L is for Life

      Осталось пять дней.       Сегодняшний день окончательно убил в девочке остатки былого внутреннего равновесия, которое только-только появилось после смерти Харуки Сё.       С её наводки, конечно же. Она рассказала всё, что знала о нём и его делах.       Она смотрела ему в глаза в день его смерти. И получала садистское удовольствие от этого.       Было очень совестно за такие мысли. Стыдно перед собой же в первую очередь.       Перед собой из прошлого — Миша бы никогда не допустила смерти человека. Ни при каких обстоятельствах. Не зависимо от совершенных им преступлений.       Но она из прошлого давно уже не была главной своей в голове. Только Николь.       Таким образом, она лично присутствовала при его казни на электрическом стуле. Эл посодействовал тому, чтобы она смогла это видеть, что очень удивило девочку — ей казалось, что он был противником всякого рода насилия и не поймёт её стремления наблюдать за чьей-то смертью.       Эл и в самом деле претила одна только мысль о том, что девочке чуть ли не жизненно необходимо на это смотреть. Он такого не поддерживал. Но он также понимал, что для неё это важно. И она была очень благодарна детективу за это понимание, даже если оно шло вразрез с его принципами.       Позавчера скончалась Сатико Ягами. Сердечный приступ.       Не выдержала смерти любимого сына.       Николь была на похоронах.       Она заставила себя быть в этот день с Соитиро.       Соитиро Ягами.       Воистину великий человек.       Слушал проповедь священника над бледным холодным телом жены — молчаливый, вдумчивый и абсолютно разбитый.       Стоически выдержал погребение, не проронил ни единой слезинки.       А вот небо не сдерживало себя. С самого утра оно рыдало, безостановочно рыдало леденящими душу каплями.       Малышка Саю была ещё бледнее матери — совсем призрачно-несуществующая, маленькая, потерянная.       Поддержать своего шефа пришли все его подчиненные: почти несколько отделов собрались здесь во главе с Моги, Аидзавой и Мацудой, конечно.       Николь чувствовала, что Соитиро нужны эти трое. Те, что с самого начала были с ним, и до самого конца будут.       Николь уважала этих людей безмерно.       Сама она не могла помочь Ягами.       Но его верные товарищи могли.       И девочка надеялась, что однажды Ягами Соитиро получит покой, которого заслужил. Заслужил как никто другой.       А этой ночью не стало Мисы Аманэ.       Всё тот же издевательски-ироничный сердечный приступ.       В её квартире нашли лист бумаги, на котором была выведена фраза, заставившая Николь моментально разрыдаться — такая ужасная она была.       “Аманэ Миса. Умрет от сердечного приступа двадцатого ноября две тысячи седьмого года в полночь на руках Ягами Лайта.”       Последний лист из тетради смерти, который Миса чудом смогла где-то спрятать.       Господи.       Она до последней секунды своей жизни любила этого ужасного человека.       И даже зная, что больше никогда не сможет его увидеть, она всё рано написала...       Боже, как же ей было чудовищно больно.       Лайт Ягами.       Кира.       Он ушёл, так позорно ушёл, унеся с собой десятки тысяч других невинных душ. И душу Мисы тоже.              Но упокоятся только эти души.       Не его.       Потому что то, чего нет, не может упокоиться.              Он получил по заслугам.       Команда расследования организовала погребение Аманэ, потому что родственников у погибшей не было.       Сотни поклонников творчества девушки собрались на её последнем часе на земле.       Это было нечто невероятное, потому что все они, как один, принесли по огромной алой розе, возлагая цветы у ног почти безмятежной, словно спящей, блондинки.       На лицах всех присутствующих были слезы. Даже Мацуда не мог противиться эмоциям, и те взяли над ним верх.       За последнюю неделю Николь трижды была на кладбище.       В воскресенье — у родителей, глядя пустыми стеклянными глазами на насыпи из мокрой земли и холодные каменные плиты, которые были когда-то её несчастной семьей.       В среду — на похоронах Сатико Ягами, внимая неслышащими сквозь шум дождя и плач Саю ушами на длинный просторный гроб из ясеня, который медленно опустили в глубокую яму и засыпали, как ненужный мусор, всё той же землёй.       В пятницу — с Мисой Аманэ, ощущая кожей невероятных масштабов боль каждого из присутствующих почитателей талантов подающей большие надежды модели и актрисы, которую на этом свете видели в последний раз.       Неделю назад были обнаружены тела Тьерри Морелло и Мэри Кэнвуд, которые пролежали, как показала экспертиза, около пятнадцати дней.       Николь была на опознании.       Айбер и Уэди.       Их нашли в одном из съемных домов Сидзуоки.       Сердечный. Приступ.       Кира.       Теперь понятно, куда они так бесследно пропали после поимки Хигути.       В субботу Николь поняла, что этот день — двадцать первое ноября — не принесёт ничего хорошего.       Ровно два года назад была убита её любимая подруга, Виктория.       Её милая Ви, которая сейчас покоилась в маленькой шкатулке на её прикроватной тумбочке.       Мать, отец, Микаэль, Маргарита, Ви, Миса, Уэди, Айбер, и даже Сатико — все эти люди мертвы. Каждого из них Николь знала. Кого-то лишь поверхностно, кого-то намного ближе, а Ви вообще была для девочки почти что родной.       А теперь их нет. Никого нет. Совсем.       Стало паршиво. Паршиво настолько, что захотелось как-то ускорить свою смерть. Господи, зачем ты делаешь всё это? Тебе так сильно не хватает людей там, что ты начал забирать всех подряд?       Несправедливый Господь.       И ни черта не милосердный!       В пылу ярости сорвала с шеи крестик и швырнула куда-то в сторону. Нахрен это всё. И её саму тоже нахрен.       Дурацкий Бог, дурацкий Христос и Дух его святой тоже дурацкий!       Вылетела из своей комнаты, громко хлопая распахнутой дверью о стену, понеслась прочь к выходу, не обращая ни малейшего внимания на слабую попытку Мелло её остановить.       Нахрен это всё. Надоело.       