L is for Life

      Они сидели в штабе, словно это уже стало традицией, втроём: Лайт, Эл и Николь. Миса была, как обычно, на съёмке, а следователи — в участке.       Так как и Лайт, и Николь должны были находиться под постоянным присмотром детектива (Лайт — как бывший Кира, Николь — как вечно норовящая “просто прогуляться” и нарваться на очередные неприятности), девочке пришлось сидеть с парнями в отсутствии остальных.       Лайт с самого утра копался в компьютере в поисках хотя бы какой-то зацепки.       За неимением дела, девочка принялась заниматься прямо здесь, в комнате наблюдения, чуть поодаль от молодых людей. В помещении было очень просторно, и она могла делать какие угодно упражнения, да и нога, наконец, немного зажила после ранения на крыше, поэтому Николь была рада любой возможности подвигаться.       Так что девочка принялась растягиваться.       Повернулась спиной к стене, прошлась по ней руками до пола и вернулась назад.       Встала лицом к той же стене и оперлась на неё одной рукой, а другой взяла стопу и подтянула её к голове сзади.       Упёрлась ладонями в пол и закинула ноги на стену, одну оставив наверху, а другую опустив вниз. Потом, просто стоя на руках и всё ещё упираясь спиной в стену, перенесла ноги параллельно полу в поперечный шпагат.       Отошла прямо на руках в центр комнаты и развела ноги в продольный шпагат. Согнула немного в коленях. Постояла пару минут, качнулась вперёд и поочерёдно поставила босые стопы, одна из которых всё ещё была в повязке, на пол; вышла в мостик и вернулась в вертикальное положение.       Всё это время детектив сидел на стуле с ногами спиной к мониторам, вцепившись в спинку кресла и неотрывно глядя на девочку.       После инцидента в комнате Мисы он по-прежнему был сам не свой. Не мог здраво мыслить и действовать. Совсем.       Николь то ли не обращала внимания на цепкий взгляд Эл, то ли обращала, но была не против зрителя.       В любом случае, она продолжала свои трюки. Пару раз сделала колесо: сначала на двух руках, потом на одной. Отошла к противоположной стене и с разбега крутанулась в воздухе в маховом колесе без рук.       Попробовала ещё раз разбежаться и сделать сальто от стены, но резко затормозила, так и не решившись.       Пару раз она так разбегалась-тормозила, но, наконец, собралась с духом. Разбег, прыжок, толчок — сделала сальто назад и, приземлившись на ноги, не удержалась, и с негромким “ох” рухнула на пятую точку.       Зашипела сквозь стиснутые зубы от боли, потирая копчик.       Сделала снова, снова упала.       Минут десять она упорствовала, пока у неё наконец не получилось устоять на ногах.       Она победно вскрикнула и посмотрела на детектива. Он резким движением выставил вперёд большой палец в знак одобрения — девочка улыбнулась и продолжила.              Их идиллию нарушил голос Лайта:       — Рюдзаки, я кажется нашёл кое-что, что тебя точно заинтересует, — не получив никакой ответной реакции, Лайт удивленно повернулся к детективу. — Рюдзаки? Рюдзаки!       Эл наконец соизволил перевести взгляд на Лайта. Пару раз моргнул и будто вышел из оцепенения. Подкатился на стуле к юноше.       Тот незамедлительно начал говорить:       — Смотри, я проанализировал список умерших от сердечного приступа за последние пять месяцев и составил график. В этом списке есть одна необычная закономерность. Все эти люди, — он открыл внушительный список, — являлись бизнесменами крупнейших японских компаний.       — При этом почти у всех этих компаний цены на пакеты акций снизились. У всех, кроме концерна “Ёцуба”. За последние три месяца умерло аж 13 человек, так или иначе мешавших деятельности Ёцубы. Твои мысли на этот счёт? Можно точно сказать, что Кира — член Ёцубы.       — Похоже на то, — задумчиво отозвался Эл. Николь подошла к молодым людям. Неужели намечается прогресс в их расследовании? — Но, если это так, значит наказание преступников теперь не является целью этого Киры.       — Да, и я о том же, — закивал Лайт. — Однако, я и раньше пытался получить доступ к базе данных, но она была наглухо запаролена. А сегодня утром некий N выслал тебе на компьютер большой документ, в котором он, по-видимому, расшифровал пароль и получил доступ к базе. Кто этот N? И почему он нам помогает... Ты не в курсе?       — У меня есть предположение, кто это может быть... — задумчиво прислонил к губам палец детектив.       И наконец закипела работа.       Когда к ним присоединились Аидзава с Мацудой, и Лайт кратко ввёл их в курс дела, все тут же принялись искать любую информацию о компании Ёцуба.       