. Микаэль протягивал ей игрушку. — Оставь себе, Мик. — Нет. Я же буду дома. А ты не будешь. А так, она будет напоминать тебе обо мне. Он вложил длинную плюшевую гусеницу ей в окоченевшие ледяные руки. Потом обнял её ноги, прижимаясь к ним как можно сильнее — макушка мальчика едва доставала девочке до пупка. Она погладила его по голове. Потом шагнула, наконец, назад, через порог. Николь моментально отделило от Микаэля и остальной квартиры высоченной непролазной стеной. Назад пути нет. Теперь только вперёд, в неизведанное, пугающее будущее. Она в последний раз поглядела в большие карие глаза — так болезненно напоминающие её собственные, — и решительно зашагала навстречу новой жизни. Тогда она действительно видела его в последний раз. А теперь мальчика больше нет. Детектив продолжал молчать. Он не очень хорошо понимал, что следует говорить в подобных ситуациях. Насколько ему было известно, людям, потерявшим близких, принято выказывать сочувствие, но ему почему-то казалось, что Николь не нужно это. — Тебе грустно? — наконец спросил он. Девочка посмотрела на него и усмехнулась, как если бы её умилили его слова. Она сама когда-то спрашивала это у него, и этот простой вопрос, непонятно правда почему, действовал на сознание крайне успокаивающе. — Нет. Просто... Ладно, может немного. Это... так странно. Они... всегда говорили мне, что главное в жизни — материальный достаток, а я для них — лишняя трата. И я им верила. И сбежала я с мыслью, что теперь-то они заживут благополучно, без меня. — Но вскоре, я поняла, что деньги — это полная чушь. Поймала себя на мысли, что, будь у меня хоть миллион долларов, я бы даже не знала, что с ними делать. Яхты, тачки и прочий ненужный хлам? Зачем? Но мои родители мечтали обо всём этом, особенно мать. — К чему я всё это? Они... получили деньги, которые я, как мне казалось, им должна была. Я откладывала их с моделинга и планировала однажды огромной пачкой отдать, что и сделала в начале прошлого года, когда наконец получила доступ к своему счету, и... они сдохли, блин! Ты понимаешь? Они бумажки увидели эти грёбаные, просрали их на наркоту и всё! — их нахрен убили! Она подорвалась с места, охваченная необъяснимо сильным порывом жгучей ярости, подбежала к окну, распахивая его настежь, и, свесившись вниз, завопила, что есть мóчи: — Господи, какие вы мелочные, вы это понимаете?! На тот свет за бабки ушли! А-а-а! — обернулась на наблюдавшего за ней из-за спинки кресла Эл. — Иди сюда, поорем как следует. Рюдзаки, недолго думая, подошёл к девочке. Он не знал, зачем это сделал. Просто эта идея показалась вдруг ему довольно привлекательной, что шло, вообще-то, вразрез с его привычным поведением, но сейчас всё казалось несущественным. — На счёт три? — девочка ещё сильнее высунулась из окна в ночной город и набрала в грудь побольше воздуха. — Раз, два... — А-А-А!!! — завопили они одновременно, да так, что с противоположной улицы редкие прохожие в ужасе начали оглядываться по сторонам в попытке найти нарушителей порядка. Эл резко присел, чтобы никто не смог его увидеть в окне, утаскивая за собой вниз прыскающую в ладошку Николь. От её плохого настроения и след простыл. Наверное, всё же иногда полезно бывает выплеснуть негативные эмоции таким образом. Под утро девочку отпустило и она окончательно отключилась. Ближе к девяти часам, в гостиную вошли Мацуда с Аидзавой и Моги. Эл бодро их поприветствовал, моментально предложил всем свежесваренный (им самим!) кофе с пирожными Николь, и присоединился к остальным следователям. Сама девочка, разбуженная негромкими голосами команды, сонно зевнула, прикрыв рот рукой, и приняла сидячее положение, щурясь от яркого света. За окном стояла пасмурная погода, тучи светло-серые, отсвечивающие белизной до рези на сетчатке. — Чёрт, — Николь протерла кулаками глаза и посмотрела на команду. Те приветственно ей помахали, и девочка вяло им улыбнулась в