Выйдя на улицу, она огляделась по сторонам. Уже ставшее привычным серое мрачное небо со свинцовыми тучами, угрожающе нависшими над землёй.       Движение, постоянное движение.       Вокруг куча людей, десятки, сотни.       Но она одна. Совсем одна.       И она опять побежала. Просто побежала, чтобы бежать. Чтобы вновь ни о чем не думать и ничего не чувствовать.       Она ненавидела бег всей душой.       В седьмом классе она начала подделывать медицинские справки по физкультуре, чтобы избежать бега. С тех пор она успешно этим занималась. Избегала. Всё избегала: бег, боль, проблемы, жизнь.       Трусиха. Долбаная трусиха. Куда ты бежишь? И где окажешься?       К чему ты так яростно стремишься?       Они. Они бегут с ней. Все пять её ужасных альтер-эго. Все пять её демонов сейчас бегут с ней в унисон.       Никогда не покинут её.       Никогда.       Нет!              Оставьте.              Уйдите.              Забудьте.              Я не могу продать вам своё сердце.              Оно и мне-то уже не принадлежит.       Она бежала, кажется, целую вечность, пока не выдохлась настолько, что даже дышать была не в силах.       Остановилась в каком-то парке у причала и устало повалилась на лавочку, буквально принуждая себя вдыхать и выдыхать солоноватый морской воздух.       Сердце колотилось в голове с бешеным ритмом, долбилось о черепную коробку, норовя вырваться из грудной клетки и разбрызгать бурлящую в венах кровь по всему миру.       Девочка, как всегда, была в большущем свитере, коротких чёрных шортах и такого же цвета кроссовках. Всё это никак не способствовало сокрытию от пронизывающего прибрежного ледяного ветра, мощные порывы которого пробирали до самых костей.       Отдышавшись окончательно, Николь чуть ли не стекла, как растаявший лёд, по скамье вниз на землю и пошла поближе к кромке воды.       Это был центральный городской пирс: исполинские торговые, небольшие пассажирские, миниатюрные частные — в общем, судна всех размеров и форм сплошным потоком циркулировали в порту.       Присела на бортик, спиной к бесконечным просторам океана, и принялась наблюдать за случайными прохожими.       Несколько девушек лет двадцати пяти непринужденно болтали, толкая разноцветные коляски впереди себя.       Молодые матери.       После прогулки они вернутся домой, уложат детей спать и начнут готовить ужин. Потом придут с работы их мужья — уставшие, замученные. Вместе разделят трапезу в полном молчании.       Дежурный, почти рутинный, акт физического соития. Рутинный секс, ха! Они давно уже ничего не испытывают друг к другу.       Она пойдёт кормить своего малыша, а глава семьи устроится на диване в гостиной и будет переключать один за другим новостные каналы в телевизоре, потягивая пиво из стеклянной бутылки.       А с утра, когда женщина проводит мужа на работу, она вновь встретится с подругами на улице и будет гулять с коляской до самого вечера и обсуждать какую-нибудь новую золотую цепочку, которую муж обещал подарить на этих выходных.       И так бесконечно.       Или другой, не менее популярный сценарий.       Делового вида дама в строгом брючном костюме с кожаным портфелем в руках.       Волосы затянуты в тугой узел на макушке — ни прядки не торчит, на ногах туфли на невысоком каблуке, которыми она цокает как стройная маститая лошадка.       Бизнес-леди.       Предпочла семье карьеру.       Раз в неделю, для проформы, находит в очередном элитном ночном клубе более-менее приличного мужчину и проводит с ним ночь.       Просто чтобы не забыть, что она — женщина.       Перфекционист. Педант. Идеалист.       Она всё контролирует. Всё подчиняется её воле.       Николь не нравился ни один из этих вариантов. Владеть ли бизнесом, или хранить семейный очаг — всё это было слишком далеко от девочки. Она бы не смогла так жить. Так... предсказуемо.       Глупая. Какая же она глупая.       Перекинула ноги через бортик, свешивая их вниз и подставляя лицо навстречу соленым капелькам воды, долетавшим от разбивающихся о грозные скалы волн.       Она, как никогда, чувствовала себя живой в эти минуты. По-настоящему живой, ощущающей всей поверхностью кожи мечущуюся вокруг неё жизнь внешнего мира.       Так пахнет свобода. Немного солёного морского воздуха, отдающего йодом зелёных водорослей. Немного терпкого свежего запаха дождя и мокрого от него асфальта, с сильной примесью чистейшего озона. Немного жгучего дымка из ближайшего китайского ресторанчика — там явно готовится лапша-вок с креветками и овощами, потому что эти овощи пахнут марихуаной.       Или марихуана пахнет жареными овощами?       Мир вокруг такой нестатичный. Как вечный двигатель, и все-все при деле. Даже буйки, мерно покачивающиеся на неспокойной воде. Даже деревья, шелестящие от прибрежного бриза своими пожухлыми листьями. Даже маленькие птички, окунающие в фонтанчик для питья свои клювики — даже у них было своё занятие.       У всех оно было.       И это казалось девочке таким противоестественным. Что все имеют цель. И у всех она разная.       Кто следит за их целями? Они сами? Бог?       У неё ведь тоже было занятие. И цель.       Она занималась жизнью. Она жила, и это было самое лучшее занятие на свете. Так, по крайней мере, сейчас казалось самой Николь.       Ближе к вечеру, когда стемнело и на кораблях начали зажигаться лампочки, а уличные фонари осветили любителей совершить небольшой променад перед сном, девочка наконец успокоилась.       Весь день она в итоге провела на этом причале, наблюдая за бесконечным потоком кораблей и людей. Всё казалось таким нереальным... словно она прилетела с другой планеты.              Почти дико.       Безумие.       Ветер дул уже нещадно. Трепал её спутанные волосы, оголяя тонкую шею. Холодно. До сумасшедшего удовольствия холодно.       Мазохистка.       Обняла себя руками.       Нет, только не снова эта... всеобъемлющая печаль. Если девочка снова в это погрузится, одним бегом тут не спасёшься.       Она не сможет бегать вечно.       