Рюдзаки куда-то постоянно звонил, и Николь записывала всё, что он ей диктовал; Лайт и Мацуда перепечатывали имена погибших не от приступа людей в отдельный файл, Аидзава просматривал отчеты.       Несколько часов спустя в штабе объявились Моги и Ягами Соитиро. Шеф полиции выглядел мрачнее тучи.       К нему тут же подлетел воодушевленный молодой следователь:       — Шеф, отличные новости! Не знаю как, но Лайт смог обнаружить Киру в компании Ёцуба, представляете?       — Ёцуба? Прекрасно, хорошая работа, — шеф похлопал Мацуду по плечу, но вид у него всё ещё был не очень оживленный. — Я только что говорил с директором. После серии убийств крупных политических деятелей, Кира сделал предложение полиции Японии: они прекращают его поиски и политики перестают умирать. И полиция... отказалась от дальнейшего участия в расследовании дела Киры.       — Что? — подскочил с места Лайт. Эл удивленно оглянулся на шефа. Эта новость как громом поразила всех присутствующих.       Тем временем Соитиро продолжал:       — Мы с Моги уже приняли решение. Аидзава, Мацуда, если вы хотите продолжать расследование... придётся немедленно подать заявление об уходе. Если вы продолжите поиск Киры вместе с L, будете уволены. Лично я подал рапорт об отставке. Моги тоже. Но у каждого из вас своя жизнь, и только вам решать, как поступить.       Повисло напряжённое молчание.       Его прервал Рюдзаки, отвернувшись от остальных и уставившись в мониторы:       — Я думаю, вам всем лучше остаться в полиции. Я привык вести дела в одиночку, но рад, что вы так долго помогали мне. Я продолжу это расследование. Обещаю принести голову Киры в полицию, когда поймаю его.       Николь буквально кожей почувствовала, как детектив стремительно закрывается ото всех.       С каждым его словом, его связь, выстраиваемая на протяжении всех этих долгих бессонных месяцев с остальными членами команды, неумолимо рвалась сейчас по ниточке.       Он возвращался к тому, с чего когда-то начинал: великий детектив L, которого никто никогда не видел и который никогда и никуда не выходит. Привыкший решать все проблемы самостоятельно, полагаясь только на себя. Девочке отчаянно хотелось схватить его за руку и вытащить из этой ямы одиночества, в которую он сам себя сейчас закапывал.       Лайт поспешил возразить, что Рюдзаки не будет один, ведь Ягами тоже хотел ловить Киру. Эл с ним согласился.       — К тому же, — детектив выудил длинными пальцами веточку с двумя вишнями в сладком сиропе и отправил в рот, — уход пары-тройки людей из полиции для помощи мне никак не изменит ситуацию.       — Рюдзаки, ты не понимаешь. Как нам быть с чувством долга? — болезненно поморщившись, проговорил Соитиро. — Мы поставили на кон свои жизни не для того, чтобы всё бросить на полпути. И мы хотя бы имеем право самим решить, помогать тебе или нет.       — Ну что ж, решайте, — Эл невозмутимо крутанулся на стуле и вытащил изо рта веточку, завязанную в узел, уже без ягод.       У заметившей это Николь расширились глаза. Конечно, сейчас было совсем не время думать об этом, но, чёрт возьми, если он мог делать такое своим языком...       Она вдруг зачем-то вспомнила, как поцеловала его тогда, в Токио.       Да, это было очень... очень.       Чёрт.       Эл поймал её взгляд и недоуменно наклонил голову набок, вздёрнув брови. Она осознала, что уже с минуту в открытую пялится на него как идиотка. Помотала головой и отвернулась, обняв себя руками.       Зачем она только начала думать обо всём этом... блин.       Теперь перед глазами маячит его дурацкое непонимающее выражение лица. Не понимает он, как же.       — Но ведь, даже если мы поймаем Киру, — наконец произнёс Аидзава, — после этого мы останемся безработными. И что тогда?       — Тогда? — Соитиро выглядел неуверенным. — Не знаю. Возможно, мы сможем восстановиться в должностях.       — Всё верно! — воскликнул вдохновлённый Мацуда. — Я с вами, шеф!       Все обернулись к Аидзаве. Было видно, как сильно он сомневается и мечется.       — А что, если я продолжу расследование с вами, оставаясь полицейским?       — Исключено, — ответил Рюдзаки, поедая очередную ягоду. — Полиция отказалась нам помогать, и я не хотел бы, чтобы вы работали на два фронта. К тому же, если вы потеряете работу, ваша семья окажется в затруднительном положении. Подумайте, прежде чем принять решение.       — Рюдзаки прав, — сказал Соитиро. — Аидзава, если ты решишь уйти, мы не станем тебя упрекать и поймём.       — Верно, верно! — с чувством поддакнул Мацуда.       — Но, чёрт возьми, не могу же я просто уйти, не после того, что мы все вместе пережили! Какой из меня детектив, если я даже одно серьёзное дело не могу завершить! — Аидзава уже кричал в исступленном бессилии.       