L is for Life

      Пошла третья неделя заключения Лайта, когда обнаружилось, что преступники снова умирают. Было принято решение Лайту об этом не говорить — Эл ждал, когда Ягами, наконец, расколется. Но тот упорно стоял на своём: всё твердил, что его заключение — ошибка, что он не Кира, и они впустую тратят время.       Ещё через несколько дней Рюдзаки, всю ночь обдумывая какую-то мысль, отправил сообщение Дому Вамми в Винчестер, точнее, заместителю основателя приюта (Ватари) Роджеру.       Николь это имя показалась чересчур “британским”.       Эл хотел побеседовать с некоторыми детьми из приюта, и заместитель согласился. Так что следующей ночью, пока Мацуда с Аидзавой остались наблюдать за заключёнными, Рюдзаки ушёл с ноутбуком в другую комнату — ту самую, где проводил допрос Николь.       Он позволил девочке поприсутствовать, при условии, что она не будет мешать. Ей и в голову такое бы не пришло — очень уж хотелось поглядеть на приют, в котором вырос Эл.       Сейчас в Японии было уже за полночь, а по Гринвичу как раз полдень, так что проблем со временем не должно было возникнуть.       Конечно, Эл, как обычно, не показывал лицо — только витиеватые инициалы на белом фоне.       Конфиденциальность никто не отменял.       На экране Николь увидела кучку детей, усевшихся прямо на полу и с восторгом глядевших на Эл. Точнее, на то, что олицетворяло L в их глазах. По реакции детей Николь поняла, что это был далеко не первый раз, когда детектив общается с воспитанниками Вамми-Хаус.       Наверное, это полезно для них — говорить с человеком такого масштаба. Ведь в этом приюте находятся исключительно одаренные дети. Интересно, они все с рождения одарены, или сам Дом делает их такими? Наверное, по-разному.       Дети однозначно восхищались L. Он, должно быть, был для них чем-то вроде примера для подражания, или даже кумира.       Наперебой задавали вопросы. Эл, тщательно подбирая слова, спокойно отвечал на каждый.       Только двое мальчиков, казалось, почти не были заинтересованы в происходящем. Один стоял, опершись о стену, и грыз шоколадку, откусывая, прямо как Рюдзаки, от целой плитки. У мальчика были блондинистые волосы с рыжинцой, и из-за очень субтильного телосложения и некоторой надменности в позе он немного напоминал девчонку.       Второй мальчик, сидевший поодаль от остальных, крутил в руках кубик Рубика. Рядом с ним лежали ещё несколько таких, уже собранных. Сам мальчик резко выделялся среди других детей: волосы такие пепельные, словно седые, белоснежная рубашка, которая явно была ему велика, светло-серые штаны. Он был так похож на Эл, что, если бы Николь плохо знала детектива, подумала бы, что светлый мальчик — его сын. Сходство было прямо-таки удивительным.       Но вдруг девочка, сидящая впереди всей группы, спросила:       — Эл, скажи, а есть ли что-то, в чём ты не очень хорош? Или, может, что-то, чего ты боишься?       — Что-то, чего я боюсь... — с расстановкой задумчиво протянул Эл, почесывая подбородок, явно намеренно игнорируя первый вопрос. Николь захотелось пошутить по поводу его самоуверенности, но желание услышать о страхах детектива было в разы сильнее желания язвить, так что она решила промолчать.       — Да ладно, Эл ничего не боится! — уверенно проговорил темноволосый мальчик, сидящий справа от девочки.       — ... я полагаю, монстров, — наконец ответил Рюдзаки. Дети рассмеялись. Должно быть, они решили, что он просто шутит.       — Я тоже, я тоже! — восклицала девочка, задавшая вопрос.       — Перестань, Темми, ты совсем не похожа на Эл! — раздраженно прервал её тот же мальчик.       — На самом деле, — услышав это, дети тут же замолкли, и, как один, обратились в слух, а парнишка у стены даже перестал жевать шоколад, — на свете очень много разных видов монстров.       — Монстры, скрывающие своё истинное лицо, что создаёт одни лишь проблемы.       Монстры, похищающие детей.       Монстры, разрушающие мечты.       Монстры, высасывающие кровь.       И... монстры, которые всегда лгут, — “белый” мальчик замер как вкопанный с кубиком Рубика в руках, и теперь вместе с остальными напряжённо вслушивался в речь детектива.       — Монстры-лжецы по-настоящему ужасны, они намного хитрее остальных монстров.       Они притворяются людьми, не имея ни малейшего понятия о человеческом сердце.       Они питаются, хотя никогда не испытывали чувства голода.       Они учатся, и при этом никак не заинтересованы в изучении нового.       