L is for Life

      До её сознания, с каждой секундой усиливаясь в геометрической прогрессии, доносилось неразборчивое бормотание, перерастающее в гневный крик, по мере того, как она отходила ото сна.       — Так и знал, блять! Так и знал, что напорешься на неприятности, придурок грёбаный! Какого хрена ты свалил? И ладно бы, записку оставил, или хоть что-нибудь. Нет, блять, ушёл по-английски! Англичанином херовым себя возомнил?!       Незнакомый голос, сильно прокуренный, но явно юношеский. Николь открыла глаза и медленно осела на софе, где спала всё это время. Потёрла виски двумя пальцами.       Горло саднило нещадно. Всё тело ломило так, словно её долгое время били железными цепями пятеро человек как минимум. Глазницы дико ноют, будто сейчас глазные яблоки выпадут. И мозги вытекут из ушей. Очень неприятное ощущение.       Попыталась вспомнить, что предшествовало её отключке.       Вот она, окоченевшая до костей, в своём бордовом свитере бредёт за Эл в основное помещение штаба. Там никого нет — наследники детектива, наверное, разошлись по комнатам.       Вот девочка садится рядом с Рюдзаки на диван. Он подтаскивает к себе ноутбук и начинает печатать в своей привычной странноватой манере — поочерёдно, двумя указательными пальцами. Николь сворачивается клубочком подле него и почти мгновенно проваливается в сон, даже сказать ничего не успела.       До этого она почти весь день пробыла на продуваемом всеми ветрами пирсе. А вечером — в ледяной ванне. О чём она только думала?       Похоже, совсем не думала.       Явно простыла. Причём довольно основательно. Плохо.       Из размышлений её вновь выдернул голос молодого человека. Николь потёрла глаза и вгляделась в него получше: огненно-рыжий, в полосатой кофте и меховой замшевой жилетке, на голове — спортивные очки с диоптриями для мотофристайла. Выглядел он крайне фриковато, но довольно стильно.       Парень читал настоящую тираду мрачному Мелло, развалившемуся в кресле и, время от времени, кидающему недовольные взгляды на рыжего.       Ниа, разместившийся в дальнем углу на полу, накручивал прядь своих белых волос на палец и выглядел совсем незаинтересованным в происходящем. Эл молча наблюдал за спорщиками, сидя на крутящемся стуле. Никто не обращал внимания на девочку.       — ... удосужился послать одно-единственное письмо, и то: „Видел L. Он крутой. Получил пулю в голову. Жив”. И как я должен на такое реагировать, недоумок, блять?!       Ярости парня не было предела. Казалось, он готов был вот-вот разорвать Мелло в клочья. Но тут он вдруг, наконец, заметил Николь и так сильно удивился, что чуть не подпрыгнул от неожиданности:       — Ахренеть! Девчонка!       Взгляды всех присутствующих мгновенно приковались к Николь, отчего она сразу почувствовала себя не в своей тарелке. Новый парень стремительно приблизился к девочке и ни с того ни с сего хлопнул ладонью по её спине. Это, наверное, должен был быть дружеский жест, но он оказался крайне болезненным, и девочке пришлось изо всех сил постараться, чтобы не скривиться. Даже выдавила подобие улыбки в ответ на растянувшиеся в ухмылке губы незнакомца.       — А я-то не вкурил сначала, подумал, Кель опять заливает. Прикинь, — он обратился к Николь, мгновенно забывая о своём гневе и по-хозяйски усаживаясь рядом с ней, закидывая ноги на кофейный столик, — настрочил мне типо: „У L тут такая девчонка, просто космическая”. Я и не поверил — у Мелло всегда было туговато с чувством юмора, как ты уже, я уверен, заметила. И за базар свой никогда не отвечает. А оказывается ты реально здесь. У меня тупо брэйкаут случился. Я, кстати, Мэтт.       До Николь ещё какое-то время доходил смысл столь исчерпывающего монолога, и только когда девочка заметила протянутую к ней ладонь, она наконец произнесла, отвечая на рукопожатие:       — Николь. Ты, должно быть, друг Мелло? Он много о тебе говорил.       Мэтт расхохотался, оборачиваясь на ещё сильнее помрачневшего товарища, который всем своим видом демонстрировал недовольство. Он явно не хотел, чтобы Мэтт узнал обо всём этом.       — Правда, Мелли? — елейно-слащавым голосом проворковал рыжий парень. — Много говорил обо мне? Какая прелесть.       Дразнился. Пытался вывести юношу из себя. Тот не смог сдержаться и поддался на провокацию:       — Да нахрен ты мне не сдался! Девчонка порет какую-то чушь, вот и всё.       Но Мэтт уже не унимался.       — Мелли-и-и, не представляю, как ты тут без меня был. Скучал по мне, милый?       Николь засмеялась. Ей нравился этот Мэтт. Такой забавный и непосредственный, немного дурашливый, но крайне очаровательный.       Мелло однозначно потребовалась вся его выдержка, чтобы не навалять приятелю.       — Мэтти, будешь паясничать, выбью из тебя всю дурь, да так, что Роджер родной не узнает.       Мэтта эта реплика не задела. Он просто пожал плечами и взял со столика чей-то остывший чай, отпивая из чашки.       — Как ты нашёл нас? — подал голос молчавший до этого Эл, обращаясь к новоприбывшему.       — Через Роджера, — Мэтт закинул руки за голову и устало зевнул. — Старик упорно не хотел говорить, куда свинтили твои наследнички, но в итоге сдался, потому что я его конкретно задолбал. Ваш уход, кстати, — парень чуть повернул голову в сторону “наследничков”, — стал для многих реальным фурором. Какие только сплетни не ходили: кто-то думал, что вы сбежали к Кире в помощники, другие — что в американскую мафию подались.       После этих слов Мелло и Мэтт заговорщически переглянулись, и Николь резко ощутила какую-то необъяснимую связь между этими двумя. Возможно, они и сами продумывали однажды подобный план побега. Неудивительно.       — Но в большинстве своём ребята понимали, что вы свалили к L. Это было вполне очевидно, да и старина Роджерс подтвердил потом их догадки. Хотя, Линда уверяла всех и каждого, что слышала, как вы двое обсуждаете побег в Амстердам для заключения брака, приколитесь?       Николь не сдержала смешок, подумав, что последнее Мэтт добавил в шутку, но, заметив серьезные лица Эл и его наследников, а затем не менее серьёзное лицо рыжего парня, девочка нахмурилась. В чём дело?       — Она всегда была идиоткой, — бросил Мелло после непродолжительной, но довольно напряжённой паузы. — Представляю, как она задепрессовала, когда узнала, что ненавистный Кель сбежал с её любимым распрекрасным малышом Нэйтом.       — Мелло! — предупреждающе произнёс Ниа, глядя в упор на блондина. Тот лишь нахально вздёрнул брови.       — Ниа? — вежливо ответил Мелло, но в голосе сквозила скрытая угроза. Мальчик в белой рубашке ещё каких-то пару мгновений смотрел внимательным взглядом на оппонента, потом прервал контакт и отвернулся.       Произошедшая сцена показалась Николь... странной. Что-то явно не договаривалось и ускользало от её внимания.       Мэтт поочерёдно глядел на Мелло и Ниа и ухмылялся во весь рот. Поймав взгляд Николь, он многозначительно дернул бровью.       Так... что-то было между этими двумя? Наследники Эл... что не так в их отношениях? И почему это так её заботит? Что-то здесь не чисто.

***

      Пару часов спустя, когда ребята, уже впятером, выпили по третьей кружке чая (Николь, в отчаянной попытке как можно быстрее улучшить своё окололихорадочное состояние, добавляла в напиток лимон), а Мэтта ещё и посвятили во все новости (к большому недовольству Эл), рыжий парень, нервно выкуривая сигарету за сигаретой, недоверчиво переспросил:       — То есть вы мне хотите сказать, что величайший детектив столетия записал своё имя в тетрадь, лишающую жизни, тем самым обеспечив поимку опаснейшего убийцы века и подписывая себе смертный приговор?       — В точку, — Мелло посмеивался над реакцией друга, явно забывая о том, что и сам проходил подобную стадию шока около двух недель назад.       — Жалко, — протянул Мэтт, с сомнением глядя на жующего шоколадный пончик Эл и потягивающую энергетик девочку. — Осталось всего три дня. Так странно, что эта тетрадка решает даже когда человек умрет. Жуткая вещица, как по мне.       — Погоди, ты сказал три дня? — Николь напряжённо нахмурилась. С момента своего пробуждения она так и не удосужилась посмотреть на часы. — Эл, сколько я спала?       — Семнадцать часов, — детектив смерил её долгим взглядом.       — Блинский!       Осталось каких-то жалких три дня до конца, мать его, всей её жизни, а она тупо тратит их на сон. Блеск, просто блеск.       Нет, так дело не пойдёт.       — Слушайте, у меня предложение, — она обвела взглядом четырёх парней. — Сделаем небольшой перерыв от всех этих бесконечных дел, — она махнула рукой в сторону очень неаккуратно сгрудившихся в одной большой куче папок. — Думаю, нам всем это необходимо.       — Согласен, — Мелло стрельнул глазами в её сторону. — Я уже конкретно задолбался звонить этим важным шишкам из правительств и что-то им втюхивать.       — Этим занимался я, — равнодушно заметил Ниа, ковыряясь отвёрткой в игрушечном роботе.       — А мне приходилось слушать твой идиотский писк, считай одно и тоже, — парень в коже едко ухмыльнулся, но мальчик даже не поднял на него взгляд, полностью сосредоточенный на своём деле. Мелло явно хотел было обратить его внимание на себя ещё каким-нибудь способом, намного менее гуманным, и Николь поспешила сказать:       — Закажем что-нибудь? Я немного проголодалась, а желания готовить совсем нет.       Как она и рассчитывала, на Келя подобное заявление произвело впечатление. Он сразу забыл о своём намерении вывести Ниа из равновесия, и, гротескно округлив глаза, поднялся на ноги на диване и зааплодировал девочке, обращаясь, однако, к своему приятелю:       — Мэтт, ты — настоящий везунчик. Сегодня ты станешь свидетелем девятого чуда света.       — Восьмого, — исправил его Эл, внимательно всматриваясь в лицо Николь. Наверное, он пытался понять, произнесла ли она своё предложение по собственной инициативе, или просто чтобы предотвратить ссору. Она и сама не знала. Скорее, и то, и другое.       Девочка посоветовала обоим парням замолчать и направилась к себе в комнату за телефоном.