Николь хотелось как-то облегчить страдания следователя. Волнение о жизни родных людей она... наверное, действительно могла понять.       Вдруг на экранах мониторов перед Эл высветилась большая литера W, и раздался голос Ватари:       — Но Рюдзаки, ты же сам мне говорил, что в случае, если полиция откажется от дела и нашим людям придётся уволиться, мы сможем предоставить им и их семьям необходимую материальную помощь, или я неправильно тебя понял?       — Очень не вовремя, Ватари, — почти раздраженно отозвался моментально помрачневший Эл.       — Прости, — виновато сказали мониторы.       — Но ведь это отлично! Значит, мы все смело можем уходить из полиции, правильно? — Мацуда радостно обернулся на Аидзаву, но тот его радость разделять не спешил:       — Что всё это значит? Очередная проверка?       Соитиро и Мацуда тут же кинулись убеждать Аидзаву в обратном, но Эл невозмутимо прервал их:       — Да, это была именно проверка. Я хотел понять, что вы выберете.       — Прекрасно, — зло отозвался Аидзава, в упор уставившись в затылок Эл и выжигая в нем дырку. — Если до этого я сомневался, то теперь уверен, что остаюсь в полиции. И теперь я могу говорить открыто: мне сразу опротивел Рюдзаки. Он и его бредовые методы! — и следователь, гневно развернувшись на каблуках, помчался к двери.       — Очень жаль. Ведь мне вы очень нравитесь, господин Аидзава, — тихо произнёс Рюдзаки, и Николь вдруг захотелось разрыдаться. Как у него хватило смелости, сказать такое человеку, который только что оскорбил его? Почему, почему он такой честный?       Аидзава резко затормозил на полпути к двери и подлетел к детективу, схватив его за ворот кофты:       — Последнее слово, конечно же, за тобой, Рюдзаки? Терпеть не могу эти твои ужимки!       — Отойдите от него. — Николь мгновенно встала прямо напротив Аидзавы, остановившись рядом с Эл, сильно сжимая кулаки.       И детектив, и следователь уставились на неё. От её сочувствия мужчине не осталось и следа. Аидзава вновь посмотрел на детектива, потом снова на мечущую в него искры девочку и выпустил из рук кофту Эл. Не оборачиваясь, он стремглав пронёсся к выходу и покинул помещение, громко хлопнув дверью.       — Спасибо вам за помощь, — пробормотал детектив, глядя на дверь.       Николь осторожно коснулась его напряженного плеча. Он содрогнулся всем телом, словно она ударила его, и взглянул прямо на девочку.       Она не смогла бы понять ничего в его лице, если бы он этого захотел.       Но она поняла.       Он позволил ей.       Смесь облегчения и невыносимой тоски.       От того, что девочка встала на его защиту — облегчение.       От того, что их покинул ещё один человек — тоска.       Ладно.       Кивнула.       И отошла.       Она не могла долго смотреть в глаза этому человеку. Становилось слишком больно от этого, больно настолько, что непонятно, как он сам живет с этим всем.       Как он сам жил с этой болью всё это время?       Поистине необыкновенный человек.

***

      — Эм... Рюдзаки? — Девочка впервые обратилась к нему так, и детектив удивленно обернулся на неё.       Остальные присутствующие в комнате не заметили ничего необычного и продолжали заниматься каждый своим делом. После ухода Аидзавы день тянулся неимоверно медленно, почти никто не разговаривал, и вообще было довольно уныло — никак не могли привыкнуть к тому, что теперь их ещё меньше.       Николь поближе подошла к детективу и наклонилась к нему так, чтобы никто не слышал их разговор:       — Слушай, у меня к тебе глупый вопрос. В нашем штабе есть пианино?       Он поднял брови. Ненадолго задумался. Нажал на кнопку на клавиатуре и сказал в микрофон:       — Ватари, в здании есть пианино?       — Рюдзаки, ты знаешь, как я люблю временами наиграть Рахманинова, конечно оно тут есть, — деланно-наигранный упрёк мужчины звучал забавно.       — Ватари, а можно я тоже иногда буду играть? — спросила Николь в микрофон.       — Разумеется, мисс.       — Спасибо, Ватари-сан, вы самый-самый лучший! — и старичок, посмеиваясь (над её инфантильностью, наверное), отключился.       Эл внимательно посмотрел на девочку.       — Ты играешь на пианино?       — Немного. И я очень по этому соскучилась, — она поглядела на команду. Был уже поздний вечер, близилось к полуночи, и за день все изрядно устали, но никто не выказывал недовольства (конечно же, кроме Мисы, но она, благо, сейчас уже была в своей комнате). — Составишь как-нибудь компанию?       — Идём сейчас. Всё равно сегодня уже не получится настроить команду на рабочий лад.       Рюдзаки обратился к остальным. Следователи были рады возможности наконец сделать перерыв и разойтись по комнатам, поэтому буквально за минуту освободили помещение.       