ответ. Она только сейчас заметила, что спала под пледом. Поглядела на детектива. Тот уставился в камеры, но, почувствовав на себе взгляд, повернулся к девочке. — Спасибо за плед, очень мило с твоей стороны. Рюдзаки молча кивнул и подал ей чашку дымящегося кофе. Она криво ему улыбнулась и принялась осторожно цедить напиток. — Как самочувствие? — полюбопытствовал Эл. — Бывало и хуже, — уклончиво ответила она. — Неужели? — Ага. Ну... ну вот, например, на одной вечеринке крутого ди-джея в Риме, я так сильно напилась, что не поняла, где очутилась на следующий день. Оказалось, я и мои знакомые-модели, залив в себя тонну всякого алкоголя, решили покататься ночью по городу с этим ди-джеем и его друзьями, и к утру уже были в каком-то отеле во Флоренции. Во Флоренции, ты понимаешь? В трехстах километрах от столицы. — Тот парень оказался абсолютным придурком и просто оставил нас на вокзале, укатив с друзьями в Турин. А у нас была съемка в ту ночь, но вот денег совсем не было. Так что нам с девочками пришлось добираться до Рима автостопом в полумертвом состоянии, — она прервалась, сделала большой глоток огненного напитка, и заулыбалась. — Поэтому сейчас, конечно, мне всяко лучше, чем тогда. — Пожалуй, ты права, — усмехнулся детектив. Ему нравились её истории о насыщенном прошлом. То, с каким увлечением она их рассказывала, казалось детективу очень необычным. А ещё он был рад, что она больше не грустит из-за ужасной ночной новости. В её жизни умерло уже слишком много людей. Эл не знал, как она с этим справлялась, но был готов помочь ей, если бы этого потребовали обстоятельства. Или если бы она сама попросила. Но это вряд ли бы случилось. Она никогда не просила помощи. Девочка снова принялась пить свой кофе, попутно поворачиваясь к следователям: — Господин Моги-сан, как идут дела в полиции? — Неважно, если честно, — резко помрачнел обычно молчаливый следователь. — Полиция Канто перестала интересоваться делом Киры. Фактически, она сдалась. Дело зашло в тупик и никто не знает, как продвинуться вперёд. — Это может быть отчасти нам на руку, — проговорила задумчиво Николь, немного раскачивая в руках чашку и наблюдая за движением горячего пара, устремляющегося ей в лицо. — Если вмешательство полиции станет минимальным, а в случае ЧП она поможет, то нам будет гораздо легче проводить расследование, согласитесь. — Мне нравится ход твоих мыслей, — одобрительно кивнул ей мужчина. Она растянула губы в улыбке, от чего следователи заметно повеселели. Детектива удивляла эта её способность поднимать людям настроение одним своим словом или жестом — сам он так не умел. Сказывалось продолжительное отсутствие социального взаимодействия. Но, в любом случае, его радовало, что в команде есть человек, который может всех подбодрить. Это придаёт дополнительный стимул для работы, что, конечно же, положительно сказывается на деятельности команды. — О чём задумался? — Девочка вывела детектива из “транса”. — О том, что рад, что у нас есть такой человек как ты. — Какой? — хитро прищурилась она. — Воодушевляющий, — подобрал правильное слово Эл, и девочка вновь светло улыбнулась. От её подавленного состояния и след простыл. Оставалось надеяться, что в ближайшее время так всё и останется. Ближе к вечеру, в комнате повисла такая тишина, что её не прерывало ничто абсолютно: следователи молча глядели в мониторы, детектив и девочка так же пытались рассмотреть хоть что-нибудь необычное в поведении заключённых. Наконец, Рюдзаки вернулся к микрофону Лайта и нажал на кнопку: — Лайт, прошла уже неделя с тех пор, как ты под стражей. Как себя чувствуешь? Юноша тяжело поднял голову и посмотрел прямо в камеру: — Знаю, я выгляжу довольно плохо, но это всё из-за глупой гордости. Так что... кажется, пришла пора от неё... отказаться. После этих слов одновременно произошло сразу несколько вещей: Николь вдруг негромко вскрикнула, вцепившись в свои колени, и замерла