Они ищут дружбы, но даже не представляют каково это — любить.       Эл немного помолчал, словно собирался с мыслями. Глаза-червоточины блуждали по пространству в поисках того, за что бы зацепиться, как если бы без этой своеобразной “опоры” Рюдзаки не смог бы продолжить свою речь. Когда его взгляд уткнулся в донельзя серьезную девочку, детектив словно весь замер на мгновение. Даже дыхание задержал. Она немного наклонила голову к плечу, и Рюдзаки, моргнув, снова заговорил, больше не глядя в сторону Николь.       — Если бы мне пришлось столкнуться с подобным монстром, я бы предпочёл быть съеденным им.       — Ведь правда в том, что я и есть тот монстр.       Дети наперебой снова начали закидывать Эл всё большим количеством вопросов, а Николь поражённо всматривалась в спокойный профиль детектива, не в силах шевельнуться.       То, что он сейчас сказал... было таким откровением, что дети, скорее всего, даже не поняли этого.       Но не Николь. Она поняла. И она была абсолютно обескуражена.       Эл никогда не говорил о своих страхах. И, как оказалось, больше всего на свете он боится тех, кто врёт. Он считает себя самого лгуном.       Он боится... себя?       Когда-то, в начале их знакомства, Николь постоянно ловила себя на мысли, что не знает, чего ей ожидать от Эл. А вдруг он тоже не знает, чего от себя ожидать? Тогда его страх, пожалуй, оправдан. Но он сказал: „Я и есть тот монстр”. Монстр? Глупости!       Девочка не заметила, как Рюдзаки отключился от камеры и захлопнул крышку ноутбука. Повернулся к ней. Она глядела на него и не понимала, почему этот человек считает себя лжецом.       — Ты боишься себя? — тихо спросила она.       Внимательные чёрные зрачки следили за ней неотрывно. Возможно, он не захочет отвечать на этот вопрос. Тогда она не будет давить.       Но он ответил:       — В какой-то степени.       — Ты не прав, Эл.       — Думаешь?       — Ты не лжец.       — Увы, это действительно так, — сузил глаза он, склоняя голову вбок.       — Ты рассказал о своём страхе только что. Это было честно, да?       Детектив вздохнул.       — Исключение из правил не может стать закономерностью. Я лгал намного чаще в своей жизни, чем говорил правду.       — Но это не ложь! А если и ложь, то ради дела! Твоя работа напрямую зависит от твоих слов. Ты не можешь раскрывать все свои карты.       — Это не оправдание, — уже настойчивее отрезал он — не злился, напротив, кажется, был крайне подавлен. Или даже не так. Разочарован?       — Любая ложь, вне зависимости от того, сказана ли она с благими намерениями или нет, остаётся ложью. Как далеко я могу зайти, распространяя ложь повсюду? Я не знаю. Я не знаю своих пределов. Я не знаю, смогу ли однажды остановиться. И это страшит меня больше всего. Ты понимаешь?       — Абсолютно.       Она подумала, стоит ли говорить то, что пришло на ум. Ей очень хотелось как-нибудь облегчить его... боль? Это приносило ему боль?       Он считал себя монстром.       Он боялся себя.       И таких же лжецов, как и он.       Он сравнивает себя с лжецами?       С лицемерами, с подлецами?       С Кирой?       Скорее всего, сравнивает.       Возможно, он даже считает себя хуже их всех. Но это и доказывает его неправоту! Ведь настоящий преступник никогда не жалеет о содеянном, не жалеет о методах, которыми руководствуется при совершении преступления. Не осознаёт, что творит.       А Эл не такой. Его мучает мысль о том, что приходится лгать.       Совесть?       Не понятно.       Николь сильно ошибалась, полагая, что детективу нет дела до того, нарушает ли он закон, когда делает свою работу. Теперь всё стало понятно.       Ему есть дело.       И ещё какое.       Вдруг, он каждый раз, когда приходится преступать закон и поступаться своими моральными принципами, чувствует себя монстром? Господи, если это так... Это же ужасно!       — Я ведь тоже лжец, — она решила, что пора рассказать об этом. Если Рюдзаки это хоть немного поможет, то значит, она сделала правильный выбор. Детектив нахмурился, вглядываясь в лицо девочки.       — С самого начала, с того самого дня, как приняла решение менять свою жизнь. Она вся построена на лжи. Николь Декорио — одна большая ложь. „Конечно, я взрослая, мне девятнадцать, так что могу работать у вас ночью”, „Конечно, я ем, не волнуйтесь, я просто худая от природы — повезло с генетикой”, „Конечно, я — итальянка, могу подписать контракт, посмотрите на мой паспорт”, „Танцевать в вашем клубе? Конечно, у меня опыт работы в подобной сфере пять лет, вот моё официальное резюме”, „Конечно, Николь — моё настоящее имя, взгляните в мои документы” — и коронное: „Конечно, клиент распускал руки, но это ничего, меня всё полностью устраивает, я в порядке”.       — Видишь? Профессиональный лжец, вот кто я. Мы друг от друга не далеко ушли. Хотя, конечно, моя ложь не сопоставима с твоей по масштабам, ты, всё-таки, известный во всем мире человек, а я — просто модель. Но, как ты и сам сказал, ложь — в любом случае остаётся ложью. Так что, выходит, монстры — мы оба.       Рюдзаки молча глядел на неё, глубоко задумавшись. Она решила не мешать его размышлениям.       Вынула из-за пазухи зажигалку. Щелчок.       Пламя опалило табак.       Затяжка.       Выдох. Медленная прокрутка...       Вспомнила тот день, когда решила стать Николь Декорио.       Тогда всё изменилось. Так разительно, так быстро.       Двадцать восьмое февраля две тысячи пятого года. Она, полная надежд и вдохновения, буквально летит по школе в своём белом платьице навстречу... поражению.       Сокрушительному.       Но она не сдалась тогда. Она своими собственными руками разрушила всё, что так долго и упорно выстраивала на протяжении тринадцати лет. И осталась одна посреди выжженной пустынной прерии — девственно-чистой, и совсем неблагодатной для новых посевов.       Несмотря на это, у неё получилось. Получилось заново вырастить дерево, которое и стало впоследствии Николь Декорио. Она сама себя создала. С того самого пресловутого чистого листа. И это было самым правильным поступком в её жизни.       Она не жалела.       Ни единого раза не жалела, что решила кардинально измениться в тот грёбаный день.       — А чего боишься ты? — выдернул её из собственных размышлений глубокий голос Эл.       Подняла на него взгляд. Проницательные глаза проникали под кожу, прорезали насквозь её разум. Нет. Это только так кажется. Это он хочет, чтобы она так думала. Он имеет порой слишком большую власть над её мыслями. Над ней самой.       Слишком большую.       Вопрос, на самом деле, поставил её в тупик. Не потому, что она не боялась ничего. Конечно нет. Просто... об этом не так уж часто задумываешься.       Эдакая пассивная мысль.       Приходит в голову раз в полгода, и так же быстро ускользает — не успеешь и обдумать её получше.       Наверное, у неё есть только один, самый большой страх.       Глупый.       Такой, девчачий.       Ей было немного совестно за то, что он настолько примитивный.       Она не представляла, как трудно в этом признаваться кому-то, кроме себя. Себе — и то было трудно признаться.       — Наверное, боюсь влюбиться.       Он никак не отреагировал на эту реплику, и Николь продолжила:       — Влюбиться, и понять, что не в того человека. Но... меня страшит не отказ. Мне страшно от того, что моя... мои чувства окажутся растраченными впустую, окажутся ненужными. Что я окажусь ненужной.       — Это как... как моя любовь к родителям. Несмотря на то, что они оба всегда считали меня чем-то вроде помехи, занимающей место в их доме, я всё равно их любила. Но это было болезненно. Забавно, ведь обычно родители больше любят своих детей. А со мной было не так.       — Или тот мальчик, в которого я была влюблена семь лет подряд. Я просто... просто думала, что, наверное, это окупится. Но я ошиблась.       — Я любила Ви. Сильнее всех на свете. Но и она тоже исчезла из моей жизни. Так что больше всего я боюсь опять влюбиться. Потому что это будет равносильно тому, что я специально заберусь повыше, чтоб падать было больнее. Не хочу. Это слишком... слишком.       Помолчали.       Она очень надеялась на то, что Эл понял её мысль. Всё же он человек, как бы ни старался это скрыть, а значит, даже ему не чужды чувства. Интересно, он был влюблён когда-нибудь?       Наверное, нет.       Вряд ли у него было на это время. Время на чувства.       Время на то, чтобы просто побыть немного человеком.       Надо же.       Дикость.       — Мне показалось, — Николь прервала затянувшееся, но, на удивление, вполне комфортное молчание, мысленно возвращаясь к воспитанникам Вамми-Хаус, — или среди детей, с которыми ты говорил, были двое мальчиков, очень непохожих на остальных?       Рюдзаки прищурился, вглядываясь в её лицо. Потом слегка улыбнулся, подтверждая её догадку.       — Верно. Они единственные не задали ни одного вопроса. И никогда не задают. Я подумываю сделать их наследниками имени L, в случае, если я умру раньше, чем закончу дело Киры. А даже если закончу сам, рано или поздно, я всё равно погибну, и мне нужно быть уверенным в том, что L продолжит бороться с преступностью.       — Да, это очень предусмотрительно с твоей стороны. Ты выбрал их только из-за того, что они ни о чём не спрашивали?       — Не только, — детектив поднялся с места и прошёл к серванту, копаясь в ящиках.       Вытащил пачку разноцветных мармеладных мишек и зашуршал упаковкой. Высыпал всё содержимое пакета на кофейный столик и принялся раскладывать мармелад по цветам, усаживаясь обратно в кресло.       — Они оба показывают исключительные результаты на занятиях. Ниа, тот, что собирал кубик, имеет феноменальную память и аналитические способности. Правда, он несколько асоциален, что, в общем-то, не особо мешает ему, как мне кажется. Когда он только поступил в Дом Вамми, то вовсе не говорил ни слова. Сейчас же всё наладилось в этом плане.       — Всё детство он провёл в небольшом поселении в Таиланде, и когда над деревней нависла угроза биологического радиоактивного вируса, то жители этой местности массово скончались от внешних ожогов, вызванных вирусом. Все, кроме этого мальчика. У него был иммунитет к вирусу, и нам до сих пор не удалось выяснить, как такое возможно. Нашему агенту удалось его спасти и прислать к нам. А когда обнаружилось, что мальчик — математический гений, было решено оставить его в Вамми-Хаус.       — А тот, который стоял у стены?       — Это Мелло, вы с ним ровесники. Крайне эксцентричен и импульсивен, судя по рассказам Роджера, но обладает весьма выдающимся интеллектом и способностью оперативно действовать, хоть и чересчур самоуверенно.       — Поначалу, я остановил выбор только на Ниа, потому как именно он демонстрирует абсолютную устойчивость к внешним раздражителям и умение разрабатывать реалистичные детализированные планы, что важно для детектива. К тому же, насколько мне известно, эти мальчики находятся в довольно натянутых отношениях. И всё же я думаю, что, если у них получится сработаться, это будет отличным продолжением дела L.       — Ого, — протянула Николь, обдумывая всё услышанное.       Она не могла не провести аналогию: Ниа — Мелло и Эл — Лайт.       Конечно, Лайт — преступник, погубивший тысячи жизней, но ведь если представить, что Лайт никогда не был Кирой, то как раз получится, что они с Эл, несмотря на большую разницу в характерах, очень подходят друг другу.       Так же, как эти Мелло и Ниа.       Так же, как Инь и Ян.       Да, она всегда всё сводила к этому — так проще понимать людей. По крайней мере, ей так казалось.       — Ты всё продумал, надо же.       — Это одна из тех вещей, о которых надо думать наперёд. Моя работа сопряжена с постоянным риском, я не могу рассчитывать на себя в полной мере.       — Да, в этом есть смысл, — согласилась Николь. — Ты намерен ввести их в курс дела? Может, они могли бы помочь нам с расследованием?       — Не думаю, что в этом есть необходимость, — Эл снял с каждой одноцветной башенки по одной мармеладке и горстью запустил их в рот. — Мне кажется, мы вполне сможем справиться без посторонней помощи. На данном этапе, по крайней мере.       Ах, вот оно что. Упрямится. Хочет во всем разобраться сам. Что ж, это было знакомо девочке. Она тоже терпеть не могла, когда кто-то пытался навязать ей свои “услуги”. Всегда предпочитала действовать самостоятельно. И Эл был таким.       Вспомнить хотя бы их первую встречу. Он ведь сам отправился выполнять задание, потому что ряд агентов ФБР не справились. Привык полагаться на себя. Да, это было ей знакомо.       И всё же...       — Они могли бы подкинуть нам идей для дальнейших действий. — Она не надеялась на согласие детектива. Но хотя бы посеять крохи сомнений в его голове по поводу того, что нужно всегда действовать исключительно самостоятельно — этого вполне можно добиться сейчас. — Свежий взгляд на ситуацию не будет лишним, как считаешь?       Эл, кажется, ненадолго задумался, но предпочел промолчать. Не сопротивляется — уже прогресс. Ладно.       — Но что же с Лайтом? Он вряд ли теперь расколется. — Она перевела тему в надежде, что детектив станет более сговорчив.       — У меня есть одна идея. Но пока я хочу ещё немного понаблюдать за ним, — Рюдзаки собрал рассортированные мармеладки обратно в одну кучу, затолкал в пакет и вновь поднялся, направляясь назад в гостиную. — Вряд ли это к чему-то приведёт, но мне нужно удостовериться.       — А что за идея? — поинтересовалась идущая за детективом девочка.       — О, это будет крайне зрелищно.