Эл, гремя цепью, подошёл к подножию лестницы, ведущей наверх, и, выудив из кармана маленький ключ, раскрыл свои наручники, и прицепил их к железному столбу.       — Эй, ты чего там творишь? — Лайт настороженно следил за неторопливыми движениями детектива.       — Ты мне надоел, — почти ленно проговорил Эл, подражая манере Лайта немного растягивать слова. — Нам надо отлучиться, не скучай, — с этими словами он схватил девочку за руку и потащил за собой вверх по лестнице.       — Ты совсем обнаглел?! — возмутился Лайт и попытался сорвать цепь со столба, изо всех сил дергая её на себя. Конечно же, ничего не вышло. — Рюдзаки, чёрт тебя дери, вернись! Не смей меня бросать!       Это звучало довольно трагично.       Николь сочувственно посмотрела на Лайта, пока шла за детективом. Когда Ягами скрылся из вида, они всё ещё слышали его ругань. Девочке явственно удалось уловить неприязненное “ублюдок”, брошенное детективу в спину. Сочувствие моментально испарилось. Захотелось вернуться и дать хорошим апперкотом Ягами по лицу. Ничего, в другой раз ему точно несдобровать.       — Не боишься оставлять его одного? — спросила Николь детектива.       — Ему это пойдёт на пользу, — не оборачиваясь, ответил Эл.       — А ты знаешь куда идти?       — Да, Ватари дал мне подробную инструкцию. Я понятия не имел о комнате с музыкальным инструментом, хотя стоило догадаться. Ватари — большой ценитель классической музыки, впрочем, как и многие британцы его поколения...       Помолчали, пока поднимались на три лестничных пролёта выше.       — Ты училась в музыкальной школе?       — Не-а.       Детектив всё ещё держал её за руку, и ей нравилось вот так с ним идти. Обычно так ходят дети для удобства, или чтобы не потеряться. Или просто потому что так веселей. Ей тоже было немного смешно. В последнее время это крайняя редкость для неё — необоснованное веселье.       — Когда мне было лет двенадцать, я вдруг решила во чтобы то ни стало научиться игре на фортепиано, попросила мою школьную учительницу по музыке позаниматься со мной и за полгода освоила инструмент. Конечно, Рахманинова, или там Шопена, я не могу исполнить, но, как минимум, Лунная соната у меня неплохо выходит. А ты умеешь играть?       — Нет.       — Ничего себе! Великий детектив Эл признался, что не всесилен?       — Я никогда и не говорил, что могу всё, — серьезный Рюдзаки обернулся на девочку с недовольным видом.       — Да ладно тебе, я же шучу, — миролюбиво отозвалась она.       — Пришли, — пробурчал в ответ Эл и открыл дверь с пометкой “333”. Её это немного насторожило, но придавать значение таким мелочам не было смысла сейчас.       Рояль.       Роскошный чёрный лакированный мать-его рояль стоял прямо посреди помещения. Словно это было обычное дело — чтобы дорогущий инструмент стоял вот так просто, не в концертном зале городской филармонии, а в комнатке обычного с виду офисного здания.       Вдоль стен высились стеллажи с книгами. Если бы здесь не было музыкального инструмента, можно было бы подумать, что это библиотека.       На подоконнике росли молоденькие деревца бонсай в керамических горшках.       Огромное панорамное окно на одной из стен выходило прямо на город, сияющий бесчисленным множеством огней автомобилей и вывесок магазинов. Кажется, даже было видно токийскую телебашню отсюда, но это вряд ли было правдой. Игра воображения, скорее всего.       От восхищения девочка забыла как дышать. Детектив невозмутимо прошёл вглубь комнаты, не включая ни один источник света — яркой иллюминации ночного Канто было более чем достаточно, к тому же он знал, как сильно ей нравилась темнота.       Надо же, запомнил. Приятно.       Николь подошла к инструменту и коснулась блестящей крышки.       Осторожно, словно она хрустальная, девочка подняла крышку. Подперла штативом. Раскрыла клавиши.       И, наконец, присела на длинную лавочку подле клавиатуры. Детектив молча примостился рядом.       Девочка взяла одну октаву и послушала звучание.       Какой же прекрасный, чистый звук!       Прошлась по всей клавиатуре с самой низкой ноты к самой высокой („Боже, ты не представляешь как я скучала по всему этому!”). Потом наиграла какую-то простенькую мелодию.       — “Китайские палочки”? — усмехнулся Эл.       — Просто разминаюсь, не торопи меня. — Она сосредоточенно перебирала пальцами по клавишам. У неё всегда были холодные руки, и сейчас это совсем не способствовало хорошей игре.       — Так, посмотрим, как же там... — Нахмурилась и установила обе руки в нужные позиции.       