Боковое зрение уловило движение и темный силуэт, опершийся рядом спиной о бортик, где сидела девочка. Ей не хотелось оборачиваться или хоть как-то двигаться. Сейчас она казалась себе самой изваянием, неживой статуей.       Как странно.       Снова дуновение ветерка, но на этот раз в нос ударило что-то знакомое. Словно карамель на палочке. И немного грейпфрутового мыла.       Это она приучила его к такому мылу.       Эл, стоящий спиной к нескончаемым морским просторам, смотрел в небо, задумчиво теребя нижнюю губу.       И как он её нашёл?       Ах, да, конечно. Камеры.       Типичный Эл.       Ветер крепчал.       Шумел роем жужжащих и шуршащих шмелей, трущихся своими шероховатыми тельцами о череп.       Дребезжал стеклянными осколками волн в барабанных перепонках.       Одна прохладная капелька упала ей прямо на нос, и от неожиданности девочка вздрогнула. ...кап-кап-кап...       Круги расходятся по воде. Пространство вокруг её тела на бортике моментально пропиталось усиливающимся с каждой секундой дождем.       Холодно. Очень холодно. Совсем невыносимо.       Она повернулась на сто восемьдесят градусов, соскочила на землю и тихо произнесла:       — Пойдём домой, Эл.       За пару месяцев штаб на самом деле стал ей почти что родным.       Ей хотелось назвать штаб домом.       Ей хотелось назвать хоть что-нибудь в этом мире своим домом.       Имеет ли она на это право?       Её идиотская грусть, по мере усиления дождя, также росла чуть ли не в геометрической прогрессии.       Ну вот. Только этого не хватало.       Молча уселась за детективом на мотоцикл. В последнее время он слишком часто вынужден выступать в качестве водителя.       Осторожно просунула руки вперёд и обхватила такое же замёрзшее, как и её собственное, тело.       Он вышел в одной кофте и джинсах, она — в шортах и свитере. Шлемов тоже не было. Конец ноября.       Идиоты.       Прислонилась щекой к неподвижной спине, немного в сторону от позвоночника, ближе к лопатке. Мышцы под её виском моментально разбежались волной напряжения и, сантиметр за сантиметром, покрывались прочной мускульной стеной, отдавая ей в голову потоками тяжести.       Он всегда так реагировал на её прикосновения. Этим странным напряжением, веявшим чем-то безмерно одиноким и потерянным. Словно он не верил в то, что происходит, в то, что кто-то действительно может прикоснуться к нему, не намереваясь причинить боль.       Ей не хотелось, чтобы он чувствовал себя так.       Скользнула ладонями назад, к спине, и вверх, до скованных плечей.              Он замер.              Ожидал, что она сделает дальше?       Или готовился воспротивиться её нахальному нарушению его мнимого “личного” пространства, которое он сам так часто любил нарушать, особенно в отношении девочки?       Пробежалась пальцами по его неподвижным рукам, оставляя на кончиках частички его страданий и впитывая их в себя, вернулась к плечам и прижалась своим телом вплотную к его спине. Он дернулся в её руках, но не отодвинулся.       Я не причиню тебе вреда. Пойми же наконец.       — Эл?       Молчит. Совсем ушёл в себя, отключился окончательно.       Что с ним такое?       Что с ними такое?       Её грусть распространилась на него тоже?              Убрала руки и слезла с кожаного сиденья.       Он в одночасье ожил и повернул к ней голову, наблюдая за тем, как она легко, — словно детектив состоял из облачков пара, а не из костей и этих вечно напряженных от одного только её присутствия мышц, — толкает его на пассажирское место, а сама перекидывает ногу через мощный корпус мотоцикла вновь.       Сегодня она поведёт.       Сегодня она главная.       Очнись, Эл. Иначе я вместе с тобой останусь тут навечно, и так мы и умрем, окутанные сплошным бесконечным потоком печали. А мне нужно ещё сделать немного... немного. Пожалуйста, очнись же.       Резко крутанула ручки и мотор взревел на весь причал, так, что мирно отдыхающие на пришвартованных суднах чайки — все как один, покачивающиеся порывами прибрежного штиля, такие сонные и тихие — проснулись и принялись издавать свои беспокойные крики, взмывая в тёмное беззвездное небо единой тучей, как стая воронов, только белых. Простите, милые птички.       На этот раз его неуверенные руки обвили её хрупкое тельце и сцепились в замок в районе её нижних рёбер. Его лоб уткнулся ей в шею, в длинную цепочку позвонков, щекоча кожу волосами и вызывая волну мурашек.       Такой маленький.       Такой маленький человек с таким большим внутренним миром.              Такое хрустальное тело с такой железной волей.              Такая ломкая душа с такими крепкими убеждениями.       Живое доказательство противоречия самому себе.       Инь-Ян, собранный в одном сосуде.              Вот почему тебе так тяжело, верно?       Отдай мне эту тяжесть, влей хотя бы часть её в меня. В тебе слишком много всего для одного человека. Слишком.       Байк тронулся с места. Выехал с пирса и стремительно ворвался в поток ночной жизни несущихся по автостраде железных коней.       Лавируя между этими разномастными машинами, мотоцикл вёз на своей сильной спине двух людей, как небо и земля непохожих друг на друга.       Несовместимых как огонь и вода, как белое и чёрное, как солнце и луна.       Но, вместе с тем, таких... единых, неделимых.              Таких нужных друг другу.              Таких живых.