***

      Он оторвался от созерцания заключённых, когда почувствовал насыщенный запах готовящихся овощей откуда-то с кухни. Кажется, надо сделать небольшой перерыв.       Возле плиты стояла Николь и нарезала большущим ножом — кажется, вдвое крупнее её самой — не менее большую тыкву.       — Что делаешь? — спросил Рюдзаки, усаживаясь с ногами на стул.       — Крем-суп. Ватари выпишут из больницы сегодня вечером, и ему нужно реабилитироваться после приступа, а твои сладости в его рацион не должны входить. — Она отправила кусочки ярко-оранжевой тыквы в кастрюлю с кипящей водой. Почистила луковицу. Взяла из ящика деревянную лопатку, зажала между зубами и принялась крупно резать лук.       — Зачем лопатка? — поинтересовался Эл.       Она вместо ответа подняла ладонь, как бы говоря ему немного подождать. Лук тоже полетел в кастрюлю.       — Чтобы не разрыдаться тут от эфирных масел, — наконец ответила она, споласкивая лопатку в раковине. — В Италии научилась.       Потом принялась за морковь, кабачок и картофель. Когда все овощи оказались в кастрюле, она достала из холодильника пучок зеленого базилика и несколько веточек розмарина, орегано и мяты. Зелень промыла, базилик и мяту мелко нашинковала, с розмарина и орегано ножом ободрала листья, кидая всё это в кастрюлю и окончательно накрывая её крышкой.       Потом поставила греться чайник и присела рядом с Эл.       — Кто-нибудь сказал что-то новое? — спросила Николь, имея в виду троих заключённых.       — Нет. Лайт всё так же периодически принимается убеждать меня, что его надо выпустить. Аманэ Миса просит встречи с ним, а господин Ягами совсем поник, и ничего не говорит.       Николь ненадолго задумалась, забавно скосив губы на одну сторону лица, а потом ободряюще произнесла:       — Зато теперь ни Лайт, ни Миса не Киры.       Он подозрительно покосился на девочку:       — Зато?       — Да. В каждой ситуации надо находить что-нибудь, что можно использовать как утешительный фактор, даже самая глупая мелочь подойдёт.       — Такой логикой руководствуются оптимисты. Ты разве оптимистка?       — Ни в коем случае. Оптимизм — это недостаток информации. А то, о чём я говорю, я называю «политика “зато”». Что, никогда о таком не слышал? — добавила она, видя всё такое же недоуменное выражение на лице детектива. Он помотал головой.       — Ну вот смотри, допустим, ты упал с велосипеда и рассек руку об осколок стеклянной бутылки. Больно, кровь, все дела. Зато... когда рана затянулась, остался прикольный шрам в виде змейки!       — Мне кажется, это довольно сомнительная стратегия, — признался Эл, наклоняя голову вбок.       — Возможно, но зато это очень помогает, когда хочется окончательно опустить руки и впасть в отчаяние, — парировала девочка, нахально дёрнув бровями и возвращаясь к плите. — Мне всегда помогало.       Она залезла на кухонную панель, доставая небольшой автоматический блендер из верхнего ящика. Послышался дребезжащий звук, и уже через пару минут в кастрюле красовался оранжевый как летнее солнце суп. Достала из холодильника бутылку молока и налила немного в кастрюлю, тщательно перемешивая с горячим овощным пюре и накрывая суп крышкой.       Заварила чай и подала одну чашку детективу. Классический матча, терпкий и свежий, с ноткой цитрусовых, преимущественно лайм. Как раз им не помешает взбодриться.       Молча принялись пить из своих чашек. Эл подумал, что, возможно, в свете последних непрекращающихся неутешительных событий, эта «политика “зато”» — не такая уж плохая идея.

***

      Когда с момента заключения Лайта прошло ровно пятьдесят дней, Эл всё же решил воплотить свою “зрелищную” идею в жизнь, ибо дольше держать заключённых было попросту бессмысленно.       Как оказалось, Соитиро, освобождённый накануне, должен был изобразить разочарованного отца, верного, до последнего, закону, справедливости и L, и сделать вид, что готов лично отправить Лайта на тот свет.       Суть заключалась в том, чтобы посмотреть, попробует ли Лайт, повергнутый в ужас от потенциально возможной экзекуции собственным отцом, убить того.       Но Николь почему-то была уверена, что Лайт не сделает этого. Просто потому, что он больше не являлся Кирой, ведь синигами девочка так и не видела после “возвращения” Лайта из Кира-режима.       Интуиция не подвела — Лайт, да и Миса заодно, были шокированы и крайне напуганы ситуацией. Но не более того. Так что Рюдзаки пришлось признать, что оба действительно не Киры.       После возвращения в номер Соитиро с ребятами, Эл наконец разрешил Николь выйти при Лайте и всё объяснить.       Сказать, что Лайт был удивлён — ничего не сказать. Хотя, спустя какое-то время, он упрямо заявил, что подозревал Николь в чём-то подобном.       Миса же очень обрадовалась встрече с девочкой, учитывая, что узнала в ней „ту самую милашку в очаровательном пиджаке с модного показа осенью две тысячи пятого”.       О да, это был тот самый фэшн-уик в Милане. Тогда ей надо было пройтись по подиуму в огромном длинном пиджаке с наплечниками в сочетании с кожаными ботфортами на шпильке. Она выглядела как маленький ребёнок, утащивший у отца-военного его обмундирование и у матери зимние сапоги.       В модельном бизнесе это называли “высокая мода”, хотя высокие в ней были только каблуки сапог.       