Пару раз сделала фальш-старт, а потом, наконец, полилась тихая, спокойная мелодия, немного печальная, но очень умиротворяющая.       Лунная соната Бетховена. Одно из её любимых произведений. Наизусть она помнила только треть, потому что дальше начиналось долгое хитросплетение нот, и она так и не успела их заучить.       Она играла осторожно, будто побаивалась инструмента, но звучало всё равно очень лаконично.       Детектив неотрывно глядел на её хрупкие кисти, пляшущие по клавишам.       Когда музыка начала набирать силу, звучать громче и мощнее, девочка ещё сильнее сдвинула брови, ударила по клавиатуре, и затем снова вернулась к своей осторожной манере.       Играла ровно семь минут, она однажды засекала. А когда закончила, драматично вывела последнюю ноту на октаву выше, чем надо, и убрала руки.       Глубокий вдох.       Посмотрела на Эл, взгляд которого всё ещё был прикован к клавишам. Она тихонько улыбнулась про себя и сказала:       — У меня есть одно самое любимое произведение, Une Vie D’amour¹. Невероятно красивая песня, тебе точно понравится. Надеюсь, ты простишь мне мой французский.       Она сыграла коротенькое вступление, потом выдержала секундную паузу и тихо запела, аккомпанируя самой себе. Une vie d'amour Que l'on s'était jurée Et que letemps a désarticulée... Вечная любовь — Верны мы были ей, Но время — зло для памяти моей...       Получалось довольно мелодично, девочка попадала почти во все ноты. Голос немного дрожал и от этого звучал ещё печальнее, что замечательно выписывалось в общее настроение песни.       У неё было хорошее французское произношение, и, вкупе с чистейшим звучанием рояля, музыка прямо струилась из-под пальцев импровизированной пианистки.       Она не была профессиональной певицей, но сейчас это и не было важно.       Она пела тоненько, намного выше её обычного тембра, и звучала совсем по-детски, и хотя песня была о вечной любви, голос девочки прекрасно подходил.       Она могла чувствовать Париж в этой мелодии. Хотя никогда там и не была. Но это не мешало ей представлять мощеный грубым гранитом Монпарнас и чуть менее оживлённый, но от этого не менее живописный, Монмартр. Или горгулью, взирающую на Сену своим многовековым каменным глазом с высоты Собора Парижской Богоматери. Et te parler encore Et te jurer encore... Увижу вновь эту мою любовь, И дам я клятву вновь...       Эл больше не смотрел на клавиши.       Он сидел, скрестив ноги по-турецки, как и сама Николь частенько сидела, и неотрывно глядел на её профиль, поднеся к губам большой палец.       Он был ещё задумчивее, чем обычно. Огромные зрачки глубокого чёрного цвета, непроглядные, прямо как ночь за окном, в которую Николь обычно выдыхала табачный дым.       Или ночь, о которой пела девочка. La nuit, la nuit, de nuit...       Ему показалось, что Николь сейчас немного другая. Более... невинная.       В своей чистоте — полярной, кристальной.       В своей печали, окутавшей и его тоже, хотя ему обычно не свойственна была печаль.       Ему вспоминались времена, когда он ещё не знал о приюте. Тогда он часто предавался разным мрачным мыслям, смотря из окна второго этажа на прохожих и гадая, есть ли среди них хоть кто-то, кому он не безразличен. Tant de mots d'amour Que nos cœurs ont criés... Все слова любви — Безумный крик сердец...       Она периодически поднимала голову от клавиш и устремляла взгляд в пространство, будто выискивала там какой-то ответ на свой молчаливый вопрос. Полностью погрузилась в музыку.       Она даже не помнила, когда последний раз видела пианино, не то, что играла на нём.       Кажется, когда она была в Сиене в маленьком местном ресторанчике, там было фортепиано. Как раз начался сезон скачек на лошадях, и на главной сиенской площади собрались целые толпы народа. Хозяин заведения, а по совместительству тот самый повар из Сан-Марино, су-шефом которого недолго работала девочка, любезно разрешил ей играть. И она играла.       Долго, проникновенно и душевно. И люди вокруг рояля собирались, и парами кружились в прекрасных танцах, пока она исполняла свою “Вечную любовь”. Гармония. Бесконечное лето расцветает дивными ароматными цветами.       Она прикрыла глаза — пальцы сами плясали, извлекая звук. Всё тише, всё глубже, всё дальше.       Нет, так она точно ещё никому и никогда не исполняла эту песню. Только ему сейчас впервые было позволено услышать всё, что она желала вложить в слова. В звуки, льющиеся из-под танцующих по клавишам кистей. Mon amour, Taner anchor Et toujours ... Одна лишь ты, Жить любя одну тебя Навсегда...       Последний проигрыш.       Последняя нота.       И девочка затихла, держа руки на клавиатуре и вперив туда взгляд. Вздохнула.       