***

      Пройдя мимо подорвавшегося с места ей навстречу необычайно неспокойного Мелло и не говоря никому ни слова, она двинулась прямиком в свою комнату и привычно закрыла за собой дверь, отрезая себя от света и жизни по ту сторону. Щелчок замка. Темнота. Тишина.       Стянула с себя свитер на ходу, затем шорты, оставаясь в одном нижнем белье, и заперлась в ванной комнате. Щелчок замка. Тишина.       Спокойно. Всё нормально. Ты в безопасности. ...кап-кап-кап...       Дождевая вода стекает с волос.              Ничего не нормально.       Всё хуже некуда.                     Заткнула пробкой водосток.       Открыла на полную кран, из которого хлынул мощный поток.       Ванна стремительно заполнялась ледяной водой.       Девочка переступила через кафельный бортик и осторожно погрузилась в холод, моментально сковавший её стопы в противной судороге.       Стиснув зубы, она подтянула колени к груди, обвивая их руками, и ждала, пока вода не наполнит ванную до нужного уровня. Когда вода была уже лишь в паре дюймов от краев бортиков, девочка закрутила вентиль ступней. Тишина. ...кап-кап-кап...       Она была совершенно пустой.       Девочка, не ванна.       Или не пустой — наполненной ледяной водой.       Девочка, не ванна.       В голове стучало сердце. Вдалбливалось в мозг, делая её существование абсолютно бессмысленным.       Потому что если разум и чувства начнут действовать заодно, то кого слушать? Чем руководствоваться?       Доводами логики или волей эмоций?       Так нельзя. Нельзя допускать слияния этих несоединимых структур.       Господи.       Как же больно.       Ну почему так дьявольски больно?              Смерть.       Запах смерти витает в воздухе.       Запах потери и отчаяния.       Запах пустоты.              Страх.       Липкий, мерзкий страх поднимается вверх по горлу.              Боль.       Тысячами острых ножей раздирает её и без того искалеченную душонку.              Лекарство.       Где найти лекарство?       Всё, что она делает — пытается выйти. Отчаянно выбраться из пучин своих мыслей, из ловушки своего сознания, в которую сама же себя и заковала.       Закрыла глаза. Кухня. Эта чёртова кухня преследует её в ночных кошмарах. Равно как и пятеро демонов, обитающих здесь. — Ты проиграла, — шепчет на ухо демон, прорезая кожу окровавленными ножницами. — Ты потерялась, — тихо плачет демон, глотая одну пилюлю за другой. — Ты сдалась, — бормочет демон, запуская в свой бездонный рот очередное несъедобное нечто. — Ты ничтожество, — насмехается демон, растягивая рвущиеся по жилке сухие губы в злобном смертельном оскале. — Ты никто! — хохочет демон, облизываясь как скелетоподобный хищник перед растерзанием добычи.       Вы правы.       Проиграла, потерялась, сдалась.              Я ничтожество.              Я никто.              Я закончилась.       Меня нет.              Нетнетнет.                            Резко отдернулась шторка.       Николь вздрогнула так сильно, что защемило сердце, и очередная болезненная судорога прошлась по всему её телу, когда вода всколыхнулась и окропила шею.       Кожа покрылась мелкими мурашками.       Вниз по горлу покатились капелька за капелькой ледяные ручейки.              Холодно. Очень холодно.                     — Почему ты не отзывалась?       Не отзывалась. Потому что не слышала ни звука, даже твоего голоса, который узнала бы из миллионов других голосов. Но не в кромешной тьме своего сознания.       — Ты не выходишь уже несколько часов.       Несколько часов. Вот почему совсем не чувствуются продрогшие до костей конечности, вот почему глаза никак не могут распахнуться. Вот почему жизнь перестала теплиться внутри.       — Я подумал, что-то произошло.       Произошло. Произошло так много, что не понятно, что со всем этим теперь делать. Как вернуться в жизнь, в те жалкие крохи жизни, которые у неё остались?       — Николь?       Николь.              Приди в себя, Николь.              О. Ч. Н. И. С. Ь.       Медленно повернула голову, как можно сильнее стискивая острые колени руками и прижимая их к себе.       Чёрные, бесконечно глубокие зрачки, непривычно сузившиеся до размера бусины и обнажающие глаза: глаза-которые-темнее-океана, глядели на неё из-под атласно-пегих прядей.       В кристальной синеве плескалась буря угасающих волн тревоги.       — Эл, жизнь всегда такая дерьмовая?       Медлил с ответом. Присел на корточки подле бортика ванны и, цепляясь за её края, запустил руку в воду по локоть. Рукав белоснежной кофты моментально намок, теряя свой цвет, обнажая сквозь ставшую прозрачной ткань тонкие веточки вен, узелками заканчивающиеся на запястьях.       — В большинстве своём.       — Жаль.       Помолчали.       Он всё не убирал руку из ванны — водил ей сквозь толщу воды, периодически задевая длинными пальцами лодыжки девочки — не совсем понятно, намеренно ли, или случайно.       В голове возник ещё один давно мучивший её вопрос, который до этого она никак не решалась озвучить вслух:       — Если мы написали свои имена в тетрадях, зная, что так убиваем себя, то, значит мы — самоубийцы и попадём в ад?       Он смерил её внимательным взглядом исподлобья. Скользнул по обнаженной спине, разделяемой лишь лямками нижнего белья, вверх по позвоночнику до тонкой шеи, и наконец встретился с её глазами.       Серьёзный, задумчивый, мрачный, впрочем, как и всегда.       — Не существует рая или ада. Перед лицом смерти все равны, вне зависимости от совершенных при жизни поступков.       — Да, наверное.       Она не ожидала, что он ответит так. Было бы намного легче, если бы он заверил её, что всё в порядке.       Но он ведь не был бы Эл, если бы говорил пустые слова и бросал их на ветер.       Это не отсутсвие такта, а честность, Николь.       Лучше горькая правда, чем сладкая ложь.              Ложь. Ну конечно.       Он не любит лжецов. Он презирает их.       Поэтому говорит с ней откровенно. Сейчас, по крайней мере.              Хорошо. Так будет лучше. Ей нравилась его честность.       Она снова заметила, что он смотрит на её неприкрытую привычным огромным свитером или сумерком темной комнаты спину так, словно она его очень беспокоит.       Что он хочет сделать? И хочет ли вообще?       Почему-то не было желания останавливать его.       Пусть смотрит.       — Помнишь, когда Аманэ Миса спросила у тебя про то... хм... давно ли ты перестала... быть ребёнком?       Господи.       Не может быть.       Он все-таки подслушал тогда по камерам.              Отвернулась.              Великий детектив L.       Тебя действительно это беспокоит?       Настолько, что ты не можешь толком произнести это вслух?       Не можешь позволить своему чистому, непорочному языку говорить “грязные” греховные слова?       Девочка молчала.       