***

Она с жадностью поедала вторую большую пиццу Quatro Formaggio под громкие вопли Мэрилина Мэнсона, когда в квартиру вошла уставшая Ви, выкрутила звук на музыкальной колонке до минимума и плюхнулась на кровать, переводя заранее хмурый взгляд на подругу. — Никки, ну зачем ты это делаешь? В её голосе была боль. Николь чувствовала себя ужасно от осознания, что именно она делает плохо своей подруге, но ничего не могла с собой поделать. — Ты сама знаешь, Ви. — Ты не ела уже неделю перед показом, а сейчас набиваешь желудок за секунду. Он не выдержит однажды, и порвётся, — Ви со страданием в голосе попыталась, как обычно, воззвать Николь к здравому смыслу. — Это в последний раз, точно тебе говорю. — Ты всегда это повторяешь! Я не могу смотреть на то, как ты издеваешься над собой, Никки, — девушка стащила из коробки один кусочек сырной пиццы и надкусила. Николь отсалютовала ей своим куском, и они “чокнулись”, словно бокалами вина, своей едой. Они всегда так делали. Девочка сделала большой глоток из банки с энергетиком. — Прости, Ви, я старалась держаться, правда. Но сегодня мне башню конкретно сорвало. — Ох, Никки… — Ви опечаленно покачала головой, поднялась с кровати, неспешно прошествовала на кухню и крикнула оттуда, выуживая из холодильника большую бутыль воды для Николь и газировку для себя: — Тебе как обычно? — Да, но добавь ещё немного соды. После соли отеки жуткие. — Ладно. — Спасибо, Ви, ты — святая. — О, просто заткнись, Никки, и иди блевать уже.       Николь резко вернулась в реальность.       Она смотрела на свой кусок пиццы, с которого Эл успел утащить все дольки консервированного ананаса, и сомневалась.       Почему?       Всё в порядке. Можно. Правда, можно.       Откусила немного. Господи. Почему так вкусно? Ну почему?       Но очищаться она не будет. Точно не будет.       Ви.       Святая, это правда.       При знакомстве с девушкой, Николь почти сразу рассказала ей о своём пищевом расстройстве (тогда ещё не диагностированном, но уже очень явном), и Ви просто приняла это как данность.       Раньше у Николь периодически бывали такие компульсивные приступы, когда организм не выдерживал длительных голодовок и требовал восполнять запасы энергии, и тогда приходилось очищаться.       Ви, как хорошая подруга, пыталась образумить Николь и помочь наладить режим нормального питания, но девочка уже давным-давно забыла к тому времени что это такое: питаться нормально, как обычный человек.       Так что подруга просто смирилась и даже делала для девочки солевой раствор, чтобы было легче очиститься.       Ви.       Спасибо, что ты была в моей жизни.       Как и обещала, я больше не занимаюсь подобными отвратительными вещами.       Прости, что ты лично это не застала.       — Эй, ну ты опять за своё! — весьма ощутимый толчок в бок от Мэтта окончательно выдернул девочку из раздумий.       Она медленно повернула голову: озорные искорки стреляли в неё, заряжая, хотя, скорее даже заражая своим безудержным весельем. Невольно улыбнулась, и уже смелее надкусила пиццу во второй раз.       Они впятером расположились в бывшей комнате Соитиро Ягами. Это была уютно обставленная гостиная, смежная с основным помещением штаба, но на этаж ниже. Мелло, Мэтт и Николь приканчивали уже по четвёртой внушительной стопке “Кровавой Мэри”. Эл и Ниа, конечно же, отказались от подобного “развлечения”.       Николь с удивлением обнаружила, что Ниа вегетарианец, так что его пицца была исключительно с тофу и шиитаке.       Такая же минималистичная и идеально-отталкивающая, как и сам мальчик. Надо же.       Эл щедро полил свой кусок (основа — шоколадная рикотта, и начинка из свежей клубники) сладким ореховым соусом гамадари. Николь вслух заметила, что у детектива может что-нибудь слипнуться. Мелло иронично намекнул на то, что девочка могла бы помочь Эл это что-то разлепить, и Николь решила не продолжать развивать тему.       На всякий случай.       Япония удивляла её с каждым днём всё больше и больше. Складывалось ощущение, что в этой великолепной “стране восходящего солнца” было абсолютно всё: от такого идеального для “Мэри” авамори, вплоть до гамадари, онегири и рамена. И черничный энергетик zero calories. И Хаяо Миядзаки с его гениальными работами. И смертные казни.       Какая чудесная страна.       Николь чувствовала себя неприлично спокойно. Смех парней слева, тихий обмен какими-то важными мыслями гениев справа. Ей было так комфортно... Вот бы так продолжалось вечность...       Она сделала глоток своего коктейля. Голова немного шла кругом, но даже это не могло омрачить её настрой.       В какой-то момент все заметили, что девочка снова затихла и ушла в себя, поэтому Мэтт в очередной раз бесцеремонно прервал её погружение в собственные мысли:       — Мелло сказал, вы познакомились с Рюдзаки в психушке.       — Да, это всё, что тебе надо знать обо мне, — саркастично заметила Николь, недовольно глядя на парня в коже. Тот язвительно улыбнулся ей вместо ответа.       — А ещё он говорил, что ты сбежала из дома.       — Вы издеваетесь? — девочка обернулась на Эл. Тот с невинным видом пожал плечами:       — Я должен был удостовериться, что мои преемники осведомлены об основных...       — О, лучше помолчи, — Николь немного злилась на него. Нельзя же всем подряд растрезвонивать личную информацию. Эл всегда был слишком беспечен в этом плане. Или просто не видел проблемы. Ну да, человек без проблем, как удобно.       — Как ты жила после побега? — Мэтт явно решил за эти оставшиеся три дня узнать абсолютно всё, что только мог. А что не мог, вытащить из своего закадычного дружка. Или просто додумать.       Николь залпом опустошила свой бокал.       Не до конца наполнила его томатным соком вновь, взяла в руки столовый нож и установила его конец таким образом, чтобы он касался поверхности сока в рюмке, но не утопал в нём. По лезвию ножа заструился прозрачный алкоголь, наполняя рюмку до краёв. Получилось два слоя разных жидкостей. Дальше гималайская соль и молотый белый перец. Можно и чёрный, но с белым получается лучше.       Две другие рюмки незаметно появились под её руками. Пришлось делать коктейли и парням.       Звон стекла.       Синхронный выдох.       Короткий вдох.       Глоток.       Стук по полу.       Стопки пусты.       Появилось странное желание поделиться с кем-то деталями своей самостоятельной жизни. Там было много всего, о чём рассказать. И она действительно принялась рассказывать:       — В общем, когда я пересекала границу Беларуси и Польши, то очень боялась, что пограничники примутся наводить шмон в автобусе и проверять документы. Они так делали с каждым третьим автобусом. Мне только-только исполнилось четырнадцать, так что даже загранпаспорта у меня не было, и показывать, соответственно, нечего.       — Легавые, увы, всё же вошли, но я успела спрятаться в проёме между креслом и окном в самом конце автобуса. Мои соседи прикрыли меня, в прямом смысле: сверху накинули плед, и меня не было видно. Пожилая супружеская пара, очень милые люди.       — Так я попала на территорию Евросоюза. В Варшаве не задержалась — там совсем не было работы, а денег с собой у меня не хватало даже на три дня. Так что я поехала дальше автостопом, в Берлин. И в первый же день устроилась в ночной клуб. Там с законом у них вообще нет проблем, к тому же владелец заведения оказался очень компанейским мажориком, и легко меня принял как официантку.       — Я познакомилась со своей коллегой, девочкой-стриптизершей. Она жила на верхних этажах здания клуба, и, услышав мою историю, предложила жить с ней. Конечно же, я согласилась, идти-то мне было некуда. Так что после смены мы поднялись наверх. И...       — Там был бордель! — радостно прервал её Мелло, внимательно слушавший девочку до этого. Она кивнула, и он расхохотался, пихая в бок Мэтта. — Классика, мне рассказывали.       — Да, а я вот совсем не ожидала. Но там действительно был публичный дом. Довольно приличный, надо сказать. Ну, по их меркам. По крайней мере, на каждом углу клиентов не обслуживали.       — Какая жалость! — опять хохотнул Мелло. — Была бы халявная клубничка.       Николь проигнорировала это, и, когда Эл раскрыл рот, чтобы задать вопрос (ей и слышать не хотелось, какой именно), поспешно продолжила:       — В общем, я поселилась среди куртизанок. Так они сами себя позиционировали. Я называла этот дом “Блеск и нищета куртизанок”. Они смеялись. По крайней мере, они оценили мой псевдоинтеллектуальный юмор и вроде бы прониклись ко мне симпатией.       — К тому моменту я уже закончила среднюю школу и надо было готовиться к поступлению в старшую. Не всю же жизнь мне было напитки разливать.       После этих слов девочка заметила внимательный, немного осуждающий взгляд Эл на себе. Так и знала, что вспомнит. Гад.       Ну приврала немного в начале знакомства. С кем не бывает.       Да и не рассказывать же ей сейчас о танцах.       — И я выбрала школу в Риме. Только там был англоязычный класс, из всех европейских стран, а в Берлине — исключительно немецкие. Немецкий язык мне не понравился, не знаю почему. Какой-то он грубоватый.       На этой фразе Мелло вдруг надулся, и демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди. Зрелище этот парень представлял такое уморительное, что Мэтт с минуту не мог прийти в себя и перестать хохотать до рези в боку.       Девочка невозмутимо продолжала:       — В общем, я подала заявку в эту школу и меня приняли. Так как это была частная школа, надо было внести хотя бы треть суммы перед началом обучения. Конечно, таких денег у меня не было.       — Но была одна поправка: если бы я сдала вступительный экзамен на сотню баллов, то есть на максимальный, то смогла бы учиться бесплатно и даже выбить грант на стипендию. Это было идеальным вариантом. Так я начала готовиться к экзамену, параллельно работая в ночном клубе и живя в публичном доме.       — Со стороны выглядело, наверное, просто дико, — Мэтт широко ухмыльнулся, выуживая из кармана жилетки две сигареты: для себя и девочки. — Прикиньте, чуть ли не из каждой комнаты раздаются звуки жёсткого секса, а мелкая девчонка, как ни в чем не бывало, идёт со стопкой книжек в руках.       Николь попыталась представить эту картину. Не смогла не засмеяться. Действительно, очень глупо. А она и не задумывалась.       — Только была одна загвоздка. Этот экзамен был по английскому и... итальянскому. А я его никогда до этого не учила. Пришлось поднапрячься. К тому же, у меня не было паспорта, как я уже сказала. Так что я понятия не имела, как буду подавать документы. Просто надеялась на чудо. И чудо случилось.       — Тот парень, хозяин клуба, часто устраивал всякие личные вечеринки по выходным. Собирались все его друзья, и их друзья — короче, шумная такая компания человек на пятьдесят.       — И вот, спустя примерно месяца полтора моей работы в клубе, на очередной такой тусовке мы сидели небольшой группой. Хозяин клуба тоже был там. Он знал о моей ситуации с паспортом. И в какой-то момент, когда мы все уже изрядно выпили, он вдруг спросил у своего приятеля, занимается ли он до сих пор документами. Ну, подделкой то есть. И тот ответил, мол, да, это его основной доход — липовые документы и наркота, а всё это добро он сбывал в Dark Net.       — И тогда я поняла, к чему идёт дело. Спросила у парня про цену на паспорт гражданки Италии. Ух… — девочка покачала головой и сильно затянулась сигаретой. — Ребят, самолёт стоит дешевле, чем европейский паспорт, я серьёзно.       — И парень, хозяин клуба, начал торговаться с тем чуваком. Типо, давно знакомы, столько раз друг друга выручали и так далее. И в итоге продавец уступил мне и снизил цену раз в десять, не меньше. Вышло всё равно много, но я к тому времени уже прилично заработала.       — Так что спустя неделю я уже летела в Италию с паспортом. Это был июнь, кажется, так что у меня оставалось ещё целое лето до начала занятий. Снова устроилась в клуб, теперь уже римский, жила в мотеле. Там же познакомилась с девочкой, с которой мы впоследствии очень сблизились, практически стали сёстрами.       На этом моменте Николь сделала перерыв на глоток коктейля. Вынужденный. Просто чтобы собраться. Чтобы унять идиотскую дрожь. Наверное, это никогда не уйдёт.       — И начали жить вместе на съёмной квартире. На улицах города меня заметил фотограф, и после фотосессии я стала моделью. Много общалась с итальянскими стилистами и визажистами во время съёмок. Да и моё материнское агенство было, очевидно, итальянским. Так что там, хочешь — не хочешь, надо было говорить на их языке.       — Так, за лето, я начала свободно говорить и писать по-итальянски, сдала экзамен на высший балл, поступила в школу, частично ушла из клубов, чтобы уделять больше внимания моделингу и... если вкратце, в итоге оказалась в клинике. Там и познакомилась с Эл.       — Ахеренная история, — прокомментировал Мэтт, стряхивая пепел тлеющей сигареты в стакан. — Так тебе сейчас сколько?              — Шестнадцать. А тебе?              — Пятнадцать. Я девяносто второго года.       — А мне скоро тоже шестнадцать, в декабре, — подал голос Мелло и сделал глоток из банки Николь.       — Давно вы знакомы? — поинтересовалась девочка у двоих приятелей.       — Меня привезли в приют, когда мне стукнуло десять, — ответил Мэтт. — Мелло с Ниа там уже были, причём давно. Со скольки ты там был, Меллс?       — А хер его разберёт. Я там чуть ли не родился. Не помню ничего до Вамми-Хаус.       — Ты поступил туда в девяносто седьмом, — сказал Эл. Мелло пожал плечами. Ему, должно быть, не было дела до своей прошлой жизни.       — А ты, Ниа? — девочка обратилась к молчаливому светловолосому мальчику в попытке разговорить его. — Ты помнишь что-то из своего раннего детства?       Удивительно, но Мелло, да и Мэтт вместе с ним, внезапно обратились в слух. Неужели в приюте они никогда втроём это не обсуждали? Хотя, если учесть вражду наследников Эл, ничего удивительного.       Ниа, казалось, вовсе не собирался отвечать, потому что в безмолвии прошло несколько минут, не меньше. Но потом он вдруг сказал:       — Смутно. Меня нашли в тайской деревне, полностью облученного биологическим радиоактивным вирусом, от которого в природе не существовало вакцины. В прочем, как ты могла заметить, особого вреда мне это не нанесло и на генофонде не отразилось.       — А волосы у тебя белые из-за облучения радиацией? Ты ведь не таким родился? — Николь очень давно хотела спросить об этом, но случай никак не представлялся.       — Не таким. Это приобретённое. Радиация и изменение структуры пигментации — звенья одной цепи.       После этого мальчик окончательно замолк.       Что ж, на этом можно было бы закончить их светские беседы, потому что Николь сделала по очередному коктейлю для себя и парней, и ребята окончательно ушли в разнос.       Мелло принёс свою гитару. Немного настроил. Потом резво заиграл.       Ну конечно, что ещё он мог играть. “Gangsta’s paradise”.       Гимн гангстеров.       — Рэпчик я зачитаю! — подорвался с места Мэтт, вставая с ногами на диван. Николь встала рядом, отщёлкивая пальцами ритм.       Мэтт зачитал партию первого куплета, причём довольно лихо и очень здорово, а Николь подпевала ему на окончаниях фраз, хотя не особо знала гармонию: As I walk through the valley of the shadow of death, I take a look at my life and realize there’s nothin’ left... Я гуляю по долине смертоносных теней, Моя жизнь — ей конец, пустота лишь в ней...       Припев пропели втроём. Господи, нет на свете лучше песни про гангстеров и преступность. Просто нет. Tell me why are we so blind to see, you That the ones we hurt are you and me? Почему же мы были так слепы, Что не видели, что боль сóздали?       Нас вырастили улицы. Мы — дети-беспризорники, дети без семьи и дома.       Без дома? Нет, конечно, нет.       Мы выросли в раю. Все мы — дети тьмы.       Нас вырастили улицы.       Улицы, принадлежащие гангстерам.       Боже, какая восхитительная песня.       Николь очень расчувствовалась. Как прекрасно быть в такой весёлой компании. Как же прекрасно быть живой!       Потом они спели ещё “Smells like teen spirit” Нирваны (солировал, очевидно, Мелло, а играл Мэтт). Потом “Sweet dreams ” в стиле Мэрилина Мэнсона.       И под конец самое лучшее — “We will rock you” и “Богемскую рапсодию”, Queen. Mama, Life have just begun, But now I’ve gone and through it all away Мама, Жизнь только началась, Но я уже ушёл и забыл обо всём...       Как... насущно. Как актуально и своевременно. Жизнь только началась, но я уже закончилась.       Грустно немного. Но что поделать.       Зато хоть последние деньки будут приятными.       Веселье ребят продлилось ровно до тех пор, пока весь алкоголь не закончился (за “Кровавой Мэри” последовала “Фея” и ещё какая-то бурда из водки). Потому что после выпитого, желудок Николь, явно давным-давно отвыкший от еды вроде пиццы и такого дикого количество спиртного, просто не выдержал, и ей пришлось бежать выворачиваться наизнанку над толчком.       Эл (ну что за ангел) даже принёс ей молока, разведённого горячей водой. Девочка попыталась было сказать детективу “спасибо”, оторвавшись от своего занятия, но, вовремя почувствовав новый стремительно подступающий к горлу спазм, решила, от греха подальше, промолчать. Потом поблагодарит.       Корчило её довольно недолго, около получаса, но весьма болезненно.       Зато простуда, кажется, сошла на нет. А говорят, водкой нельзя вылечиться. Вот, пожалуйста, наглядный пример. Правда, побочный эффект в виде посаженной печени. Но это мелочи. Да?       В общем, после подобного окончания вечера, банкет решили свернуть. Мелло, медленно, но верно трезвевший, тихонько наигрывал простенькие мелодии на гитаре, и его закадычный друг время от времени принимался протяжно тянуть что-то в такт музыке.       Всё это время Ниа с Эл, не особо заинтересованные в происходящем, обсуждали очередную важную всячину. Если не вслушиваться ни в кого отдельно, создавалось ощущение мерного жужжания и гудения пчелиного роя. Или даже не так.       Шум механизма, вечного двигателя, у которого есть свой определенный четкий ритм с вкраплениями маленьких импульсов.       Под это мерное дыхание жизни, создаваемое четырьмя странно гармонирующими между собой людьми, девочка устроилась в кресле, подтягивая колени к груди, прикрыла веки и ушла глубоко-глубоко в себя.

***

      Она резко распахнула глаза, когда почувствовала, как её кто-то с силой тормошит за плечо.       Моментально наткнулась на привычные чёрные непроглядные глаза и недовольно отпихнула от себя лицо детектива, находящееся к ней почти вплотную:       — Эл, я поколочу тебя, если ты ещё раз...       Она заметила растерянность, перемежавшуюся с беспокойством на его лице, и тут же замолкла.       — Эл?..       — Что-то происходит, — Эл потянул её за руку так, чтобы девочка приняла сидячее положение, и указал пальцем в центр комнаты. Они были в основном помещении штаба, и она совершенно не помнила, как тут очутилась.       Прямо у окна разворачивалась настоящая сцена: донельзя злой и всё ещё до неприличия пьяный Мелло гневно выкрикивает что-то мрачному Ниа, сидящему спиной к парню и перебирающему в длинных пальцах курчавые пряди пепельных волос.       Но не так, как обычно. Обычно это было задумчиво-отчуждённо. Легко, непринуждённо. А теперь это было напряжённо, почти насильственно, словно мальчик вот-вот вырвет из головы собственные волосы.       Николь хотела было окликнуть парня в коже, чтобы перестал агрессировать, но тот вдруг завопил:       — ... я, блять, с тобой говорю или с твоей блядской спиной, Ривер?!       Ниа молчал какие-то пару секунд, потом медленно, почти пугающе медленно, и совсем неестественно-отстранённо, поднялся на ноги и повернулся к разъярённому Мелло всем корпусом.       — Неужели святой N удостоил меня своим вниманием? Право, я польщен. Истинное благословение! — издёвка.       Жестокая, голая, нефильтрованная и ядовитая издевка. От этого хотелось спрятаться. Вымыть с кожи налипшие куски яда и желчи. А Ниа стоически непробиваем, словно совсем ничего не чувствует. Кошмар.       — Чего ты добиваешься, Кель? — спокойно произнёс светловолосый мальчик. Николь с ужасом уловила еле заметную дрожь в его голосе, когда он сделал акцент на имени оппонента. Что происходит?       — Справедливости, Ривер. Всего лишь долбанной справедливости, которой ты, блять, лишил меня, когда оказался наследником L. И всегда лишал!       Парень сделал несколько шагов в сторону мальчика и с силой сжал руки в кулаки: ноздри раздуваются, ненависть с головы до ног окутала его.       — А ведь тебе это нахрен не сдалось, правда? Тебе было плевать на L. Но ты знал, что мне — нет! И решил подгадить, впрочем, как и всегда!       — Ты бредишь, Мелло, — мальчик в рубашке твёрдо стоял на своём месте.       Вся его поза была пропитана непоколебимым спокойствием и титанической уверенностью в своих словах. Однако, из его движений исчезли привычная плавная медлительность и равнодушие, и от этого он казался даже менее живым, чем раньше. Ни единого неверного шага, словно он статуя. Только губы шевелятся. А глаза — совсем чёрные, ничего в них не теплится. Совсем.       — Я никогда не желал тебе зла. Ты сам начал всё это...       — Я начал?! — взревел Мелло и, резко сократив расстояние между ним и мальчиком, схватил его за грудки, почти отрывая от земли маленькое тельце, и ощутимо встряхнул, с бешеной яростью впиваясь в его зрачки.       Такие разные люди: обтянутый чёрной кожей парень, источающий тёмные ярость и гнев, такой пышущий жизнью, искрящийся золотом волос, и совершенно белый, серебристый мальчик, настороженный и немного подрагивающий не понятно отчего, ослепляющий своей фарфоровой идеальной белизной.       Такие разные. Стоящие на диаметрально противоположных полюсах, по неизвестной причине пересекшиеся. Так не должно было быть. Не должно.       Но случилось. Они нашли... Стык?       И их стыком была ненависть.              Или нет? Нечто более глубокое?       Более...       — А не ты ли заставил меня трахнуть тебя тогда, Ниа?! Так что, блять, я начал?! Я?!       ...личное.       Вот оно.       Не приют, не жажда справедливости. Не вражда и не ненависть.       СТЫК.       Николь почувствовала, как голову словно сдавило тисками — вот-вот расколется.       Господи. Господи, не может быть.       Да нет же.       Шокировано обернулась на Эл. Тот в странной растерянности покачал головой. Нет, он точно ничего не знал. Ему было не до того. Всегда не до того.       А вот Мэтт, с которым Николь внезапно встретилась взглядом, выглядел куда более красноречиво. В целом, вид у него был совершенно несчастный и потерянный, и лицо его всё более наполнялось страданием по мере развития ссоры. И это страдание сказало всё за него.       Так это правда?       Николь не могла поверить ни глазам, ни ушам. Ни чему не могла поверить.       