Эл сообщил команде, что отныне Лайт будет находиться с ним на постоянной основе, и, в качестве подтверждения своих слов, прицепил Ягами к себе наручниками с длинной цепью.       Миса была крайне расстроена таким обстоятельством. Лайт пытался её успокоить:       — Миса, перестань. Это для дела.       — Лайт прав, — согласился Эл.       — И что, прикажешь нам у тебя на глазах целоваться что ли?!       — Мне всё равно, чем вы будете заниматься, но, очевидно, да, я буду это видеть.       — Извращенец! — воскликнула Миса. — Никки, он всегда был таким извращенцем?       Все трое перевели взгляд на девочку, устроившуюся на диване между шефом Ягами и Аидзавой.       Николь, усмехнувшись, пожала плечами. Её забавляла эта ситуация, хотя следователи, напротив, совсем не были в восторге.       В итоге Мису спровадили в другую комнату под громкие протесты с её стороны.       — Рюдзаки, а нам обязательно переезжать с места на место каждый раз? — посетовал Лайт, хотя вопрос был вполне резонный.       — М-м-м... да, я уже подумал над этим. — Эл потащил Лайта за собой к компьютеру, и остальные члены команды сгрудились вокруг ребят.       — Как только я встретился с господином Ягами и остальными, то начал строительство... хм... здания, которое впоследствии могло бы стать нашей постоянной штаб-квартирой. Через пару дней как раз всё будет готово. Так, где же оно... — покопался в документах на рабочем столе.       — А, вот, — нажал на кнопку ввода, и на экране показалась объемная проекция высокого небоскрёба. — Двадцать три этажа над землёй, и два под ней, отражающая непрозрачная поверхность здания, две вертолётных площадки на крыше.       Николь присвистнула. Мацуда с Лайтом тоже были под впечатлением. На вопрос Мацуды о том, откуда у Эл столько денег, тот расплывчато ушёл от ответа, уверяя всех, что сделает что угодно ради успешного завершения дела Киры.       Таким образом, преисполненная вдохновения и желания работать, команда расследования, спустя несколько дней, окончательно переместилась в новый штаб.       Мужчины тащили кучу вещей за собой, Эл отдавал распоряжения вернувшемуся наконец из больницы Ватари, а Миса с Николь просто радовались происходящему.       Девочка была на удивление в хорошем расположении духа.       Зайдя в здание, она восторженно пискнула и понеслась вверх по лестнице под неодобрительный оклик Эл:       — Если ты потеряешься, мы не будем тебя искать.       — Как скажешь, папочка! — засмеялась в ответ Николь и была такова.       Миса волочилась рядом с Лайтом, щебеча о том, как они будут устраивать свидания. Ягами делал вид, что не слушает её болтовню.       В итоге было решено отвести Мисе целый этаж, чтобы та лишний раз не возмущалась и не маячила перед глазами. Следователи остановились на этаж выше, а Николь выбрала комнату, смежную с основной, где расположились мониторы и остальная техника. Она впервые жила в таком огромном пространстве, и это её чрезвычайно радовало.       Через неделю, когда всё окончательно обустроились, состоялось первое официальное свидание Мисы и Лайта.       „Худшее свидание на свете!”, — как прокомментировала это сама Аманэ.       — О, не обращайте на нас внимания, — простодушно сказал ей Эл, чем, кажется, ещё больше разозлил блондинку.       Они сидели вчетвером: расслабленная Николь с гневной Мисой на одном диване, и скучающий Лайт с крайне молчаливым в последние дни Рюдзаки на диване напротив.       Эл и впрямь был не похож на себя.       Кажется, после того, как ему пришлось признать, что ни Лайт, ни Миса не могут физически быть Кирами, детектив впал в уныние.       Николь никогда не думала, что такие люди как Эл подвержены всякого рода депрессиям. Но, видимо, у всех есть пределы.       Поэтому сейчас Эл просто жевал пирожное и демонстрировал полное “отсутствие присутствия”.       В какой-то момент Лайту это надоело, и он решил поговорить с детективом начистоту. В своей обычной прямолинейной манере Эл признал, что действительно хотел, чтобы Лайт оказался Кирой.       Завязалась потасовка.       Николь заметно оживилась. Наконец-то началось хоть что-то интересное. Хотелось встать на стол и скандировать как болельщик на бойцовском поединке: „Давай, Эл, вмажь ему хорошенько!”       Но это было бы, наверное, чересчур.       И хотя Николь очень веселила ситуация, пора было разнимать парней, иначе они серьёзно покалечили бы друг друга.       На помощь пришёл, как ни странно, Мацуда, позвонивший им в комнату.       Помещение было оснащено камерами, так что из основного наблюдательного пункта следователи могли следить за происходящим.       Эл по-паучьи присел к аппарату, держа трубку в пальцах. С минуту послушав молодого детектива, Рюдзаки бросил трубку, недовольно бурча:       — Мацуда как всегда болтает о глупостях.       — Да, это он мастер, — легко согласился Лайт.       — Мацу, не слушай их, ты отличный парень! — крикнула Николь в пространство. Ей не нравилось, что команда, во главе с Эл, пренебрегает молодым человеком. Детектив мрачно поглядел на девочку, но ничего не сказал.       По прошествии нескольких дней, Миса решила вернуться к работе, поэтому теперь иногда пропадала часами на съемках в сопровождении новоявленного менеджера-телохранителя в лице Мацуды.       