Пусть сам говорит. Пусть сам скажет всё, что хочет узнать.       А она и не станет лгать ему. Не в этот раз.       — Аманэ сказала, что, возможно, ты... ты сделала это слишком рано, и...       — Нет.       Прервала его странно-неуверенное бормотание.       Чтобы он не хотел сказать этими словами, она не могла позволить ему идти дальше.       Ты выдаёшь себя с потрохами, Эл, ты знаешь об этом?       Теперь я читаю тебя как открытую книгу.       Это и есть твоя слабость? Та самая, которую ты предпочёл однажды утаить?       Как глупо.       — Я девственница, если ты об этом.       Тебя ведь так давно волнует это обстоятельство, правда?       С того самого дня, как ты узнал, что мне совсем не девятнадцать.       Что ты собирался делать со мной?       Тишина.              Молчишь.       О чём ты думаешь, Эл?              Быть может ты...       — ...хочешь это исправить?       Снова смотрит этим своим проницательно-внимательным взглядом, забирается ей под кожу, расчёсывает до крови заживающие шрамы и вгрызается в самую душу.       Снова проходится по такой уязвимой тонкой спине своими всевидящими глазами — и она горит под этим взглядом.       При желании, он легко мог бы коснуться её.       Смогла ли бы ты противиться этому, малышка Никки?       Смогла бы остановить его?       Смогла бы игнорировать собственные желания?       — А ты?       О, нет, сейчас точно не время для провокаций, и ты должен это понимать. Или тебе нравится ходить по лезвию?       Мазохист.       Она его научила, наверное.       Дурное влияние.       Прости, Эл.       Вот только...       — Почему ты никогда не отвечаешь на мои вопросы?       Почему всегда увиливаешь от ответа, Эл? Боишься, что догадаюсь о том, какой ты? Что узнаю настоящего тебя? Всё ещё считаешь себя монстром?       — Я отвечаю лишь на те, ответ на которые ты не знаешь. ... ...кап-кап-кап... ...       Чёрт.       А ведь он прав.       Она действительно знает ответ на свой вопрос.       Он ведь однажды сам говорил ей, чего хочет. А она помнила, слишком хорошо помнила этот ответ.       Она думала об этом. Неоднократно рассуждала о том, насколько важен физический контакт, особенно сексуальный, в отношениях людей.       Однажды у них с Ви даже состоялся разговор на эту тему. — Послушай, Никки, а как ты относишься к сексу? Мы с тобой так давно знакомы, и так часто обсуждаем эту тему, а я и не знаю, что ты думаешь об этом. Николь ненадолго ушла в себя и попыталась разобраться с собственными ощущениями. Сама она не представляла себя за подобным занятием, но вполне могла воссоздать образ подруги и какого-нибудь мужчины, сливающимися в единый организм. Приятно не было, впрочем, и не противно. — Отношусь довольно нейтрально, если честно. Я вполне не против, чтобы люди занимались этим друг с другом, но мне такое не особо интересно. — Серьёзно? Хм... я, кажется, понимаю, в чем тут дело. Просто ты всё ещё малышка, и не осознаешь всех прелестей хорошего секса. Верно? — Пожалуй.       Но прошло два года, а в её мыслях насчёт половых отношений так ничего и не поменялось. Наверное, она просто была такой, и это стоило принять как данность.       Хотя, потом, в клинике, она говорила на эту тему с одним психиатром, наиболее адекватным из всего персонала, и он объяснил ей, что недостаток влечения (он назвал это научным термином “либидо”, и это слово сразу же не понравилось Николь — звучит по-идиотски противно, почти мерзко, и словно ничего конкретного не означает) может быть обусловлен слишком резким появлением анорексии в раннем возрасте, аменореей и изнурительным темпом жизни, сопряжённым с постоянным стрессом.       А транквилизаторы и антидепрессанты вообще напрочь убивают всякое желание быть нормальным человеком, не то, чтобы с кем-то совокупляться, так что “особенность” девочки довольно просто объяснялась физиологией и органической химией.       Сама же Николь всё же была склонна полагать, что дело было вовсе не в препаратах, психических расстройствах и прочей ерунде. Просто она, как уже говорила ранее самой Мисе Аманэ, была слишком “ребёнком”, чтобы заниматься подобными “взрослыми” вещами.       Николь была психологически намного старше, решительнее и мудрее некоторых взрослых людей во многих аспектах, но только не в этом. Не в этом...       А может быть всё это было последствием какой-то космической аварии где-то в соседней галактике. Можно списать на неё.       Эл всё ещё сверлил её тело взглядом.       Чего ты сейчас хочешь?              Спросить?              Я осмелюсь. А ты?       — Ты хочешь этого, Эл?       Мгновенно глаза в глаза.       Боже... это всегда было у него в зрачках?       Нечто... хищное. Звериное.       Он собирается напасть.       Присвоить её себе как добычу.              А потом?       — Да.       Сердце рухнуло вниз.       Она прикрыла глаза, желая оказаться как можно дальше отсюда.       Убрать из себя его.       Почему его так много в ней. Так много, что хочется соскрести его с костей.       Но.       Боже.       Она не могла. Он уже был её частью. Слишком важной, слишком значимой, чтобы заставить его уйти.       Что, если я скажу, что больше всего на свете хочу тебя?       Ты сам мне признался в этом тогда, в темноте. Я помню.       Хотел меня.       Тело?       Душу?       Всё?              Что ты имел в виду?                     — А ты, Николь..?       Нет, не спрашивай у меня ничего. Я боюсь отвечать тебе.              Боюсь, что снова не выдержу.       Что ты снова подойдёшь слишком близко.       Что я не смогу остановиться.                     — ...да...              Ветер унёс бы это шёпот. С концами.       Но ветра здесь не было.       И он отчётливо услышал.              А ей хотелось. Правда хотелось... ощутить его в себе.              Не в том банальном, простом, пошлом смысле.       Вовсе нет.              Хотелось быть его кожей.              Его кровью.              Его сутью.              Им самим.              Какой в этом смысл, Эл?       Какой. В. Этом. Смысл.              — ...