Потом повернулась к детективу.       И замерла, скованная неумолимо затапливающим её изнутри напряжением.       Он, с широко открытыми глазами, не мигая смотрел на неё, и Николь была не в силах отвести взгляд, как будто кто-то приковал её собственные глаза к его тёмным непроглядным зрачкам.       Она нервно скользнула языком по губам, и он проследил за этим движением. Он всегда прослеживал это движение. Как если бы хотел поймать его и...       Снова вернулся к её глазам. Она не понимала, что происходит, и не могла прервать этот напряженный момент.       Она боялась шелохнуться, лишь бы не разорвать контакт, не потерять это напряжение, такое выжигающее изнутри всю её, такое неправильное, но такое... нужное.       В её уши слово залилась тягуче-влажная субстанция, заполняя её мысли чернотой его горящих глаз.       Детектив медленно наклонился к ней, буравя её цепким всепроникающим взглядом — вот-вот заглянет в самую душу, обнажит и увидит самые тёмные её тайны.       Он затормозил в нескольких ничтожных дюймах от её лица и наклонил голову вбок, будто выжидая, — что она сделает дальше?       А девочка всё так же сидела без единого движения и тоже ждала.       Ждала своих собственных действий, которые сейчас были ей не подконтрольны.       Глаза. Глаза. Глаза.       Настолько чёрные, что кажутся пустыми и безжизненными.       Но только кажутся.       Потому что тот огонь, что сейчас в них полыхал... о, это адское пламя, не иначе, и она боялась ступить в него.       Ибо если она ступит, то либо сгорит и осыплется пеплом, либо сама превратится в пламя.       И она не знала, чего ей хотелось больше.       Пепел или пламя?              Холод или жар?              Смерть или жизнь?              Сделай.       Чёртов.       Выбор. Медленная прокрутка…       Она сама не поняла, зачем сделала это.       Потому что в следующую секунду она резко подалась вперёд и коснулась его губ.       Пустота.       Пульсирующая пустота в голове.       И сразу же — заполняющая до краев феерия цветов и ощущений.       Страсть, отчаяние, желание, боль.       Он ответил с такой готовностью, словно только такого исхода событий и ожидал, придвигая её ближе к себе.       Почти задохнулась на мгновение — ударилась выемкой в косточке локтя о клавиши, когда попыталась запустить руку в его волосы.       Господи, как давно она хотела сделать это.       Как будто чёрный атлас на ощупь.       Она сейчас сойдёт с ума.       Его руки с силой сжимали тонкие плечи, то ли чтобы не подпускать к себе, то ли наоборот, чтобы оказаться ближе к её телу.       Останутся синяки, это точно.       Вокруг воздух раскалился до предела, опаляя жаром её холодную кожу, выжигая в ней кровавые дыры, из которых мощным потоком вытекали её чувства, образовывая некий эмоциональный купол, отделяющий их от всего остального мира.       Она еле успевала делать жадные вдохи, затягиваясь в пучину безумия.       Это всё взаправду?       Боже, какие у него губы, что он с ней делает.       Она тихонько всхлипнула, ощутив, как его язык прошёлся по её сухим растрескавшимся губам.       С каждым столкновением их губ он будто вдыхал в неё жизнь, и это было так прекрасно, что ей хотелось плакать от избытка чувств.       Они затопили её всю — вот-вот выльются через край, но ей всё было мало.       Рваный вдох.       Он укусил её за губу.       Господигосподигосподи.       Она, кажется, начала терять сознание, когда почувствовала, как его язык столкнулся с её.       То, что он сделал сегодня днём с теми вишнями... ни в какое сравнение не шло с тем, что он делал с ней сейчас...       Его язык переплетался узлами с её, и от этого влажного, такого непристойного, почти греховного слияния она готова была окончательно разрыдаться.       Громко охнула — почувствовала, как длинные музыкальные пальцы, так и не научившиеся играть на инструменте, запутались в её волосах.       Его руки.       Господи.       Как она смела сейчас поминать это имя всуе?       Но его руки.       Они были везде.       Они прижали её к нему.       Контакт.       Соединение.       Стык.       Она прогнулась в пояснице, потому что его ладони, забравшиеся под свитер, с силой надавили на хрупкие позвонки в попытке притянуть ещё ближе, хотя ближе уже было некуда.       Ей сейчас казалось, что они вдвоём сольются в единый организм — с таким болезненным нетерпением он прижимал её к своему телу.       Ей хотелось быть с ним.       Быть им самим.       Только бы не терять этот контакт.       Только бы не рвать эту спасительную струну, соединяющую их отчаяние.       Она слышала, буквально слышала бешеный пляс его сердца в унисон с её собственным.       