как статуя; Лайт снова опустил голову так, что волосы не позволяли понять выражение лица парня, а следователи как один принялись восклицать. По всей видимости, Лайт больше не был намерен говорить. Он словно потерял сознание или отключился. Эл непонимающе поочередно смотрел то на донельзя напрягшуюся Николь, то на окончательно поникшего Ягами. — Что? — спросил непонимающий ничего Эл у девочки, но она лишь покачала головой, уставившись на Ягами. Тот опять поднял голову и вдруг огляделся в камере так, словно видел это место впервые и не понимал, где находится. На его лице читался откровенный испуг, он нервно заговорил: — Рюдзаки, я знаю, что сам попросил тебя посадить меня сюда и признался в своей виновности, но теперь я понял, что все это совершенно бессмысленно, ведь я — НЕ КИРА! Выпусти меня! Эл на пару мгновений потерял дар речи, впрочем, как и все присутствующие. Он, непонимающе хлопая глазами, явно лихорадочно пытался понять, в чём дело. Потом всё же взял себя в руки и с расстановкой произнёс: — Я не могу сделать этого, потому что пообещал наблюдать за тобой до тех пор, пока я не буду уверен в твоей невиновности на сто процентов. — Но как я могу быть Кирой, если у меня даже нет воспоминаний об этом?! — Что, чёрт возьми, он несёт? — Аидзава был абсолютно шокирован поведением юноши. Мацуда выглядел крайне несчастным, не зная, как воспринимать такой поворот событий. Ещё какое-то время Эл и Лайт спорили. Детектив был непреклонен, поэтому Лайту пришлось оставить попытки переубедить его. Как только Лайт замолчал, Эл резко встал со своего места, засунул ступни в стоптанные кеды и направился к выходу из номера, не произнося ни слова и глубоко запихивая руки в карманы. Только спустя секунд пятнадцать после того, как за ним закрылась дверь, Николь вдруг будто очнулась и бросилась следом. В холле его нигде не было, поэтому она помчалась к лестничной площадке — и как раз вовремя, чтобы услышать хлопок двери, ведущей на крышу. Она взлетела вверх по лестнице, запоздало осознавая, что вышла из номера босиком. Но было некогда возвращаться за обувью, так что она продолжила свой путь. Тяжелая металлическая дверь еле поддавалась, и Николь пришлось навалиться на неё всем телом, чтобы отпереть. Её взору предстала просторная площадка, покрытая чем-то вроде темного плотного каркаса. У дальнего бортика, около четырёх футов в высоту, стоял Эл и глядел куда-то вдаль. Девочка осторожно ступила на холодный мокрый камень. Накрапывал промозглый дождь, поэтому она почти моментально замёрзла в своих коротких шортах и худи, но постаралась не обращать на это внимания и двинулась к детективу. Встав рядом с ним, она опёрлась локтями о бортик, чуть наклоняясь вперёд и не издавая ни звука. Какое-то время они так стояли, а потом Эл тихо заговорил: — Ничего не понимаю. Что происходит? Всё сказанное Лайтом — полный абсурд. Но почему звучит так правдоподобно? Николь немного помолчала, обдумывая наилучший вариант ответа, и наконец неуверенно сказала: — Когда он ответил на твой вопрос о своём состоянии, мне показалось, что что-то произошло. Прямо как с Мисой. Но более отчетливо ощутимое. Будто кто-то... исчез. Не откуда-то конкретно, а вообще. Возможно, Лайт, как и Миса, перестал быть Кирой? — Но ради чего тогда был весь тот спектакль, который он разыграл, чтобы сесть под стражу? Доказать свою невиновность? Он ведь прекрасно знал, что, после его ареста, преступники перестанут умирать, а, следовательно, никакого алиби Лайту его заключение не даёт. В таком случае, зачем всё это? — Не знаю, — вздохнула девочка. Она тоже не понимала мотивов Ягами. Дело опять зашло в очередной тупик. — Он действительно не сможет доказать свою невиновность, если преступники и дальше не будут умирать. А пока что все живы, точно с того дня, как Лайт сел в тюрьму. — Тогда это не имеет никакого смысла, если только это всё не входило в его план. Хотя для