но мы не можем.       Ты тоже это понимаешь.       Вот, что нас объединяет.       Я понимаю тебя, ты — меня, нас — никто.              Да и не надо.                     — Не можем.                     Как легко.       Давно пора было признать это.       Мы слишком дети для этого.       Слишком.              Неважно. ...кап-кап-кап...       Она пошевелилась, расцепляя руки и поворачиваясь всем корпусом к молодому человеку, также хватаясь за края бортика — её ладони между его, но контакта нет.       Он ближе придвинулся к её лицу. Расстояние сантиметров десять.       Да, так хорошо.       Коснулся её холодного плеча, поддел указательным пальцем чёрную лямку и стащил её вниз. Потом вторую, задевая ногтем повязку на заживающей руке. И... остановился.       Отодвинулся на полфута и спокойно оглядел девочку.       Всё ещё хочешь? Тук-тук-тук.       Глупое сердце, не бейся.       Заходится в бешеном ритме, больно ударяется о грудную клетку.       Глупое сердце, не бейся!       Вернул бретельки назад на её плечи, вновь придвинулся, проводя линии длинными пальцами по её коже вдоль ключиц.       Словно изучал её как увлекательную фреску эпохи Ренессанса в маленькой флорентийской церквушке.       — Иногда мне кажется, что я очень взрослая, и всё-всё осознаю, а потом вдруг я становлюсь маленькой, и совсем ничего не понимаю и не хочу ничего решать. У тебя бывает такое?       Он, не отрываясь от своего занятия, немного болезненно царапая кожу, натянутую на косточке на плече, ответил:       — Бывает, и намного чаще, чем хотелось бы.       Так и знала.              Он тоже маленький.       Такой же маленький мальчик, каким и был, когда Ватари нашёл его.              Разница лишь в количестве приобретённого опыта.       И повзрослевшем теле.       Он молчал, и девочка наблюдала за неуловимыми переменами на его удивительно неспокойном сейчас лице.       Вот он сильно нахмурился, сдвигая практически несуществующие брови к переносице, когда задевал края лямок белья, словно боялся сделать с ними что-то ещё, кроме простого касания.       Потом сжимались в тонкую ниточку его бледные губы, пока музыкальные пальцы поигрывали на тонкой ключице, словно проходя сквозь пергаментную кожу и оставляя мельчайшие зарубки памяти на косточке.       Задумчиво прикусывал ноготь большого пальца и дергал нижнюю губу, в то время как другая его рука скользила по прямой от межключичной впадинки до ложбинки груди, и тут же возвращалась назад, вверх, не позволяя себе зайти дальше или сместиться с намеченной ровной линии.       — Я застрял в восьми годах.       Психологически.       Всё понятно.       Именно тогда он попал в Вамми-Хаус. Именно в этом возрасте вся его жизнь начала обретать четкий смысл, очерчиваясь формами заглавной литеры “L” в старинном готическом стиле.       — Я — в тринадцати.       В том роковом дне, когда решилась стать Николь Декорио. Когда вычеркнула прошлую себя из истории своей жизни, превращаясь в идеальный сосуд для кровяных телец и запутанного, мрачного внутреннего мира.       Они просто дети.       Просто ни в чём не повинные дети.       Закованные в свои тела жестокими обстоятельствами дети.       Навечно.       Пока он продолжал выводить на её бледной коже замысловатые узоры, задевая ногтем так и не зажившие шрамы на её запястье, привычно уходя внутрь своего собственного мира, девочка прикрыла глаза, силясь унять мелкую дрожь воспоминаний, пробивающих насквозь глупое сознание. Неделя моды, Нью-Йорк, конец февраля две тысячи шестого года. Все экзамены сданы, через десять дней аттестат об окончании школы. Ей совсем скоро пятнадцать. Работа мечты, прекрасный доход, путешествия и веселые люди вокруг. Только вот... Всё ещё мрачно. Серо. Так уныло. Убийственно-уныло. Ви не стало уже так давно, в ноябре, а она все никак не может прийти в себя. Никакая работа, деньги и люди не могли ей помочь. Никто бы не смог вернуть ей самого близкого человека. Мёртвые не возвращаются. Девочка отлично понимала всё это. Но это блядское понимание с таким же успехом можно было вообще не замечать. Какая разница, понимает она или нет. Какая разница, чего ей хочется. Всего можно добиться деньгами, верно, папочка? Так ты, блять, учил меня всю мою грёбаную бесполезную жизнь?! Отец. Отец бы обрадовался, узнай он о том, сколько она зарабатывает? В три раза больше, чем он. Он будет горд? Вряд ли. Ты забыла, какой он? Нет, конечно, не забыла. Но ведь... люди меняются, так? Она идёт по подиуму, глядя прямо перед собой, мысленно отгораживаясь от гудящей восточной музыки, сопровождающей её тяжелый темно-лиловый бесформенный наряд. Ни черта не видно, и дело тут не только в ослепляющих до хрусталиков софитов. Она видит впереди капельку света. Микроскопический глоток возможной свободы, до которого так хотелось хотя бы дотронуться кончиками пальцев, ощутить легкое живое покалывание на коже. Но почему же никак не получается дотянуться? После недели моды дали перерыв. Перед очередными кастингами в Майами, потом Орландо, а после солнечной Флориды в Миссисипи, городе цветущих ароматных магнолий. Николь знала, что нужно делать. Ей жизненно необходимо было удостоверится, что в её отсутствие длинною в год, родители наконец обрели долгожданное спокойствие и готовы идти на примирение. Пейзаж бесконечных кучевых облаков за стеклом иллюминатора сменился, словно за один щелчок фотокамеры, промозглостью февральского ледяного дождя из окна электрички. “Родной” дом. Всё такой же неприветливый. Это ничего. По обложке ведь не судят? Тук-тук-тук. Это она постучала в дверь? Или так сердце отбивает свой глупый бешеный танец? Вот он, отец. Выглядит немого хуже, чем когда она видела его в последний раз. — Здравствуй. Позволь же мне войти, отец. Что ты встал как вкопанный? Тебе совсем плевать? Мама показалась за его массивной спиной. Мамочка, но ты-то хоть рада меня видеть? Хоть немного? Хоть раз в жизни? На её ореховые глаза моментально навернулись слезы. Боль. Горечь. Печаль. Ушла. Сбежала от своей же дочери в комнату и заперлась. — Где