Он вжал её в рояль, и она вцепилась в его плечи, чтобы не умереть от переизбытка эмоций.       Он был так близко. Так близко к тому, чтобы поглотить её. Как же ей хотелось этого.       Он прижимал её к себе с такой горячностью, что казалось вот-вот треснут рёбра.       Между роялем и им она чувствовала себя настолько невесомой, словно состояла из пара.       Словно была в облаке, которое несло её так далеко в бесконечность.       С обеих сторон от её головы её волосы опутали его руки. Или его руки запутались в её волосах вновь.       Она совсем не соображала.       Но как же плевать...       За окном снаружи внезапно раздался громкий продолжительный сигнал автомобиля, и это вмиг отрезвило её.       Рывком заставила себя отскочить от детектива и громко рвано вздохнула. Её всю нещадно трясло как в лихорадке.       Тут же стало холодно. Словно покинув тот своеобразный купол чувств, она вернулась в реальность — серую, мрачную, мертвецки-ледяную.       Что это было?       Как это случилось?       Она поцеловала его.       По-настоящему.       Но ведь она уже... однажды она уже делала это! Тогда почему сейчас всё настолько по-другому?       В сумраке темной комнаты она видела только его чёрные зрачки. Он тоже тяжело дышал, и в его глазах уже затухало проснувшееся было адское пламя.       Ей захотелось как можно скорее выбежать прочь из этой комнаты, только бы подальше от него и от этого я-читаю-тебя-как-книгу взгляда. Но сбегать — удел трусов. А она не трус. Ведь так?       — Полагаю, музыки на сегодня достаточно, — произнёс почти непринуждённо Эл. Если бы не тлеющие угли в его непроглядных зрачках и небольшая хрипотца в голосе, он бы и впрямь выглядел абсолютно равнодушным.       Она молчала, не в силах вымолвить ни слова, а детектив поднялся с места и прошёл прямо к двери.       Открыл.       Оглянулся.       Они опять говорят невербально.       Почему они так делают?       Осторожно последовала за ним, закусив губу. В полной тишине шли назад в штаб. Она изо всех сил старалась успокоиться.       „Очередная временная необходимость?” — о да, когда же ещё мог появиться этот противный голос, если не сейчас.       „Отвали, мне совсем не до тебя.”       „Конечно не до меня, у тебя там есть дела поважнее.”       „Я сказала отвали!” — это точно не совесть, уж больно этот голос язвителен, так и брызжет ядом.       „А ты всё отнекивалась: это не поцелуй, мне просто надо было его отвлечь...”       Она исступленно поморщилась. Мазохистка.       Кошмар какой-то.       А он, наверное, вообще не волнуется. Идёт спокойно и думает, что ему выбрать: торт с клубникой или шоколадный пончик. Было бы очень смешно, если б не было так печально.       Он уже забыл о том, что произошло?       Может, парни вообще про такое не думают?       Но он ведь не “парни”.       Он — L.       И этим все сказано.       Господи, чертовски хреново. Как вообще люди после подобных вещей появляются в обществе и непринужденно контактируют?       Будто ничего не произошло?       Будто не было вот этих “мы-сейчас-совершим-ошибку” мгновений?       Господи, что за бред.       Нет, конечно, не было таких мгновений.       Глупости.       Бред. Бред. Бред.       Так, ладно, спокойно. Ничего особенного ведь действительно не произошло.       Момент. Влияние момента.       Такое часто бывает в кино: музыка, ночь, свет огней города.       Чёрт, надо же было ей выбрать такую песню. Она же не знала, что так всё обернётся.       И что теперь? Вести себя как будто ничего не было?       Да, наверное так будет лучше всего.       Но, чёрт возьми, почему это случилось? Почему он наклонился к ней, почему она вдруг потеряла голову?       Почему он может так легко понять, о чём она думает, а ей с таким трудом удаётся докопаться до самой незначительной его мысли?       Дурацкие англичане с их дурацкими непроницаемыми лицами и привычкой скрывать ото всех истинные чувства.       Для Эл она была, наверное, отличным объектом исследований впечатлительного человека. Чертова излишняя эмоциональность. Загонит её однажды в могилу, это точно.       Но боже, то, что сейчас произошло...       Нет. Это не было просто моментом. Это не могло быть влиянием момента.       Тут нечто другое... Более сильное. Более глубокое.       И она боялась понять, что именно. ______________________________ ¹ “Une vie d’amour” (“Вечная любовь”) — французская песня в жанре шансон. Слова и исполнение Шарля Азнавура (иногда дуэтом с Мирей Матьё), музыка Жоржа Гарваренца. Является лейтмотивом (музыкальным) фильма Тегеран-43 (об иранской конференции во время Второй Мировой войны). Перевод песни — Н. П. Кончаловская (прим. авт.)