Как же так?       Бред. Это же бред.       — Заставил? — дребезжание.       Теперь Ниа больше не был спокоен. Совсем. В его обычно бездушных глазах зажегся мятежный огонь, и он с яростью, сравнимой разве что с яростью своего противника, метал молнии в Мелло. Болезненное прошлое всколыхнулось в мальчике так явственно, что Николь могла буквально почувствовать это.       — Ты ввалился ко мне, пьяный вдрызг, как свинья, потащил меня туда и набросился!       Господи. Ниа. Злится. Злится по-настоящему от горечи утраты чего-то, что так желал забыть, но Мелло слишком жестоко напомнил ему об этом сегодня. Слишком жестоко.       — Ты должен был остановить меня! — отчеканил Мелло, и вновь встряхнул мальчика, да так, что его голова на миг запрокинулась назад и вернулась на место, словно он был просто поломанной тряпичной куклой в руках своего кукловода. — Ты должен был не дать мне этого сделать! Почему ты, блять, не остановил меня?       Ниа молчал. И в этом молчании было столько слов, что Николь почти не сомневалась в том, что именно он пытался сказать.       Она отрешённо заметила, что всё вокруг заволокло пеленой. Стоит только моргнуть — и слезы стекут по остекленевшим щекам. Ей было больно, потому что двум другим людям было больно. Слишком больно для них двоих.       Мелло никак не унимался, всё тряс и тряс мальчика, который совсем этому не сопротивлялся, но от этого парень в коже лишь сильнее распалялся:       — Да что ты, сука, молчишь? Говори, говори же, блять! Почему? Почему ты не останов...       Руки светлого мальчика взметнулись вверх и тоже впились в плечи противника.       — Потому что я хотел этого, ясно?!       Ниа не кричал. Но он сказал это так жёстко, так не по-детски тяжело и болезненно-остро, так хрустально-слезно, что Николь зажмурилась, словно издалека рефлексируя глупые слезы, окончательно потекшие по щекам.       Ответная жесткость. Чтобы не ему одному боль сдавливала внутренности. Чтобы не ему одному разделять это ужасное чувство. Чувство, которое никогда не должно было возникнуть ни у одного из них.       Но оно возникло. Не спросило их разрешения, конечно нет. Они никогда не спрашивают, нужны ли они. Чувства.       Это было так нечестно.       Так нечестно, что эти двое так страдали, но девочка никак не могла им помочь. И никто вообще не мог им помочь. Никак. Совсем.       Мелло ошарашено глядел на мальчика, всё так же сжимая его плечи в своих руках. Он не мог вымолвить ни слова, кажется, его сердце почти перестало стучать.       Смена ролей.       Финальный аккорд.       Последний акт их представления.       Золотое горячее пламя опадает полупрозрачным прахом, потому что его затопило ледяной серебряной водой. И эта вода не была ни святой, ни живительной. Вообще никакой из существующих. Но самой холодной на свете, ибо лишь эта вода могла охладить самое горячее пламя.       Только она. Только его.       Вода, смешанная с пеплом, превращающаяся в нечто совершенно новое. В глину, из которой, казалось бы, можно слепить что угодно. И оно будет прекрасно.       Но из этой глины уже ничего не слепишь, она уже обожжена в изуродованную корчащуюся от мучительной боли фигурку.       Они стояли так, друг напротив друга, как эта глиняная фигурка, олицетворяющая боль, вцепившись в плечи своих противников и бросая искры злости, неприязни и... горечи. Отчаянной горечи утраты чего-то, понятного лишь им двоим. Чего-то, что когда-то их связывало, что однажды их связало, но теперь уже бесследно пропало.       — Но ты сделал свой выбор тогда, Мелло. Ты выбрал гордость. Ты поставил её на вершину всего. И начал всё это тоже ты. Непонятно только зачем.       — Я ошибся, ясно? — парень, склонившись над мальчиком, достающем ему макушкой до подбородка, почти вплотную приблизился к лицу соперника, окончательно пригвождая его к земле. — То, что мы сделали, было ошибкой.       — Естественно. Это было ошибкой. Ничего другого я от тебя и не ожидал услышать, — с этими словами Ниа резко, будто так и надо, протянул руку к внутреннему карману полураспахнутой жилетки Мелло и таким же быстрым движением вытащил оттуда лист бумаги. Парень отшатнулся на полфута, но не выпустил из рук рубашку мальчика.       Николь вгляделась в лист, насколько позволяло зрение.       Портрет Ниа, написанный простым карандашом. Художник явно был мастером своего дела, ибо мальчик на портрете был практически идентичен оригиналу, даже немного симпатичнее.       Мелло пару мгновений просто смотрел на бумажку, а затем зеркально повторил действие Ниа и выудил из его нагрудного кармана собственное фото.       И это странное взаимное недо-признание, похожее больше на поднятие белого флага, окончательно снизило уровень ненависти этих двух людей от острой неприкрытой конфронтации до утихающей холодной неприязни.       Мелло выхватил из рук Ниа портрет, вложил в его тонкие пальцы своё фото, и, резко развернувшись на каблуках, судорожно запихнул бумажку в недра своей жилетки и помчался прочь к лестнице, оглушительно хлопая дверью.       Ниа, не поднимая ни на кого взгляд, с присущей ему плавностью движений, вернул фотографию на законное место в нагрудном кармане, прошёл мимо своей недособранной цепочки домино и пнул её ногой, приводя в движение, а сам также поспешил удалиться.       В помещении остались лишь Эл с Николь, и Мэтт, который выглядел не многим лучше девочки. Наверное, если бы никого здесь не было, парень бы вцепился в волосы в бессильном отчаянии. Так, по крайней мере, ей показалось.       Они втроём следили за тем, как кусочки домино с тихим мерным постукиванием падают единой резонансной амплитудой, толкая друг друга, и складываются во внушительный Инь-Ян. Надо же. Пока рисунок только собирался Ниа, сложно было понять, что это, а теперь всё встало на свои места. Во всех смыслах.       Инь и Ян.       Чёрное и Белое.       Мелло и Ниа.       Мэтт издал звук, немного походящий на всхлип. Николь поглядела в его лицо. Нет, не плачет, слава богу. Что нельзя сказать о ней самой.       Она больше не могла выносить эту ужасно давящую тишину, которую оставили после себя Мелло и Ниа. Поэтому она заговорила:       — Мэтт, ты… — хотела было спросить “знал об этом”, но передумала.       Конечно он знал, чёрт возьми, что за идиотский вопрос! Знал, кажется, даже больше самих наследников, словно был третьим... нет, не лишним. Никогда не лишним. Но... связующим. И вместе с тем разделяющим звеном этого странного противоборства, местами мечущегося к союзничеству и вновь возвращающегося в позицию открытой вражды.       Только этот до одури уставший рыжий парень, закуривающий до посерения свою боль, знал всю голую мерзкую правду. И Николь обязана была услышать её, какой бы ужасной она не была. Поэтому девочка снова, уже немного решительнее, начала:       — Мэтт, как давно... как давно это началось?       Парень затуманенным взором глянул на девочку сквозь свои очки. Потом потянулся за сигаретой в кармане джинсов, щёлкнул зажигалкой и закурил, выпуская изо рта клубы дыма. Снял очки и нацепил их на макушку. Взгляд его стал чётче и осмысленнее, словно не он выпил бесчисленное количество внушительных порций крепкого алкоголя пару часов назад.       — Когда я только поступил в приют, Мелло с Ниа были кем-то вроде приятелей. Не друзья, конечно, но они всюду таскались вместе. Сидели за одной партой, за одним столиком в столовой, жили в одной комнате. Постоянно трепались о чём-то. И вечно соревновались. Хотя, скорее, соревновался только Мелло. И жутко бесился, когда “проигрывал”, — парень в полосатой кофте горько усмехнулся, показывая пальцами кавычки.       — Меня Мелло сразу невзлюбил. Наверное, я был слишком своенравным, беспонтовым и не амбициозным для него. Мы парочку раз даже пособачились, причём конкретно и с последствиями в виде наказаний от Роджера и нескольких ссадин да синяков. А потом, когда он просёк, что я ему не конкурент и не собираюсь участвовать в их с Ниа “гонке вооружений”, проникся. И мы здорово сдружились.       — Ему было скучно с Ниа. Мальчишка был слишком рационален и спокоен, это шло вразрез с импульсивной натурой Мелло. Поэтому мы легко сошлись. Не сразу конечно, но сошлись. Он даже переехал ко мне в спальню, причём довольно скоро, и месяца не прошло со дня нашего знакомства.       — Ниа вроде и не расстроился особо. Кажется, ему было интересно наблюдать за Мелло со стороны, словно он эксперимент проводил какой-то свой. Типо: насколько долго может продлиться столь тесное общение Мелло и подобного ему человека. И всё как-то завертелось.       Рыжий парень покрутил в руках зажигалку, помолчал немного и зажег очередную сигарету, предлагая другую Николь. Девочка поспешила принять “подарок”, и Мэтт зажег палочку смерти и ей. Синхронно выдохнули. Кажется, сейчас начнётся кульминация.       — А потом я втюрился в Эмми, девчонку из нашего класса. Мелло тогда только исполнилось пятнадцать, мне — четырнадцать. Я реально с ума по ней сходил, и не ухмыляйся ты так! — Мэтт шутливо пригрозил пальцем расплывшейся в улыбке Николь, разряжая тем самым обстановку. Да, она представляла, что значит “втюриться” и носиться вокруг как идиот.       — Она правда была ахеренной. И мы начали типо встречаться. Ну, знаете, эти сопливые прогулки под луной, подростковые драмы, всё в таком духе. А Мелло бесился. Скорее всего, потому что я стал уделять ему чуть меньше внимания, чем раньше. Он всегда был жутким собственником.       — И произошло то, чего я вполне ожидал: он вспомнил о своём, на то время, “враге номер один”, и переключился частично на него. Все эти года три, что они толком не общались, они в принципе неплохо игнорировали друг друга. И это всех вполне устраивало. До определённого момента.       — Когда Мелло просёк, что я перестал тратить исключительно на него всё своё время, он начал занимать себя тем, что наблюдал за Ниа. Просто наблюдал, как бы подключаясь к его эксперименту по исследованию противника.       — И... я не знаю, в какой момент я реально упустил из виду то, что происходит. Правда, не знаю. Но когда L прислал им двоим информацию по делу этого Киры... Конечно же, они не стали работать вместе — каждый вёл своё личное расследование, но это стало отправной точкой, я думаю.       — В общем, однажды, где-то полгода назад, Мелло вернулся к нам в комнату поздно ночью, нажравшийся в хламину. Понятия не имею, где он достал бухло, но он был пиздецки пьян. И в порыве эмоций принялся причитать, как его задолбал Ниа.       Мэтт стряхнул пепел с сигареты в пустой стакан на столе и запустил руку в волосы, оставляя её на макушке. Жест задумчивого и уставшего человека. Откинулся на диванные подушки. Прикрыл глаза ненадолго. Наверное, собирался с мыслями.       Николь и не думала его отвлекать.       Быстро стёрла рукавом мокрые дорожки со скул. В последние дни слишком много всего происходит, будто жизнь пытается догнать девочку перед смертью. Как странно.       И когда она успела стать такой чувствительной? Прямо как девчонка какая-то.       Рыжий парень медленно приоткрыл глаза и натянул на них очки. Должно быть, ему так было легче совладать с собой и нахлынувшими воспоминаниями.       — С тех пор это продолжалось стабильно несколько раз в неделю: Кель бухал, ныл про Ниа, а я отговаривал его ходить к нему (хотя он порывался так сделать, и не один раз). Я почти привык. А потом это переросло во что-то очень странное, потому что Мелло начал замечать в Ниа детали... Не знаю, как объяснить. Они просто начали замечать друг друга, понимаете? И к чему это всё приведёт я совсем не понял. А когда понял, менять что-то было уже поздно.       — Так или иначе, я замучился убеждать его не соваться к Ниа с разборками. Пьяный Мелло — бомба замедленного действия, сто пудово. И я не хотел знать, к каким последствия приведёт его разговор с Ниа. Но всё оказалось гораздо хуже.       — В тот вечер я договорился встретиться с Эмми в парке. Хотел с ней порвать, потому что она меня жутко задолбала. Прошла любовь, — Мэтт пожал плечами, и это выглядело чересчур комично для данной ситуации, так что Николь не смогла сдержать сдавленный смешок.       — А когда вернулся к нам в комнату, то Мелло там не было. Я не придал этому особого значения, ведь была пятница, или суббота, уже точно не помню, — в общем, был выходной, и он мог запросто пойти с кем-нибудь прибухнуть.       — А к ночи я понял, что мы всё просрали. Все трое. Я сразу сообразил, куда он мог пойти. И рванул в комнату Ниа. Там было пусто. И тогда я окончательно убедился, что начался реальный пиздец, потому что к утру Мелло всё-таки заявился в нашу спальню...       Мэтт помолчал, перекатывая медленно тлеющую сигарету в губах. Потом немного пожевал её, и, особенно тяжело вздохнув, продолжил:       — Они больше ни разу не пересеклись. Но это был уже не тот прошлый игнор, к которому все привыкли. Теперь они намеренно избегали встречи, даже случайной. Чуть ли не за километр друг друга обходили. И это было настолько неестественно, что даже остальные просекли, что что-то случилось.       — Мы не говорили о произошедшем около недели. Мы вообще почти не говорили. А потом Мелло признался. Снова наклюкался, кажется, ещё и чем-то закинулся, для разнообразия, и всё выложил...       — Они сделали это на чердаке. На долбаном пыльном чердаке. Поэтому я их и не нашёл. И никто не нашёл. Сказать, что я пришёл в полное ахуение — ничего не сказать.       Парень запрокинул голову, откидываясь на диванные подушки, и внимательно вгляделся в высокий потолок. Было во всей его позе что-то очень разрчарованно-отрешённое. Словно ему было неприятно говорить о том, что случилось между наследниками. Быть может, он ревновал Келя к Ниа? Это бы объяснило его странную апатию.       — Но самый главный пиздец был в другом: Мелло, как бы ни старался это не показывать, не жалел. Голову на отсечение даю, не жалел. Ни секунды. Это сегодня он тут распалился. Но подсознательно он не считает произошедшее ошибкой, точно вам говорю. Я-то его знаю.       Так значит, не ошибка. Сделал по собственной воле. Он был пьян и, соответственно, искренен. Но ведь Ниа не был пьян, конечно, не был. Значит, он понимал, на что идёт. Он сделал всё осознанно.       Он сказал, что хотел этого. Знал ли он о чувстве Мелло к нему до того, пока тот сам не выдал своих намерений? Не ясно. И какое именно чувство это было?       — Я не знал, как реагировать на всё это. Я никогда не думал, что подобное с ними произойдёт. Но, на самом деле, это всё проясняло. Эти их странные отношения. Всё встало на свои места.       — И затем случилась очередная херня: эти двое сбежали. Тупо, блять, смылись. Точнее, сначала свинтил Мелло. Не сказав ни единой душе ни слова, а мне тем более. Урод, — Мэтт раздосадовано покачал головой. Николь бы тоже расстроилась, если бы её лучший друг сбежал без предупреждения. За такое и пристрелить не жалко.       — А буквально и нескольких часов не прошло, как исчез и Ниа. Скорее всего, понял, куда потащился Мелло. Как уж они состыковались, — на этом слове Николь вздохнула. Вот тебе и стык, блин, — я вообще не вкуриваю, но, достаточно, чтобы добраться до тебя, Эл. На этом их общение, видимо, закончилось. Не очень хорошо закончилось. Отстойно, походу. Ну, вы и сами... видели.       Мэтт докурил до самого фильтра, как всегда делала и сама Николь, пока не обжег губы. Затушил сигарету о тот же пустой стакан на журнальном столе, и, явно почувствовав разговор в полной мере себя исчерпавшим, на этой, немного скомканной ноте, ушёл к себе.       Да.       Теперь всё точно встало на свои места, хотя девочке до сих пор с трудом верилось в произошедшее.       Теперь она понимала, почему споры наследников вызвали в ней такие непонятые и мучительно-давящие чувства.       Стык.       Она оказалась права даже больше, чем сама предполагала. Больше, чем хотела оказаться правой. Потому что такой правды она не ожидала. Совсем.       Эти мальчики...       Боже.       Как могло в них поселиться это чувство? Это можно было назвать страстью? Или ненавистью? Как вообще такое называется?       На этот вопрос у неё не было ответа. Да и вряд ли он вообще у кого-то был.       Эти... мальчики...              Какие же они... непохожие.              Но всё же... абсолютно одинаковые. Потерянные.              Слишком юные, чтобы разобраться в своих желаниях.              Но уже слишком взрослые, чтобы желать.

***

      В ту ночь она больше не спала. Только те пару часов перед ссорой.       И хорошо. Нечего спать. Перед смертью не наспишься, или там говорилось как-то по-другому?       Не суть.       После ухода Мэтта они с Эл ни словом не обмолвились. Каждый думал о своём.       Николь не могла понять, почему сразу не разглядела, что именно за странность была в натянутых отношениях наследников.       Наверное, она просто не предположила, что может существовать между ними что-то ещё кроме взаимной неприязни из-за стремления к первенству.       Ниа сказал, что Мелло поставил гордость на первое место. А что он мог бы поставить вместо этого? Свои отношения с Ниа?       Вряд ли бы это хорошо закончилось.       Но, в таком случае, почему вообще началось?       Николь не могла этого принять...       Спустя несколько часов раздумий в таком ключе, Эл стало совсем скверно. Захотелось поговорить, что само по себе было для него несвойственным позывом. Желательно с Николь.       Он повернулся к девочке. Та глядела куда-то в окно невидящим взглядом. Размышляла о ситуации. Она слишком близко к сердцу воспринимала некоторые вещи, и Эл не хотелось бы видеть её плачущей вновь, но такое в последнее время происходило слишком часто.       Поэтому он решил, что лучше будет на какое-то время оставить тему наследников. Они сами должны разобраться в своей проблеме.       Рюдзаки был убеждён, что они найдут выход. Он полагался на Ниа в этом плане.       Мальчик позволил себе слабость. И осознал её. Тщательно проанализировал — Эл точно это знал — чтобы впредь не допустить ни единого промаха.       У Ниа было преимущество — наглядный пример того, что случается, когда в какой-то момент перестаёшь контролировать ситуацию и поддаёшься воле эмоций. Всего одно послабление может стоить тебе жизни.       Эл в полной мере продемонстрировал это мальчику. Его смерть не была спланированной заранее — и это стало его главной ошибкой.       Ниа не допустил бы такого. Ниа пошёл бы по головам ради достижения своих целей.       “Цель оправдывает средства”.       Даже если бы Ниа знал, как эта фраза звучит на самом деле, то легко бы отбросил это в сторону. Его интересовала лишь одна часть цитаты. Лишь та, что была ему выгодна. Лишь та, что подстегивала его к действиями.       В этом была их разница с Эл. У Эл было слишком много моральных принципов, с которыми он не мог поступиться. У Ниа их было намного меньше.       Он взял от Рюдзаки всё самое лучшее. Идеальный детектив, каким сам Эл не стал. Потому что идеальные детективы не умирают.       Что ж, остаётся надеяться, что Нэйт Ривер научится на ошибках Эл и использует это знание в своих целях. А может он уже научился. Эл хотел в это верить.       Он вернулся к девочке. Та словно и не чувствовала, что её прожигают насквозь огромные чёрные зрачки. Или намеренно не обращала на них внимания.       Её чрезмерная восприимчивость порой граничила с полным отсутствием каких-либо намёков на эмоции, что иногда приводило Рюдзаки в недоумение. Вот и сейчас её отстранённость, которая только-только сменила небывалый эмоциональный всплеск, выглядела нечеловечески странно.       Детектив не понимал этих эмоциональных качелей. А когда он чего-то не понимал, то начинал пытаться понять своими особыми методами. Поэтому вместо наследников Эл решил окончательно переключиться на Николь. Всё равно со всеми делами покончено, а вызнать что-то новое и любопытное у девочки сейчас очень просто.       Очередная интересная игра.       Он любил такие.       Сейчас девочка в нестабильном состоянии. С его стороны это было бы очень грубо и неуважительно — копаться в её голове, поэтому он не будет копаться очень уж сильно. Так, слегка копнёт. Не возбраняется. Верно?       Сейчас надо забраться издалека. Осторожно, но решительно. Впрочем, ничего нового.       — Поболтаем?       Проблеск воспоминания в её глазах. Понимание. Губы сами собой невольно растягиваются в улыбке и сознание возвращается в настоящее. Как он и предполагал, отлично.       — О чём ты хочешь поговорить? — она с готовностью приняла вызов, мгновенно всё поняв.       Это были их самые первые реплики друг другу, только теперь они поменялись ролями.       А сейчас. Немного в прошлое. Совсем немного, просто чтобы убедиться, что не ошибся в своих догадках:       — Тот человек с диссоциативным расстройством...       Как же ему нравилось наблюдать эти перемены на её лице. Улыбка стала медленно угасать, но не сошла на нет. Скорее, обрела небольшой оттенок грусти и снисхождения. А ещё понимания того, о чём он хочет спросить. С полуслова — и уже понимает. Приятно.       — ...с которым ты провела около недели вместо изолятора. Он был на нижнем этаже, в отделении для особо опасных, — не вопрос. Он прекрасно помнил все детали её рассказа об этих нелегких для девочки днях. — Почему его держали в этом отделении?       Помолчала. Поглядела немного на свои колени. Вычертила ногтем несколько отчётливых кругов по неровной от шрамов на бедре коже. Вздохнула, покусала губы.       Он молча ждал. Сейчас нельзя прерывать цепочку её сомнений. Хотя, резкая смена темы должна была подействовать.       Наконец, девочка подняла глаза и как-то очень уж внимательно всмотрелась в него.       — Педофилия. Он изнасиловал и убил пятнадцать девочек. Самой старшей было тринадцать. Самой младшей… — она снова отвела взгляд и уставилась в пространство, словно там могла выцепить ускользающие слова, — ...самой младшей — пять.       — Ты не знала об этом, когда встретилась с ним?       Покачала головой. И, словно для подтверждения собственных неподконтрольных ей движений:       — Нет, конечно, не знала. Я подслушала разговор медсестёр после того, как ему сделали лоботомию. Маньяком была лишь одна из девяти его личностей, и она даже не являлась лидирующией в нём. Тем не менее, в моменты обостренной чувствительности он отключался. И тогда на свет выходил тот ужасный человек.       — Почему он не тронул тебя? Почему не попытался навредить?       — Не уверена, но, кажется, он посчитал меня чересчур тощей для себя. Он мне так при первой встрече и сказал: „Ты очень даже симпатичная, только слишком уж костлявая”. Я тогда не придала этому особого значения. А потом поняла, что моя идиотская болезнь мне здорово помогла. Считай, спасла.       — Ты общалась с той его личностью?       — Всего раз. Во второй день именно он меня и встретил. Такой вежливый, галантный. Прощупывал с какой стороны ко мне подобраться, наверное. Много шутил, пытался делать комплименты. А потом у меня нечаянно распустилась шнуровка на рубашке сзади и он, эта личность, пока помогал её завязать, исчез. И больше не появлялся.       Эл мысленно вернулся к той ночи, когда девочка сидела в ванной. Он тогда мог очень отчетливо видеть её спину, такую тонкую, с натянутой на кости кожей и перекатывающимися мышцами вдоль позвоночника. Такую хрупкую, что к ней было страшно прикоснуться — вдруг рассыплется по позвонкам под его пальцами?       Должно быть, любителей розовощеких круглолицых здоровых девочек такая отчаянная худоба отталкивает.       И хорошо.       — Почему ты спросил об этом?       Он не мог ответить ей правдой на этот вопрос. Это бы означало полную капитуляцию, а он ещё не всё выяснил.       Она насторожилась или интересовалась из праздного любопытства? Нет, точно не второе, хоть она всеми силами и старалась сделать вид, что это так. Что её совершенно не интересует причина затрагивания этой “психиатрической” темы.       Конечно интересует. И всегда будет. Всего три месяца в больнице оставили неизгладимый отпечаток на девочке. Эл мог это понять.       — Подумал о Харуки Сё. Точнее, о дне его казни, на которой ты так сильно хотела поприсутствовать.       Вот оно. Мгновенно.       Такое свежее. Старательно скрываемое. Успешно — от других. И тщетно — от него.       Ранение.       Он знал, что ступал в опасную зону. Но, если этот риск будет оправдан, он сможет освободить её. Хотя бы под конец жизни освободить. Он считал это своим последним долгом.       — Я хотела быть там, чтобы убедиться.       Убедиться. В том, что получаешь наслаждение от лицезрения смерти другого человека?       Ты получила это наслаждение? Ты упивалась его мучением?       Нет. Нет, ни секунды, и она сама это понимала. Слишком далеко на подсознательном уровне, пряча за многочисленными барьерами разума, но понимала. Не хотела признаться самой себе — вот и вся правда.       — Убедиться, что тебе приятно видеть, как умирает человек?       Вспышка.       Николь вскочила на ноги, охваченная импульсом ярости.       Но уже мгновение спустя, глядя в его непроницаемое спокойное лицо, она, тяжело выдохнув и ненадолго прикрыв глаза, словно впервые рефлексируя собственные действия, медленно опустилась назад в кресло.       Надо же. Она старается совладать с собственным взрывных характером, подражая самому Эл. Как удивительно.       А теперь немного ещё. Совсем чуть-чуть, просто чтобы вернуть её на тропинку ровной четкой мысли. На дорогу правды. На путь честности перед самой собой.       Эл чувствовал себя настоящим психиатром сейчас. Столь горячо ненавистным девочке господином Фрейдом. Забавное чувство.       — Скажи, месть принесла тебе удовлетворение, Николь?              Молчание.              Вдох.       Выдох.              Вдох.       Выдох.              Вдох...                     — ...нет.       И всё.       Разочарование.       Она разочаровалась в самой себе.       В очередной раз.              Нет. Это не то.       Опять, опять она свернула не туда. Только он вывел её на верную дорогу, как она вновь заблудилась.       Возможно, она, всё же, слишком юна. Слишком, чтобы в одиночку идти.       Это ничего. Он может пойти с ней. Он уже давно хочет этого. Но она... всё ещё сопротивляется. Уже не так сильно как раньше. Но осталось ещё что-то, что не позволяет Эл окончательно присоединиться к её мысленному променаду.       Настала, наконец, пора.       Сейчас.       — Харуки Сё лично убил двести тридцать семь человек. Внушительный список. Такой преступник заслуживал смерти, верно?       Смотрит. Затравленно, будто загнанный в угол львёнок в вольере. Птица с изломанными крыльями. Вот-вот расплачется от ненависти к себе.       Он намеренно провоцировал эту ненависть.       Но лишь для того, чтобы убрать её. Позволить ненависти выползти наружу, и вырезать кусками из её души.       Он не сможет искоренить ненависть совсем.       На это потребовалось бы намного больше времени.       Но... хотя бы слегка уменьшить... Облегчить бремя девочки, как она однажды облегчила его. Просто потому что появилась в его жизни.       — Он хладнокровно убил стольких людей...       Немного. Последний раз. Решающий.       — ...А ты?       И вдруг.       Неожиданно. Неужели...       — Что “я”? — раздражение. Напускное. Она не понимала, зачем он вспомнил этого урода Алистера. Зачем намеренно вскрывает ей раны. Зачем разговор уходит в подобное русло.       — Ты способна убить человека?       Молчала.              Не могла сказать простое “нет”.       Не могла возмутиться и начать всё отрицать.       Не могла злиться на него за то, что посмел предположить такую нелепость.              Не могла. Потому что.              Он уже знал ответ на этот вопрос. Уже догадался.              “Иногда вопросы намного сложнее, чем ответы”.              Он сам сказал это однажды. И сейчас был как раз тот самый случай.              Убить человека.       Оборвать жизнь.       Иметь наглость распорядиться чьей-то судьбой.              Как... самонадеянно.              Но.              Способна ли она на это?                     Заставила себя растянуть губы в улыбке.       — Я написала своё имя в тетради, — ты поверишь в этот бред или настоишь на своём, Эл? Поверишь в то, что я тебе сейчас скажу? Подведёт ли тебя твой гений? — Это считается убийством человека, верно?       Он наклонил голову в бок. Губы, зеркально её собственным, растянулись в вежливо-угрожающей ухмылке, но глаза были совсем не весёлые.       — Твоя попытка выкрутиться так же бездарна, как и в начале нашего знакомства.       О, да. Тот самый день. Когда их отношения так сильно и разительно изменились навсегда, что они и сами того не заметили. Дикий был денёк.       — Когда ты выстрелила в Лайта, тебе ведь не было жаль, верно?       Скачок напряжения.       Она больше не улыбается.       Как и он.       Тело начало лихорадить. Губы задрожали. Конечности окоченели от холода, исходящего, кажется, изнутри её самой.       Чёрные — чернее самой ночи, чернее чёрной дыры, чернее пустоты — зрачки поглощали её целиком. Впрыскивали в сознание медленно струящийся по венам, смешивающийся с алой кровью яд. Высасывали из неё свет и жизнь. Выталкивали девочку обратно в мир — опустошенную и голую. Абсолютно незащищенную. Одну её против всех.       Такую... беспомощную. Уязвимую.              Ничтожество. Медленная прокрутка...       — Да, — удар в колокол гигантским железным молотом.              — Не жаль, — топот подкованных копыт по вымощенной багряным камнем объездной дороге.              — Я бы убила его, — шум в голове, словно шмель-исполин трется своим шершавым телом о череп.              — Но я не сделала этого, — кипение раскалённого жидкого металла на языке заливается в глазницы.              — Потому что ты бы возненавидел меня за это.                     Противный звон в ушах.              Сердцебиение замедляется. Дыхание почти стихает. Бурление крови опадает томным маревом по жилам.              А звон всё не прекращается.       Что это?                     — Ты хотела убить кого-то. Раньше. Давно.                     Хотела. Конечно, чёрт возьми, хотела. Не могла не хотеть.                     — Твой отец.                     Мой. Отец.       Как он это делал? Как он заставлял испытывать эти чувства вновь? Как находил скрытые за слоями лжи раны и вскрывал их?       — Ты хотела убить его.       Не позволяй мне. Не позволяй мне поделиться с тобой этим.       Но.       Я сойду с ума.       Эл, я сойду с ума, если не выплесну тот ужасный яд, который ты впрыснул мне в душу. Сыворотка правды, так ты это называешь?       Что ж, ты это начал.       Ты затеял очередную игру.       Играем до конца?       — Отвечай.       Господи. Я скажу. Всё скажу.       Я не могу сопротивляться твоему грёбаному, такому прекрасному, отвратительно вездесущему голосу.       Не. Могу.       — Он издевался над ней.       Звон в ушах. Звон выдалбливает в мозгу слова, и они вылетают с её губ тёмными мотыльками.       — Он издевался над ними обоими. Над моей семьёй. И я всегда вмешивалась. Я не могла слышать её слезы. Не могла смотреть, как он ломает её, как она страдает. Я просила его уйти. Просила лишь об этом. Чтобы он оставил нас, чтобы никогда не возвращался. Но он не слушал. И продолжал издеваться.       Тиран. Демон. С жаждущими боли глазами.       Николь боялась не его.       Но того, что он мог сделать с беззащитными ”ними“.       С мамой. С Миком.       — Когда оставалось несколько недель до моего ухода из дома, произошло самое страшное. Я не слышала, как это началось. Была в отключке из-за голодовки. Частое явление тех времён. Очнулась, когда она уже сорвала голос. Она кричала и кричала, рыдала, задыхалась, пыталась защитить от него сына.       Её голос. Её хрипы, срывающиеся ошмётками с голосовых связок — это было то, чего девочка боялась больше всего. Раньше боялась.       — Я видела следы от ладоней на её шее. Его гребаных ладоней, которыми он хотел задушить её. Которыми он пытался ударить её вновь. И тогда я...       Сошла. С. Ума.       — Я не понимаю, что произошло со мной. Я не знала, что могу быть такой. Но я направилась на кухню. Взяла самый большой нож. И кинулась на него.       Ни секунды не раздумывала. Ни мгновения не колебалась.       Готовая лишить его никчёмное существование последнего смысла.       — Я бы убила его. Клянусь, Эл, я бы убила его в его собственном доме. Его собственным ножом. Его собственная дочь.       Она почти сделала это. Каких-то несколько десятков сантиметров...       — Но я не сделала этого. Только по одной причине. Она. Она встала между нами. Закрыла его собой. Держала на руках своего ребёнка и защищала своего же мучителя от меня.       Я хотела кричать ей в лицо: уйди, уйди прочь, я хочу освободить тебя! Хочу спасти, как же ты не понимаешь? — Ну же, чего стоишь, мелкая дрянь? Боишься прирезать папочку с мамочкой вместе? Давай же, ничтожная тварь! Убей меня! УБЕЙ МЕНЯ!       И он смеялся. Заливался истерическим хохотом в своём злорадстве. Доказывал ей, что она — ничто.       — Я не посмела бы — ни за что не посмела бы причинить ей вред. И я... бросила нож. И убежала. Ненавидя себя всем нутром. Я скрылась под лестницей в подвале и провела там много часов, двенадцать или около того. Попыталась успокоиться и прийти в себя.       Не хотела возвращаться из-за него. Но должна была вернуться из-за неё. Не имела права оставить её и её ребёнка на съедение хищнику. На верную погибель от рук демона.       — Итак, ты спрашивал, смогла ли бы я убить человека? Мой ответ — да. Смогла бы. Без колебаний. Но уже дважды мне мешали. И третий раз я истратила на себя. Это к лучшему. В мире и без меня слишком много грязи.       Помолчали.       Это всё было очень похоже на тот допрос зимой в отеле, но такой, последний. Эл словно попытался выжать из неё абсолютно всё, что только мог — лишь бы успеть, под самый конец, узнать всю правду, облазить все самые потаенные уголки, вытряхнуть всех скелетов из шкафа.       Эл задумчиво рассматривал её лицо. Он явно размышлял над своим следующим ходом. Она опасалась того, что ещё ему удастся вытянуть из неё.       Он имел слишком большую власть над ней. Сейчас она была словно абсолютно голой перед ним. Это пугало. Пугал он, его дурацкие игры в вытягивание правды, его влияние на неё. Он был пугающе осведомлен обо всём, что происходило вокруг, и с каждой минутой знал всё больше. Зачем, зачем он это делает...       — Ты сказала, что тебе помешали убить уже дважды, а третий раз ты истратила на себя. Первый — отец. А второй?       Сглотнула. Господи. Какая же она идиотка. Она, и её идиотский болтливый язык.       — Расскажи мне об этом втором человеке.       Молчала. На лице опять появился легкий налёт грусти и привычная ненависть к себе. Она возвращалась к воспоминаниям, и вместе с тем возвращались и мрачные мысли, терзавшие её.       Колебалась с ответом.       Сомневалась, стоит ли говорить. Потом все-таки решилась:       — Эл... я ведь... столько людей пострадало из-за меня. Я ужасная... Прямо как грёбаный Кира, — она посмотрела ему прямо в глаза, и он мог поклясться, что физически ощутил груз вины, давящий на девочку. Она в очередной раз собиралась рассказать сейчас то, что никогда и никому не рассказывала, и было заметно, как сильно это её беспокоит.       — Эл, я почти убила того человека. Вот этими руками, — поднесла к глазам дрожащие ладони и спрятала в них лицо.       — Как это произошло? — спокойно спросил детектив. Надо было действовать решительно, но не давить. Тогда она всё расскажет.       — Это было в Амстердаме, — приглушённо начала она, не отнимая рук от лица. — Я подрабатывала танцовщицей в ночном клубе рядом с кварталом Красных фонарей во время модельной поездки. Музыка долбит по ушам. Софиты слепят глаза. Из зрительного зала неразборчивые выкрики и улюлюканье.       — В один из особенно шумных вечеров, после своего выступления, я пошла в уборную привести макияж в порядок. Разум пустой, затуманенный потоком тупой боли в висках. Хочется напиться и вырубиться на ближайшем диване.       — Уже на выходе из кабинки столкнулась с одним из посетителей. Я его узнала — он был нашим постоянным... гостем. Пол ускользает из-под ног. Разум отдалённо подкидывает мысли. Опасность. Опасность уже близко. Дышит в спину.       — Я заметила запертую на замок входную дверь за ним, — подняла лицо, дергая нижнюю губу — Эл и сам делал так, когда был чем-то встревожен. А она так слаба. Так обессилена, что не может оказать достойное сопротивление.       — Он произнёс тогда что-то мерзкое, но я уже и не вспомню что именно — как всегда была слишком пьяна и напряжена. Сказала, чтобы отвалил от меня. Послала куда подальше. Он разозлился, и… — обняла себя руками, впиваясь ногтями в плечи сквозь плотную материю свитера и кусая губы. Касания мужчины. Его жёсткие грязные руки с тупыми пальцами и коротко стриженными ногтями. Его мерзкий язык, исследующий её протестующий рот.       — ... затащил меня в одну из дальних кабинок. Боже, он был огромным, больше меня раз в пять, хотя я в тот момент весила килограмм на пятнадцать больше, чем сейчас —набрала для съёмки. Я... пыталась сопротивляться и кричать, но он... ударил меня, и этого оказалось достаточно, чтобы я перестала иметь возможность вымолвить хоть слово. Господи... он порвал мою рубашку, а я... я просто лихорадочно соображала, как мне избежать того, что он хотел сделать. Желудок выжигает дыру в самом себе. Проедает себя насквозь, затопляет её тело едкой противной кислотой.       — Краем сознания услышала, как он... расстёгивает свою грёбаную ширинку и как звенит пряжка ремня. Это был ремень от Армани, коллекции Эмпорио... вот же бред, правда? — она горько усмехнулась, поражаясь собственным глупым мыслям. Сильные жестокие руки спешно гремят металлической пряжкой ремня на брюках, и одновременно пытаются повернуть её к себе спиной. Она ненавидит этот звук. Она ненавидит эту кабинку. Она ненавидит эти руки. НЕТ!       — Я... не помню, как я это сделала, но я выхватила ремень из его брюк и... замахнулась этой идиотской пряжкой в надежде хорошенько покалечить этого мужика и сбежать, — рваный вдох. Крик ужасающей боли. — Долбаная шлюха!       Зажмурилась, словно боялась того, что хочет произнести.       Покусала губы вновь.       Глубокий выдох. Медленная прокрутка...       — Но... я... не знаю как это произошло. Я не смотрела куда бью... но... я всадила ему эту штуку прямо в горло. Боже, столько крови я ни разу в жизни не видела. Кровь затопила кафельный пол. Затопила её глазницы. Её разум. Её саму.       — Я была в таком ужасе, что сразу же поспешила прочь из того туалета, — запустила руки в волосы и с силой сжала у самых корней. — Он дышал, я видела. Он был жив. Но я... я почти убила его!       Всё.              Ей больше нечего было сказать.       Теперь этот человек знал о ней абсолютно всё. До мельчайшей детали.       Только он один.       Она чиста перед ним.       Чиста в своей мерзкой грязи, налипшей за шестнадцать чёртовых лет.       Она сорвалась. Стиснула голову руками и сдавленно зарычала.       Обессилено уткнулась головой в колени так, что волосы скрыли лицо полностью.       Вокруг неё быстро распространялась аура самоненависти такой силы, что детективу почти казалось, что он видел эту сгущающуюся черноту, пропитавшую девочку насквозь.       Видел, как вязкая, мутная, болотно-зелёная субстанция отвращения и непринятия окутывала её разум, впрыскивая яд в подкорку сознания, отзываясь болью в ложбинке внутренностей.       В этом её безмолвном страдании Эл видел очищение. Избавление от мерзкого яда, сгустками выдавливающегося из неё. Это было жестоко с его стороны — просить её вспоминать обо всех этих вещах. Но это было необходимо.       Эл осторожно приблизился к ней. Такая маленькая. Такая болезненно-прекрасная в своём страдании.       Он обвил руками её тело. Чтобы она не страдала так сильно. Чтобы знала, что он хочет разделить страдание. Разделить и убрать из неё.       Она вцепилась в него всеми конечностями. Она так делала, когда хотела показать привязанность и доверие, он знал.       Он чувствовал бешеный ритм биения её сердца своим сердцем и размышлял о том, почему сердце не может биться вечно.

***

      Осталось два дня.       Они сидели в салоне частного самолёта Эл уже пятый час, пока железная птица медленно плыла над грозными серыми тучами. Вернее, это изнутри казалось, что она плыла медленно.       На деле это было: „Мы пролетаем над территорией северо-восточного Тибета со скоростью девятьсот семнадцать километров в час, температура за бортом минус сорок три градуса по Цельсию, высота — десять с половиной километров над уровнем моря. Приблизительное время прибытия — семь часов тридцать три минуты по местному времени” — и ещё какая-то авиа чушь.       Около нескольких часов, после ночной ссоры между наследниками и разговора с девочкой, Эл потратил на то, чтобы обсудить с Роджером по видеосвязи оставшиеся формальности касаемо движимого и недвижимого имущества детектива.       Было решено не разделять это самое имущество, а в давно составленном завещании просто дописать два имени: Михаэль Кель и Нэйт Ривер.       Майл Дживас, то есть Мэтт, поскольку никогда не являлся претендентом на роль наследника детектива L, в основном тексте завещания указан не был, однако, в связи с последними обстоятельствами, было решено оставить ему один из самых лучших автомобилей Эл, какую-то часть оборудования и немного денежных накоплений.       Мэтт совсем не был дураком, к тому же, разбирался в технике в разы лучше Мелло и Ниа вместе взятых, поэтому, было бы лучше, если бы это добро попало в руки знающего своё дело человека.       Николь тоже не осталась в стороне, поскольку уже решила, как распорядится своим “наследством”. Так что к общей сумме сбережений Эл добавилось ещё около сотни тысяч долларов (с учетом всего успешно проданного имущества родителей девочки).       Таким образом, Эл решил, что им всем впятером стоит наведаться в Дом Вамми и лично передать Роджеру Рувье завещание. Ни к чему лишние посредники.       Итак, все пятеро ребят сейчас пролетали, если верить пилоту, над китайским Тибетом. Точнее, Тибет был китайским номинально. Николь, и миллионы таких же неравнодушных, упорно считали Тибет отдельным регионом. Потому что нельзя взять тибетского монаха и сделать его китайцем. Это исторически недопустимо.       Но вообще, если честно, девочка так сильно вцепилась в эту тибетскую белиберду лишь для того, чтобы отвлечься от дико странной атмосферы, царящей в салоне судна.       По разные концы самолета сидели Мелло и Ниа.       Парень в коже пытался выбесить своего невозмутимо играющего в приставку приятеля, а мальчик на другом конце собирал сложные оригами из бумаги.       Эл поедал бананово-шоколадные палочки “поки” и наблюдал за остальными.       Всё вроде бы в порядке, но некая натянутость всё равно присутствовала.       Когда Николь надоело размышлять о монахах и Гималаях, она присоединилась к Ниа. Скрутила пароход. Неплохой. Потом кувшинку. Почти красиво.       Сделала журавлика. Получился какой-то кривоватый гусь. Посмотрела на журавлика Ниа. Идеальный, как и сам мальчик. Ладно.       Присела рядом с Эл и протянула ему своего косого журавля.       — Смотри как на тебя похож, Эл.       Он молча принял “подарок” и посадил к себе в тарелку.       Около часа прошло в молчании. Потом к ребятам подсел и Ниа. Бумага закончилась, и заняться ему больше было нечем. Мальчик взял со столика печенье “Орео” и клубничное молоко в маленькой картонной коробке с трубочкой. На вопрос Николь он ответил, что это его любимая еда.       Похоже, сахар и правда помогает мыслительному процессу, хотя Николь никогда особо в это не верилось.       Ещё спустя час Мэтту окончательно надоел Мелло, никак не желающий перестать донимать своего приятеля, и рыжий парень ощутимо стукнул по голове “обидчика” своей же приставкой. Это явно не входило в планы блондина, так что парни тут же принялись бороться.       Пришлось разнимать.       Эл всё это, казалось, только забавляло.       Николь вдруг почувствовала себя какой-то слишком уж взрослой среди этих несносных мальчишек. Ей не нравилось чувствовать себя взрослой.       Она переключалась на Ниа.       Такой маленький. Тихо размышляет о чём-то своём, разглядывая надвигающуюся на их самолёт грозу. За стеклом иллюминатора и правда происходило что-то невероятное: тучи вихрились, скручивались в небольшие подобия воронок и изредка искрили разрядами молний. Завораживающее зрелище.       Неудивительно, что вскоре самолёт вошёл в зону турбулентности. Эл сказал, что над Гималаями всегда трясёт. Девочка пристегнула ремень, но продолжала сидеть с ногами в кресле.       Мысленно вернулась к Ниа и задумалась о том, почему он такой равнодушный. Почему у него настолько абсолютное отсутсвие эмпатии и вообще эмоциональной базы? Должно было быть какое-то объяснение, и Николь в поисках ответа принялась листать полюбившуюся энциклопедию по клинической патопсихологии и психиатрии, которую зачем-то взяла с собой.       Вообще, очень походило на то, что она когда-то обнаружила и у Эл. Синдром Аспергера. Опять те же трудности в социальном взаимодействии, интенсивная сосредоточенность на своём деле и отсутствие привязанностей.       В то же время, Николь знала, что подобное поведение присуще ещё и людям с шизоидным расстройством личности. Это не было синонимом шизофрении, разве что в этимологии. Расщепление психики, когда она становится несколько иной, нежели у остальных. Асоциальность, эмоциональная холодность. А ещё малый интерес к сексуальным контактам, либо нарушение сексуальной ориентации.       Да, это подходило. Это всё объясняло.       А вкупе с гениальностью мальчика, расстройства были не столь ярко выражены. Гениальность удерживала в ясном сознании.       