Микаэль? — В школе. О, так ты умеешь говорить? — Чего хотела? Господи. Зачем она приехала. — Ты пьян? — Чего. Ты. Блять. Хотела. Покопалась в сумке, силясь не разрыдаться прямо здесь. Она жалела, что её очередная тупорылая мысль заставила её появиться на пороге этой треклятой квартиры. Выудила внушительную пачку, протягивая её через порог отцу. Тот лишь усмехнулся, неприязненно глядя — нет, не на девочку, зачем же смотреть на свою дочь — на деньги. — С чего ты мне это всучиваешь? — Благодарность. За всё, что вы сделали для меня. И немного для Мика. Он рассмеялся, но в налитых кровью глазах на было и толики радости. Только пренебрежение. Только оно. Выдернул из её рук бумажки и швырнул не глядя себе за спину на софу в гостиной. — Если это всё, то проваливай. Проваливай. Проваливай. Проваливай. — Нет, не всё. Я хотела сказать, что... ну... я стала моделью. Меня даже по телевизору показывают, по всяким каналам про индустрию красо... — Моделью? Презрение. Такое чистое и едкое, что становится совсем невыносимо в клокочущем от боли желудке. — Да. И я отлично на этом зараб... Он опять не дал ей договорить, резко наклоняясь к ней через порог, хватаясь за дверную ручку и вкрадчиво шипя как змей: — Ты — позор нашей семьи, и не больше! Я жалею лишь об одном: что не прикончил тебя раньше. Если бы знал, что ты превратишься в дешёвую шлюху, избавился бы от тебя, как только ты появилась на свет. Дверь перед девочкой захлопнулась с таким грохотом, словно всё здание сейчас же разрушилось бы и разлетелось рваными кусками её сердца. Больше ей нечего было здесь делать. Промозглость февральского ледяного дождя из окна электрички сменилась, словно за один щелчок фотокамеры, пейзажем бесконечных кучевых облаков за стеклом иллюминатора. Но теперь всё по-другому. До этого было мрачно, сыро и темно. А теперь ничего нет. Пустота. Хотя... даже пустоты, даже её уже нет. Очередные апартаменты, очередные сплетничающие соседки-модели. Очередные кастинги. Вспышки объективов. Слепящий глаза свет. Какие-то бесконечные тряпки разных цветов на её неживом теле. Бесконечные маски, которые рисуют визажисты на её лице. Нескончаемый звон в ушах, перемежающийся с шумом вечно спешившей вокруг жизни, частью которой девочка уже давно перестала являться. Градусы не позволяют вернуться в реальность. Сигаретный дым вместо воздуха. Никотин налип плотной чёрной коркой на легкие. Однажды она задохнётся этим дымом, и тогда придётся выблевывать эти корки никотина, выхаркивать их из себя вместе с кровью, органами и артериями, пока внутри ничего не останется. Кроме тупой боли в висках. Кроме идиотских страданий в сердце. Кроме грёбаной тоски в душе. Тринадцать дней прошло с её поездки к родителям. Тринадцать дней она просто существует. Просто оболочка. Сломанная кукла, которую вышвырнули на помойку к чёртовой матери, потому что она уже не нужна. Она бесполезна. Она бессмысленна. Нет. Больше она не вынесет. Любимый складной швейцарский нож. Им очень удобно делать порезы, когда грустно или плохо — такой острый, маленький, и, без сомнения, очень опасный в неумелых руках. Агенство знало о её шрамах. С самого начала знало. И на съемках ей скрывали все порезы тональным средством. Никогда и ничего не видно. И слава богу. Сейчас ей нужен особый порез. Последний. Ледяная вода в ванной. Как же прекрасен холод. Села прямо как была, в очередных бесполезных кусках ткани, которые моментально неприятно прилипли к телу холодными тряпицами. Шмыг-шмыг. Стёрла тыльной стороной ладони яркую помаду с губ, размазывая её по нижней части лица. Ей нужно всё прекратить. Всё. Она слишком устала пытаться искать последние спасительные соломинки, соединяющие её и жизнь. Этому всему давным-давно надо было положить конец. И сейчас время пришло. Задрала рукав левой руки до локтя. Бледная сероватая кожа внутренней стороны предплечья, с тонкими дорожками голубоватого цвета, по которым бурными потоками несётся алая жизнь. Пора остановить этот поток. Дыхание участилось, вторя бешеному ритму привычно колотящегося о ребра сердца. От осознания того, что сейчас произойдёт, горькие слезы жалости к себе застелили глаза, скатываясь чёрными подтеками от нескольких слоёв туши на ресницах. Мерзость. Ты жалкая. Жалкая. Такая жалкая, даже под конец. Ну же. Сделай хотя бы что-то в своей ничтожной жизни правильно. И она делает. Резко набирает в грудь воздуха, уверенная, что этот глоток кислорода — последний. Заносит нож над мертвецки-ледяной кожей. Раз... Два... Три. Невыносимая боль, расходящаяся от предплечья по всему телу кромсает её, заставляя закричать. Надрывать свои измученные голосовые связки, выдергивать их с корнем из глотки и плеваться, плеваться собственной кровью, за секунду окрасившей прозрачную воду в цвет смерти. Наполняя воздух едким кислотным металлом. Она безумно тяжело дышала, и стонала, и рыдала, и каждый вздох приносил ей всё больше и больше боли и страдания, раздробливая скелет черепа до костного мозга. Жизнь вытекала из её ослабевшего, почти синюшного тела, и она уже перестала что-либо видеть. Откинулась на бортик ванной в попытке унять противный шум в ушах. Дыхание медленно утихало и редело. Грудь еле-еле вздымалась. Снова эти голоса в её голове причитают в унисон. Или это кто-то снаружи? Последний судорожный вздох. Последняя капля крови. Последняя вспышка фотокамеры.       Он очнулся и перестал исследовать кончиками пальцев её тело, как слепой музыкант изучает любимую скрипку, только когда услышал тихое всхлипывание в районе своего левого уха. Медленно поднял голову.       Девочка. Такая маленькая. Такая замёрзшая и потерянная, прижимает тощие коленки к груди. А тонкие губы подрагивают, изо всех сил сжимаются в ниточку. Горло дрогнуло, когда по нему прокатился комочек воздуха, который она сглотнула. ...кап-кап-кап.       Маленькие капельки ударяются о прозрачную гладь воды и расходятся кругами.       Поднял взгляд.       Вечные живые глаза цвета горячего растопленного шоколада заволоклись влажной пеленой.       