***

      Вечером следующего дня было принято решение окончательно сфокусироваться на Ёцубе.       Активность Киры шла исключительно оттуда, плюс, как проницательно заметил Соитиро Ягами, убийства всегда происходят в большинстве своём между ночью пятницы и субботним днём, что могло означать только одно — в свободное от работы время, а именно в единственный выходной день, сотрудники уничтожали конкурентов.       Так что Эл принялся изучать резюме каждого из трёхсот тысяч работников компании.       Николь всё это время тихонько переговаривалась с двумя неожиданно появившимися буквально из ниоткуда новыми членами команды — аферистом Айбером с внешностью Аполлона и хакером-воровкой Уэди, роскошной блондинкой в темных очках.       Странно, как их ещё не заметили остальные, но, в любом случае, эти двое показались девочке крайне колоритными личностями.       Айбер даже угостил Николь блантом.       Уэди с наслаждением подожгла самокрутку сначала девочке, а потом и себе. Настоящий кайф.       — Ты крала когда-нибудь? — спросила вдруг Уэди у девочки, выпуская густую струйку дыма в потолок.       — Было дело, — призналась Николь, делая глоток черничного энергетика. — Но гордиться тут, если честно, нечем. Да и надолго меня не хватило.       — Поймали? — проницательно прищурила глаза женщина.       — Я, видимо, не одна такая?       — Точно. Самая частая причина окончания “карьеры” шоплифтера — попасться охране.       — Я это делала не потому что хотела стать профессионалом. — Девочка покачала головой, вспоминая первые месяцы своей новой “взрослой” жизни. — Обстоятельства вынудили.       Уэди понимающе улыбнулась. Николь почему-то стало легче от того, что она поделилась этим с кем-то.       Она до сих пор злилась на себя за то, что не нашла иного выхода, кроме как воровать в магазине. Это длилось не больше двух месяцев, но чувствовала себя девочка каждый раз отвратительно.       Когда она наконец (рано или поздно это должно было случиться) попалась в берлинском маркете, то думала, что уже не видать ей свободы. Но в тот злосчастный день бог, видимо, смилостивился над ней, потому что охранники магазина, услышав её историю о побеге из ужасного родительского дома, прониклись и отпустили девочку, наказав впредь не таскать вещи с прилавков. Да у неё и в мыслях не было — хватило одной поимки.       С одним из охранников она потом даже продолжила общение по телефону. Когда он узнал, что Николь стала моделью, то пригласил отметить это дело в кафе, когда она вернулась в Берлин для модельной поездки. К слову, мужчине было далеко за пятьдесят, и у него было трое детей и жена, но с Николь они поддерживали очень тёплые отношения.       Даже когда поездка подошла к концу, и пришло время уезжать назад в Рим, они договорились продолжать переписываться в сети. Увы, в какой-то момент переписка затерялась, и больше Николь с этим человеком не общалась. Однако воспоминания о нём сглаживали то напряжение, которое вызывала в девочке история про воровство.       Она тяжело вздохнула, вернувшись в реальность, и сделала очередную затяжку.       — Вы могли бы не так явственно баловаться своими курительными смесями? — беззлобно поинтересовался Эл, обращаясь к ним троим, но не отрываясь от мониторов.       Курительные смеси. Боже, Эл, ты неисправим.       Следователи наконец обратили внимание на новоприбывших.       — Секундочку, кто их пустил?! — воскликнул Лайт. Николь позабавила его реакция.       Рюдзаки соизволил представить мошенников команде.       Сказать, что следователи были в шоке — ничего не сказать.       Но ход мыслей детектива оспорить было невозможно: кто как не профессиональные преступники могут понять логику... других преступников?       К тому же, эти двое были проверенными людьми, и могли здорово помочь с разоблачением Ёцубы, да ещё их ни разу никому не удавалось поймать.       Так что вскоре все сошлись во мнении, что членство таких людей будет даже полезным для расследования.       Николь, так и не докурив косяк, вернула его усмехающемуся аферисту:       — Дерьмовая штука, если честно. Будто овощи на гриле курю. Обычные сигареты лучше.       — Мне нравится эта девчонка! — рассмеялся Айбер, и Уэди тоже нахально дернула уголком ярко-красных губ. — Сколько тебе лет, красотка?       — Шестнадцать, красавчик. Так что поосторожней со мной, совращать маленьких девочек очень незаконно — твоя репутация неуловимого мошенника может и пострадать.       Пришла очередь Уэди смеяться:       — Она подловила тебя, Айб.       Айбер тоже веселился.       Наконец-то в команде появились адекватные люди, с которыми можно повеселиться.       Николь была невероятно рада такому раскладу, и даже недовольные взгляды, которые кидал детектив в её сторону, не могли омрачить её настрой.       Ну, или почти не могли.