плана это слишком уж продуманно и изощренно, — детектив взглянул на девочку. Они оба уже промокли до нитки, но уходить пока не собирались. — Если, всё же, происходящее и правда часть его плана, тогда он по-настоящему безумен. — Как раз в духе Киры. Николь передернуло — то ли от холода, то ли от осознания сумасшествия Лайта. Внедриться в расследование по собственному делу, изловчаясь, обманывать группу профессиональных полицейских детективов и вообще всех окружающих, а потом ещё и самовольно сдаться и признаться в том, что убивал людей по “принуждению” — всё ради железного алиби. Неужели он готов зайти так далеко, чтобы добиться своего? Это страшно. Действительно страшно. — В любом случае, мы все равно не сможем узнать ни у Лайта, ни у Мисы об этом “плане”. Рюк тоже многое не рассказывает — из него сложно выбить информацию. — Тогда будем наблюдать за ними, нам больше ничего не остаётся. Детектив оглядел девочку с ног до головы. — Ты совсем замёрзла, пойдём назад. Николь молча последовала за детективом. Она никак не могла прийти в себя. Почему Лайт так сильно изменился? Неужели сила богов смерти способна так влиять на человека? Уму непостижимо. И ведь она почувствовала уход Рюка, как и уход синигами Мисы до этого. Только в этот раз сильнее. Будто какая-то ментальная часть её самой оторвалась и безвольно повисла. Очень странное чувство. И не понятно, почему это коснулось её, ведь девочка никакого отношения не имела к синигами и их силе. Дело в таблетках? Могут ли они создавать такую прочную связь человека с богами смерти? — Ай! — вскрикнула вдруг Николь, моментально рухнув на землю от щемящего нервного импульса. Пульсирующая жгучая боль в стопе. Дрожащими руками перевернула лодыжку ступней вверх. Прямо посередине, в своде стопы, застрял крупный острый кусок стекла бутылочно-зеленого цвета, по которому струилась ярко-алая кровь, смешиваясь с дождевой водой. Надо же так не заметить здоровенный осколок. Впрочем, в темноте она не видела почти ничего, а сейчас на улице как раз стояли беспросветные сумерки. Чёртово плохое зрение. Девочка с силой закусила губу, что совсем не помогло скрыть её болезненный стон. Она осторожно обхватила стекло пальцами и резким движением выдернула из ноги, сдавленно вскрикивая от боли. Кровь хлынула с ещё большей силой. Стекло явно задело сосуд. Эл протянул к ней руки, и она попыталась встать, но это было всё равно, что пытаться научить одноногого ходить — боль в ноге была совсем невыносимой, так что детектив присел на корточки рядом с девочкой и подхватил её на руки с такой лёгкостью, словно она ничего не весила. Она тут же зажала в ладонях раненую лодыжку, силясь остановить кровь рукавом кофты — тот сразу насквозь пропитался красной жидкостью, бесполезной тряпкой свисая с руки. Когда они спускались по лестнице, девочка заметила тонкий алый след, который она за ними оставляла капельками крови. Блинский. Эл ногой отпер дверь номера, которую девочка не закрыла до конца. Следователи, все, как один, повернулись к вошедшим. — Что случилось? — обеспокоенно спросил Мацуда, заметив вымазанную в крови белую кофту Рюдзаки. — Храбрый воин Дон Кихот был опасно ранен в схватке с противником, и верный Санчо Панса спешит унести своего соратника с поля боя, — торжественно изрекла Николь под неодобрительный взгляд Эл. Следователи недоуменно переглянулись, но детектив уже оставил девочку на постели в её комнате, закрывая за ними дверь. Прошёл в ванную, чем-то погремел и вернулся с бинтами и пузырьком. Присел рядом с Николь, взял её стопу в свои руки и без предупреждения полил щедро перекисью водорода. Девочка громко вскрикнула и отпихнула Эл от себя здоровой ногой. — Совсем рехнулся?! Больно же! — Нечего босиком гулять по крышам, — нахал и бровью не повёл. — Я за тобой пошла вообще-то. Николь насупилась, но всё-таки позволила детективу перемотать ступню сначала марлей, а потом эластичным