Сегодня Николь решила заняться учёбой.       Так как она до сих пор являлась студенткой университета, то хотя бы время от времени приходилось делать какие-то работы, чтобы не отчислили. Мало ли, ещё понадобится вернуться в ВУЗ.       И вот сегодня она плотно засела за книги.       Нужно было проанализировать часть “Записок от скуки” Ёсиды Кэнко и перевести их с японского языка на английский. Четырнадцатый век, период Муромати.       Литература древней Японии ей определенно нравилась. Необычайно глубокая дисциплина.       Девочка уже несколько часов потратила на это задание и почти закончила. Наткнулась на иероглиф, значения которого никак не могла понять. За то время, что она прожила в этой стране, ей наконец-то удалось раскусить логику японского языка, но, хоть она и очень старалась, запомнить абсолютно все символы было выше её возможностей — их было около пятидесяти тысяч, благо в повседневности используется раз в десять меньше.       Девочка огляделась по сторонам и очень удивилась, обнаружив, что осталась в их “наблюдательном пункте” совсем одна. И как она не заметила, что все остальные ушли?       Миса ещё на съемке вместе с Мацудой, хотя им пора бы уже вернуться — смеркалось, и из окна можно было разглядеть целую палитру оттенков голубого и фиолетового, разбросанных по небу хаотичными пятнами.       Безумно красивый закат.       Ягами-старший, Моги и Аидзава, должно быть, уехали в полицейский участок. И Эл с Лайтом тоже нигде не было видно.       Так что Николь отправилась на поиски хоть кого-нибудь. Возможно, Рюдзаки у себя в комнате.       Да, у него, наконец, появилось своё место, хотя он по-прежнему большую часть времени проводил за компьютером, обсуждая всякие детали с Лайтом и выстраивая догадки о том, где может быть новый Кира.       Благо, комната детектива находилась на том же этаже, где и основное помещение.       Как и пророчил Эл, в первый день Николь моментально потерялась в здании — чёрт бы побрал её дурацкий топографический кретинизм.       Побродив пару часов по этажам, она всё же вышла чудом в основную комнату тогда. Но до сих пор не могла запомнить расположение всех помещений.       Потому-то она и решила наведаться в единственное место (кроме своей обители, конечно), путь к которому запомнила. И не прогадала — со стороны комнаты Эл послышался глубокий приглушённый голос детектива. Девочка поспешила туда.       Она и не заметила, насколько тихо было в здании без этого голоса. Или ей просто кажется?       Без стука вошла.       Комната была абсолютно пуста: идеально заправленная кровать (Эл никогда не спал в своей кровати, так что было совсем не удивительно), кипы каких-то папок, листков и ручек, на полках горы книг, которые Ватари с Эл всегда таскали собой из отеля в отель.       Николь очень редко видела детектива читающим, но, судя по потрепанности книг, в своё время Рюдзаки перечитывал их не раз.       Голос усилился откуда-то со стороны двери на противоположном конце комнаты. Николь не знала, что за этой дверью, однако та была неплотно прикрыта, и девочка просто решила заглянуть.       Это оказалась ванная комната.       В самой ванне, полной воды и объемного плотного слоя пены, сидел никто иной как обнаженный по пояс (насколько это было видно) Эл собственной персоной и диктовал что-то Ватари, устроившемуся с записной книжкой на прикрытом крышкой сидении унитаза. Лайт же расположился на полу у стены подле ванны, полностью одетый и с цепью на запястье.       Николь замерла, раздумывая, не заснула ли она, пока переводила бесконечную монотонную японскую писанину.       Потому что всё происходящее казалось слишком уж сюрреалистичным.       Но потом Рюдзаки вдруг приветственно поднял руку, свободную от цепи, и как ни в чем не бывало произнёс, с любопытством глядя на девочку:       — Ты что-то хотела?       — Э-э-э... — тупо протянула она, стараясь собраться с мыслями как можно скорее. Перестань вести себя как идиотка, Никки. Возьми себя в руки. — Да... Я хотела спросить, — она подошла ближе к ванне и присела на корточки так, чтобы все могли видеть её записи, максимально игнорируя странное желание скосить глаза в сторону Эл и разглядеть там что-нибудь... что-нибудь. — Вот смотрите, этот иероглиф, что он означает? Я нигде не могу найти перевод.       Эл, громко подвинувшись в воде, наклонился к блокноту и указал длинным тонким пальцем в символ:       — Это “женщина”. А если ты напишешь его трижды, то получится слово “шум”.       — То есть, один раз — женщина, а три раза — шум? — удивилась Николь. — Попахивает сексизмом, не находишь?       — Совпадение, — подал голос Лайт. — Ты до сих пор придаёшь слишком большое значение случайностям.       Она скорчила язвительную гримасу вместо ответа.       — Чем ты занимаешься? — поинтересовался Рюдзаки.       — Делаю задание для университета, — ответила она, поднимаясь с пола. — Спасибо за помощь. Извините, что прервала вас, — и, не дожидаясь ответной реакции, девочка поспешила удалиться, закрывая за собой дверь.       Она направилась прямиком в свою комнату. И только когда дверь отрезала Николь от остальной части здания, она громко выдохнула.       Она не знала, смеяться ей или плакать.       В такой щекотливой ситуации она ещё не оказывалась. Неужели Рюдзаки настолько занятой, что даже ванну принимает, работая? Очевидно, так оно и есть.       — Да уж, — произнесла она вслух, усмехаясь и зажигая сигарету. Отперла окно. Повеяло холодом и запахом влажной осенней листвы.       Перед глазами всё ещё стояла картина: важно разглагольствующий детектив, погруженный в слой воздушной пены, буднично-отстранённый Лайт, ведущий себя так, словно каждый день участвовал в подобных “мероприятиях”, и серьёзный Ватари, строчащий заметку в блокноте, восседая на толчке.       Она окончательно рассмеялась.       Вот же ж...       Глупо как-то получилось.       И ведь надо было так вовремя прийти!       Снова сфокусировалась на пейзаже за окном.       Осень.       Поистине волшебное время. Мрачное, дождливое. У многих наступает хандра, люди ходят унылые и грустные, без особого энтузиазма выполняя свои дела.       Но Николь любила осень за всё это. Почему-то, грусть вдохновляла её.       Ей не очень нравилась эта меланхоличная черта в себе, но что поделаешь?       Можно, конечно, притворяться и стараться заряжать окружающих позитивным настроем, что, в принципе, и делала частенько сама Николь, но удовольствия это не доставляло.       Так, для проформы, иногда стоило создавать впечатление оптимиста. Люди тянутся к весёлым, к открытым, к душам компании.       Ей не хотелось выглядеть вечно ноющей девочкой в глазах общественности.       Хотя, если быть честной с самой собой, ей не было особого дела до мнения общественности. Пусть думают, что хотят.       И всё же, она продолжала заставлять себя улыбаться. Даже когда хотелось плакать навзрыд. Она читала в энциклопедии по клинической психологии, которую одолжила у Эл, что такое поведение — основной симптом глубокой хронической депрессии.       Николь не верила в депрессию.       Она считала это пустым оправданием лени. По крайней мере, в отношении себя.       Так что она всячески отгоняла мысли о том, что у неё какие-то проблемы. Мало ей одного диагноза в медкарте?       Николь вернулась в штаб спустя пару часов, когда одиночество начало конкретно угнетать. Здесь уже были Лайт, Эл и Ватари с тележкой сладостей.       Девочка стащила с тележки чашку зеленого чая и вернулась к работе над заданием. По завершении перевода и анализа, она отправила файл профессору по электронной почте и открыла другой документ, который ей также надо было доделать.       — Как вы можете оценить своё материальное положение за последние пару месяцев по шкале от одного до десяти? — спросила она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.       Лайт удивленно обернулся на неё, словно только что заметил, что вполне могло оказаться правдой.       — Ты что там делаешь?       — Эссе по экономике.       — У нас же нет экономики, мы на первом курсе.       — Так это и не первый курс. Это шестой. Один мальчик — он сейчас улетел в Гонконг — обещал мне пачку Double Happiness, если я сделаю ему эссе.       — Ты разбираешься в экономике? — присоединился к разговору Эл.       — Я разбираюсь во всём, за что мне платят, — прозвучало лучше, чем она планировала. Пафосно. Наверное, даже чересчур. — Особенно если плата — лучшие сигареты в Азии, и купить их можно исключительно в Гонконге. Они стоят баснословно дорого, но я слышала, что это оправданная цена. Так что сделка вполне честная.       — Какая тема эссе? — поинтересовался Рюдзаки.       — Проблематика безработицы в условиях мирового экономического кризиса.       — Сильно, — прокомментировал с насмешкой Лайт.       — Конечно. Ну так что, как оцениваешь своё положение?       — На десятку. Меня всё устраивает.       — Ага, так и пишу: постиндустриальная Япония в рамках современности находится на высоких позициях в вопросе о стабильности и успешности проводимой экономической политики по профилактике безработицы в стране.       — Ты не думала о карьере политика? — поднял брови Лайт. — Здорово можешь переворачивать факты с ног на голову.       — На самом деле, думала. В молодости, — улыбнувшись, добавила она. Эл на это громко фыркнул. — Но нет. Слишком грязно, лучше туда не соваться.       — Правильное решение, — согласился с ней детектив. — Поэтому ты работаешь со мной.       — Точно. Ты же у нас чист и невинен, — пошутила она, намекая на сегодняшнюю сцену в ванной.       — Это не так, — серьёзно отозвался Эл — то ли не понял намёк, то ли намеренно проигнорировал его.       Николь, наконец, завершила своё эссе и сразу же позвонила “заказчику”, старшекурснику Акио Ютаке. Оказалось, что он уже купил сигареты, даже не одну пачку, поэтому завтра у неё будет в руках маленькая коробочка радости. Счастье, помноженное на два.       Остаток вечера она провела за одной из позаимствованных у Рюдзаки книг. Это было букинистическое издание, небольшой томик “Грозового Перевала” Эмили Бронте. На английском языке девочка читала этот роман впервые. Одна из её любимых книг — очень тяжёлая и оставляющая надолго грустно-болезненный осадок.       Ей нравились такие произведения. Которые вынуждают потом ходить в прострации ещё неделю или больше, и думать, и думать, и думать...       Эл и правда читал это?       Сложно представить. Хотя, как-никак, английская классика. Может, в детстве Ватари его приучил к такому?       Надо будет потом спросить Эл.       Потом, без Лайта.       В другой раз.