Рваный вздох. Такой же прерывистый выдох.       И вот она уже не может держать себя в руках.              Она тихо скулит, как маленький зверёк, которого больно ранили и бросили умирать в канаву.       Беззащитного.       Уязвимого.       Сломленного.       Стоило ему легко коснуться оголенного плеча, как всё её тело пробила дрожь и девочка закрыла лицо руками и окончательно разрыдалась.       Он наблюдал за неумолимым угасанием девочки, с каждой секундой усиливавшим своё действие.       Он не хотел видеть её такой. В груди сразу зарождалось ужасное ревущее чудовище, монстр, который жаждал разорвать любого, кто мог сделать ей больно.       А вдруг... он сам для неё — чудовище?       Нет. Нет, это не так.       Он осторожно подался вперёд к ней, вынимая рукав кофты из воды с громким всплеском, на который она не обратила никакого внимания, заходясь в своем болезненном страдании.       Он не контролировал своё тело, — руки сами, конечно же сами, дотронулись до девочки и прижали обледеневшую её к нему — намного более тёплому и живому, что так резко контрастировало с их обычными ролями.       А она не противилась. Совсем.       Она вообще не реагировала.              Это было неправильно.              Очень неправильно.              Почти противоестественно.       Он медленно поднялся и выпрямился, насколько позволяла вечно согнутая спина, утягивая девочку вверх за собой.       На секунду, лишь на секунду, он оторвался от её дрожащего тельца, но лишь для того, чтобы почти не глядя нащупать бордовое полотенце и накинуть на её трясущиеся плечи.       Провести в комнату, улавливая на слух глухие шлепки, с которым она ступает по полу мокрыми босыми ступнями.       Усадить на постель, вытереть, по возможности, насухо её кожу, натянуть на неподвижную девочку привычный большой свитер и смотреть как в темноте комнаты, к которой так быстро привыкают воспалённые от хронической усталости глаза — в темноте этой комнаты в дорожке слез, бегущей по острой скуле, отражается лунный свет.       Кажется, он мог бы глядеть на эту чистую, кристально-чистую печаль вечно.       Но это было бы слишком жестоко по отношению к ней.       Слишком эгоистично.       Слишком самонадеянно.              Как много “слишком” в его жизни.              Слишком много.                     Она тихо сползла вниз на пол, прислонившись спиной к подножию кровати. Он присел рядом.              Девочка повернула своё лицо к нему.       Наверное, чтобы он глядел в эти огромные глаза, так сильно желая окунуться в них с головой и никогда не возвращаться назад.       Так он себя чувствовал сейчас.       Он взял её маленькие ладошки в свои руки. Внимательно вгляделся в эти ладони, прочерчивая взглядом линии на неровной поверхности кожи.       Эл не был сторонником хиромантии, хотя прекрасно знал о значениях этих линий. В монастырской библиотеке он, будучи ребёнком, был довольно ограничен в выборе литературы, так что приходилось довольствоваться тем, что имелось.       А книг по астрологии, нумерологии, руническим шифрам и всевозможным гаданиям было особенно много.       Он поднёс ближе к глазам правую, здоровую ладонь девочки.       Вот линия ума. Такая изогнутая, ветвящаяся слева направо через всю ладонь. Обычно она представляет собой дугу, не сильно округлую. Но иногда у людей эта дуга не идеально ровная, а немного кривая. У девочки так было, он давно заметил. Искривление линии ума означает его нестабильность и неясность. Возможно, наличие отклонения психики.       А эта странная линия в форме буквы “S” — сердце. Глубокая, начинается от основания мизинца и резко кончается между указательным и средним пальцами. Очень много сильных эмоций, которые сложно скрывать. Похоже на правду.       Линия судьбы. Начинается с середины ладони и переплетается наверху с линией сердца. Травма в юном возрасте, значительно повлиявшая на будущее.       Выпуклая линия жизни, огибающая большой палец, почти отсутсвует. Посмотрел на эту же линию на раненой руке. Шрам проходит прямо через неё. Резкий обрыв жизненного цикла, который, если верить руке, и так не должен был быть очень долгим.       В любом случае, хиромантия — всего лишь способ гадания, что-то вроде парапсихологии. Монахини в церкви вообще считали гадания учением оккультным. Что ж, это ни наукой не назовёшь, ни искусством. Так, развлечение. Хотя, довольно достоверное временами.       Девочка тихо наблюдала за странными действиями Эл. Должно быть, это её успокаивало. Как раз то, что сейчас нужно.       Он наконец прекратил своё занятие и перевернул тонкие кисти тыльными сторонами вверх, раздумывая над правильностью своих последующих действий.       Решившись, он осторожно поднёс кисти к губам, касаясь прохладной кожи.       Девочка наклонила голову вбок в попытке заглянуть в его лицо. О чём он думал?       Он не знал, о чём. Совсем не знал. Он просто делал так, как считал нужным. Сейчас нужно так. И этому нет логического объяснения.       Её руки сделали небольшое движение, словно собрались вырваться из его пальцев, но девочка просто перехватила его собственные кисти и так же прижалась к ним своими сухими губами.       Это было похоже на признание. Собственных слабостей. Или на взаимную попытку излечить друг друга.       Это было почти невозможно.       Раны на душе и сердце не лечатся.       Но эта безмолвная и крепкая связь помогла заполнить — немного, далеко не доходя до краев, но тем не менее — заполнить зияющие дыры.       Не зашить.       Пока ещё рано говорить об этом.       Но заполнить пустоту — безусловно.              Она всё ещё периодически всхлипывала, поэтому он вновь обвил её плечи руками, и вновь прижался к ней.       Пусть она почувствует его сердце, пусть услышит жизнь в нём. И сама оживёт. Пусть вернётся назад. Пусть.       И она оживала. Действительно оживала, миллиметр за миллиметром, позволяя своему телу наполняться былым светом, рассеивающим тяжелые грозовые тучи её внутреннего мирка.       И этот свет дарил Эл надежду, что, всё же, смерть не посмеет омрачить их конец.