бинтом так, чтобы свод стопы и часть щиколотки были прикрыты, а пятка осталась снаружи. Она бы и сама смогла так сделать. Но почему-то Эл не спрашивал у неё, что она смогла бы. Вот ведь гад, до сих пор же рана сильно саднит из-за грёбаной перекиси. — Я не просил идти за мной, — парировал детектив, выпуская из рук её раненую конечность и прослеживая её движение, пока девочка не скрестила ноги и руки и деланно нахмурилась, всем своим видом демонстрируя недовольство. Детектив никак на это не среагировал, только сейчас замечая кровавые пятна на своей мокрой от дождя белоснежной кофте. Потом поглядел на Николь, которая принялась выжимать рукав худи прямо на пол — большая лужа крови, смешанной с дождевой водой, моментально образовалась у подножия кровати девочки. Она болезненно поморщилась. — Кошмар, — пробормотала она и прошлепала в ванную за полотенцем, сильно прихрамывая на левую ногу. Бросила одно на залитый кровью пол, а другое подала детективу. Эл накинул его себе на голову и ничего больше не предпринимал, продолжая глазеть на девочку. Она силилась сохранить угрюмое выражение лица, но не смогла сдержать хихиканье. Картина её умиляла. Зачем он такой дурацкий? Протянула руки и взъерошила его волосы полотенцем, насухо их вытирая. Детектив потряс головой как щенок, обрызгав девочку прохладными дождевыми капельками, и она засмеялась. Совсем тихий, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами, он напоминал хмурого недовольного совёнка, и это сравнение показалось девочке крайне очаровательным. Она забрала у него полотенце и принялась промакивать свои волосы, которые мгновенно начали сильно виться от влажности. — Ты можешь оставить свою кофту здесь, и я выведу кровь, — предложила она Рюдзаки. Все-таки это была её кровь. Зря она потащилась без обуви. И ведь теперь даже свои утренние стойки не получится сделать. Идиотка. Эл послушно стянул с себя кофту и подал ей. Кажется, ему было вполне комфортно. Девочка отложила кофту в сторону и оглядела детектива снизу вверх. — Надо же, ты почти такой же худой, как и я, — заметила Николь, приподнимая свитер так, чтобы её живот было видно, и ткнула пальцем себе в левое ребро. — Видишь? А ещё мне что-то говоришь. Эл по-прежнему молчал, глядя на то место, куда она указала, и, кажется, совсем уйдя в себя. Ей не очень нравилось, когда он так делал, потому что в этом случае было крайне трудно достучаться до него и вернуть в реальность. Он словно в наваждении дотронулся до того же ребра, что и девочка, и небольно царапнул кожу ногтем. Она отстранилась, отпуская края кофты, но детектив ничуть не смутился. Он уставился на неё во все глаза, и девочка тоже принялась его разглядывать. Его кожа казалась бледнее, чем её. Неудивительно. Ей тоже не хватало всяких природных микроэлементов, но она всё же довольно часто бывала на улице, а Эл почти никогда не выходил за пределы номеров. Только чтобы сесть в автомобиль и переехать в очередной отель, или в университет, что тоже случалось крайне редко, а сейчас, само собой, и вовсе прекратилось. Несмотря на кажущуюся слабость, тело Эл состояло из мышц и спрятавшихся лишь частично за ними костей. Ей нравилась болезненная бледность Рюдзаки. Нравились насыщенно-синие вены, ветвящиеся по рукам, узелками завязывающиеся на запястьях и переходящие в тонкие выступающие косточки, а потом расходящиеся на кисти пятью фалангами длинных пальцев. Она находила в этом свою... эстетическую составляющую. Наверное, это было глупо. Наверное, она и сама была глупой. Или странной. Или и то, и другое. Она заметила, что Эл тоже её разглядывает, почти оценивающе, будто впервые видел. — О чём ты думаешь? — спросила она с улыбкой у детектива. Он сам всегда задавал ей этот вопрос, так что сейчас настала её очередь. — Думаю, что ты красивая, — сказал спокойно Эл, глядя, кажется, прямо ей в душу. Внутри желудок сделал сальто-мортале. Боже. Зачем. Зачем он такой честный. Зачем такой прямолинейный. Зачем говорит об этом сейчас, когда она не готова отвечать. Да и что ей ответить? Она не далее как пару дней назад думала ровно о том же в его отношении. Но, несмотря на свою показную уверенность, она бы в жизни не осмелилась признаться кому-то в этих мыслях. Она даже себе не могла признаться в подобных мыслях, что уж говорить о других. А он мог. Вот так просто взять и сказать. Разумеется, она не впервые слышала такие слова в свой адрес. Как модель, она часто получала комплименты от фотографов, стилистов или от парней на вечеринках (а иногда и от девушек). Но... это всё было таким далеким. Таким... другим. Словно ненастоящее. А вот слышать подобное от этого человека... Это было чем-то почти невозможным. Не то чтобы Эл имел ограниченный эмоциональный диапазон или что-то в этом роде. Просто... она уже рассуждала на эту тему и думала, что его такие вещи не заботят. Или он просто их не замечает. Или они не несут для него практической ценности, поэтому он о них и не думает. Но теперь... Она не понимала своих чувств. Ей однозначно было жутко приятно слышать про себя такое. Но тут было что-то ещё. Что-то, что немного напоминало ей лихорадочную эйфорию и чувство безграничной легкости от принятия психотропных. И когда ещё выкуриваешь с десяток Capitan Black Cherries. И шлифуешь в конце черничным энергетиком с водкой. Кажется, у неё проблемы с аналогиями. В любом случае, чувство было таким приятным и смутно знакомым, и в то же время совершенно новым и не поддающимся объяснению. Она молчала уже очень долго, так и не придумав адекватного ответа. Эл, кажется, и вовсе не ждал, что она скажет что-нибудь, только продолжал выжигать в ней каждый миллиметр кожи своими чёрными, полыхающими ярким огнём, глазами. Нет, только не смущение. Ещё чего не хватало. Пора прекращать. Иначе она не выдержит и сделает что-нибудь... очень тупое. Феерически тупое. Даже предполагать не хочется. Она резко поднялась с кровати и принялась рыться в шкафу. Нашла очередной бордовый свитер и поспешила скрыться в ванной. Быстро сменила одежду, бросив окровавленный худи в корзину для белья. Потом постирает. Облокотилась о края раковины и взглянула на своё отражение. Бледное, какое-то даже жалкое. Вечное страдание на лице, словно страдание — единственная эмоция, которую она умела изображать. Постаралась стереть это с лица. Не получилось. Глубоко вздохнула. Всё нормально. Нормально. Наваждение. Такое часто с ней случается. От голода. Только от этого. Вернулась в комнату. Детектив сидел ровно в той же позе, в какой девочка его оставила. Иногда казалось, что он совсем неживой, если его не тормошить время от времени. — Пойдём к остальным, — как можно более непринужденно сказала она ему в спину. — Заварю нам чай. Рюдзаки обернулся на её голос и кивнул. И она поспешила убраться прочь из этой дурманяще-туманящей разум атмосферы, в которую они погрузились. Детектив, наконец, оделся — точно такая же белая кофта, ничего удивительного. Девочка принесла всем по чашке горячего чая. Насколько она могла судить, это был цейлонский чёрный с палочкой корицы. Прямиком из Шри-Ланки. Волшебный аромат. Так как Ватари всё ещё находился в больнице в немного нестабильном состоянии, хоть уже и шёл на поправку, девочка заменяла его во всяких бытовых делах. Она и не предполагала, что на плечах пожилого мужчины лежит такое огромное количество обязанностей. Николь пообещала себе помогать Ватари чем сможет, когда он, наконец, вернётся к ним. Уселась рядом с детективом, и они уже привычно уставились в экраны в надежде увидеть хоть какую-то новую зацепку. В скором времени, однако, она вновь принялась обдумывать сказанное ей Эл в её комнате. Почему-то её посетило смутное ощущение, что друзья не должны вести себя подобным образом. И она надеялась разобраться в собственных ощущениях, что, впрочем, было довольно пустой тратой времени.