И это было так удивительно. Николь и представить не могла, что подобные люди вообще существуют. Психически больные гении при полной ясности ума. А тут их целых четыре на пару квадратных метров — и у каждого целый букет психических расстройств в голове.       — Психиатрия не объяснит тебе всего на свете.       Подняла взгляд.       Ниа смотрел на девочку в упор. Давно заметил, что она пытается его диагностировать? Судя по всему, давно.       — Да, но она помогает понять то, чего мне не удаётся понять самой.       Это действительно было так. Когда Николь не знала, что происходит с человеком, она находила ответы именно в психиатрии.       — Вряд ли тебе удастся понять до конца, — Ниа не сводил с неё проницательного взгляда темных глаз. — У всех людей, без исключения, есть отклонения в психике. Разница только в степени тяжести этого отклонения.       Он был прав. Девочка давно начала осознавать, что понятия “здоровый” или “нормальный” — крайне относительны. Кто придумал эту “норму”? Такой же человек, как и все остальные.       Она просто кивнула.       Не было смысла отнекиваться.       Потом Ниа позаимствовал у девочки книгу и, вернувшись на своё место в дальнем конце салона, принялся внимательно её листать, так что Николь переключилась на Эл, сидевшего в кресле рядом с ней.       Пока самолёт сотрясался в воздушных дырах, высокая пирамидка из мармеладных мишек, которую Эл упорно выстраивал с начала полёта, параллельно общаясь с пилотом через динамик, была уничтожена. Его это не особо расстроило, но больше делать сооружения из еды он не пытался. Притихший и задумчивый, он чиркал что-то чёрным маркером в потрепанном томике Достоевского и, время от времени, подносил ко рту карамельный попкорн.       А она просто смотрела на то, как он ест. Смотрела и не могла понять, зачем это делает. И зачем ей нравится это. Смотреть. В этом было что-то очень уж извращённое. Как Миса и говорила.       Его это не смущало. Наверное, его вообще редко что смущало.       — Что делаешь? — осмелилась наконец спросить Николь. Эл медленно поднял на неё взгляд и молча продемонстрировал надпись на внутренней стороне обложки — прямой, без наклона, но довольно неаккуратный почерк: “Не имеет значения, насколько ты одарён, ведь в одиночку ты не сможешь изменить мир. Помни об этом, Ниа. Твой наставник, L” — и дата в углу — “24.11.2007”.       Девочка вгляделась в название книги. Ну конечно, “Преступление и наказание”.       — Почему именно эта книга, Эл?       — Это был первый подарок Ватари мне в Вамми-Хаус. Не хочу, чтобы она пропала.       — А что насчёт этой фразы, которую ты написал?       — Ниа не должен забывать о том, как важна совместная работа. Вдвоём с Мелло они здорово помогли в деле Киры, потому что действовали сообща. Я почти всю жизнь был один, и смотри, к чему это привело.       Эл обвёл рукой пространство салона, потом пожал плечами, как бы намекая на свою скорую кончину, допуск которой был его личной оплошностью.       Николь так не считала, но вряд ли Эл сейчас можно было переубедить. К тому же в его словах была правда: наследники действительно отлично справлялись, работая вместе. А их личные недомолвки не должны мешать работе. Ведь так действуют настоящие профессионалы? Решительно и бесстрастно.       — Слушай, Эл, как думаешь, если бы мы не встретились, ты бы остался жив сейчас?       Детектив внимательно поглядел на девочку, как если бы её вопрос заставил его глубоко задуматься.       Её уже давно мучила эта мысль: что, если бы Рюдзаки в тот день не решил лично отправиться на задание в клинику? Возможно, он бы тогда прожил намного дольше? Хотя, рано или поздно, дело Киры всё равно закончилось бы чьей-то смертью. Оно, увы, просто не могло закончиться по-другому.       Эл думал, не сводя с девочки глаз. На этот раз он не уходил в себя — Николь легко могла проследить весь его мыслительный путь, чего обычно ей не удавалось. Вспоминает. Анализирует. Приходит к выводу.       — Если бы мы не встретились, я бы умер задолго до Лайта.       Неужели? Всё настолько значительно? Быть того не может.       — Почему ты в этом так уверен?       Прервал зрительный контакт.       — Это было твоей идеей — подключить к расследованию моих наследников. Без них мы бы не смогли забраться так далеко. Без них я бы проиграл. Но сам я бы ни за что не прибегнул к их помощи. Даже помыслить об этом не мог. Я всегда работал один, ты же знаешь.       — Но появилась ты, и в тот день всё изменилось. Признаю, сначала я был совсем не рад подобным переменам в моей и без того неспокойной жизни. Однако... я быстро понял, что у меня есть шанс.       — Шанс? О чём ты?       — Шанс стать нормальным, как бы странно это не звучало, человеком. Однажды, после нескольких недель твоей жизни с нами, Ватари вдруг обмолвился, что я словно ожил. С твоим появлением. Я и сам это заметил. И это было удивительно. И до сих пор удивительно.       — Поэтому, я благодарен судьбе, что мы встретились тогда, Николь.       Девочка потеряла дар речи — настолько её поразила искренность детектива. Он никогда не позволял себе так явственно выразить свою привязанность.       Боже.       — А теперь… — Рюдзаки, как ни в чем не бывало, закрыл книгу, откладывая её в сторону, и полностью сосредоточился на девочке, не забывая, впрочем, о сладкой воздушной кукурузе, которой не преминул поделиться с Николь, — ... расскажи мне вот о чём. Тот день, когда мы встретили твоих знакомых из цирка, а потом так быстро ушли...       Да, конечно. Он же не мог просто забыть об этом. Всегда и всё должен знать. Всё обдумывать. Вот он, вечный двигатель. А говорят, что такого не существует. Эл Лоулайт. Самый масштабный сбой системы. Но от этого не менее чудесный.       Ладно. Хочет узнать — пожалуйста.       — Должно быть... должно быть, я вела себя странно тогда, да? Так странно... Такая... хм... вечно жаждущая внимания, но пугающаяся его, как только оно настигает меня. Это так противоречиво. Я и сама толком не могу себе это объяснить, — сбивчиво начала говорить девочка, изо всех сил стараясь предельно точно формулировать свои мысли.       — Моя натура такова, что я просто не могу быть в тени. Мне надо... чтобы меня видели, чтобы знали, что я есть. Что я хочу отдать всю себя людям — лишь бы они начали чувствовать, ощущать. Много всего. Мы думаем слишком много, а чувствуем так мало. Людям нужны люди. Нужно чувствовать жизнь. И отдачу...       — Но, когда я в полной мере осознаю, что люди действительно это замечают — действительно начинаю обращать внимание, и ощущать, и чувствовать, и испытывать, и высасывать меня из меня самой, выкачивать все эмоции... Я пугаюсь. И закрываюсь от всего. Словно в неприступную крепость... моего сознания, помнишь?       Как же сложно это объяснить. Особенно тебе, Эл, такому... совершенному в своём несовершенстве.       — Это... единственное, чего я не могу понять в себе самой. Наверное, с тобой не бывает подобного, правда? Ты ведь всегда такой спокойный. Уверенный в том, что делаешь всё правильно.Уверенный в своих действиях, в своих мыслях, в своих чувствах. Ты всегда знаешь, чего хочешь. От жизни, от момента. Всегда. Ведь так, Эл? Ты всегда во всём уверен, и в этом наше с тобой главное отличие. Я никогда не знаю, чего хочу. А ты знаешь.       — Быть может, это особенности возраста. Или характера. Психики. Не знаю. Наверное, это слишком трудно для моего мозга.       Парень серьёзно глядел на Николь, сильно сдвинув брови к переносице.       Мысли этой девочки порой были слишком неструктурированы и хаотичны. Несложные для его понимания, но крайне запутанные для неё самой. Она понимала и осознавала слишком много для своих лет, и это пугало её, сбивало с толку.       К тому же, она была права лишь отчасти: он действительно почти всегда знал, что хочет и может. Трезво оценивал свои возможности. Но девочка переоценивала способность Эл к принятию “правильных” решений. Он ведь не был каким-то сверхчеловеком. Ошибался, и не раз.       — Ты переоцениваешь меня, — признался наконец он вслух, после довольно ощутимой продолжительной паузы. — Я не всегда уверен в правильности моих действий. Даже больше скажу: чаще всего я не уверен, что поступаю правильно.       — Но… — попыталась возразить, но Рюдзаки поднял указательный палец в знак того, что не закончил мысль, и девочка поспешно замолчала.       В каком-то необъяснимом порыве, он взял её руки в свои и принялся их разглядывать. Так легче было сосредоточиться. И немного успокоиться.       — Я не был уверен в правильности задуманного, когда знакомился с Лайтом лично. Не был уверен, когда заключил обоих Кир под стражу. Не был уверен, когда ты пила свои таблетки, чтобы получать информацию от синигами. Не был уверен, когда говорил с Лайтом перед его смертью. Даже когда он умер, я не был уверен, что рад окончанию дела.       — Понимаешь, о чём я? Я ведь, несмотря ни на что, остаюсь таким же человеком, как и все. Чуть больше ответственности за чужие жизни. Чуть больше каких-то там “особых” странных способностей.       Она не заметила, как заговор перетёк в такое русло. В такое откровение. Кажется, Эл собирался сказать что-то очень важное сейчас. То, что окончательно позволит ей укрепиться во мнении. То, что окончательно ответит на все вопросы.       — А я ведь не странный, понимаешь? Я другой. В этом вся проблема. Люди думают, что я “не от мира сего”, что слишком индифферентный. А я всего лишь другой, не более того. Понимаешь?       Он впился в лицо девочки взглядом, полным такого не свойственного ему отчаяния, словно от её ответа зависела его жизнь. По-прежнему не отпускал её руки, больно сжимая их в своих ладонях, но Николь было не до этого.       Она понимала. Каждое его слово, пропитанное этим чистым отчаянием. Почти страдание, которое никогда не должно было появляться на его лице. Только не у него. Но он позволил себе слабость сейчас. Позволил себе быть искренним. Это явно далось ему нелегко.       И Николь уважала в Эл это. Что он мог переступить через себя и сказать всё, что на уме. Поразительный человек.       Она медленно наклонилась к нему, гадая, как он отреагирует на этот раз, и обвила его плечи руками, вплотную прижимаясь к его подрагивающему в неясном волнении телу, с удивлением отмечая мгновенно скользящие по её спине ладони, сцепляющиеся в замок.       Она не знала другого способа, которым могла бы показать, что понимает его чувство обреченности. Она не могла выразить это словами, и просто надеялась, что он правильно истолкует этот её жест поддержки.       Она еле уловимо коснулась губами его виска, словно таким образом могла сквозь тонкую кожу на этом участке лица послать успокаивающий импульс в его разум.       Прошло несколько минут в таком положении, прежде чем девочка заговорила, немного отстраняясь от детектива и убирая с его плеч кисти, которые он сразу же взял в свои.       — Знаешь, я много думала о Кире. И о том, что действительно рада твоей победе над ним. Ну, знаешь... это ведь и есть справедливость, правда? Когда... хм... я знаю, тебе не нравится такая формулировка, но... когда добро, хотя бы иногда, побеждает зло... это правильно. Уж не знаю, судьба ли это была, воля Бога или что-то ещё. Но я, в любом случае, рада, что ты сделал то, что хотел сделать. Что должен был сделать.       Он молчал. Глядел в иллюминатор за её плечом, позади. Гроза утихала, но тучи продолжали сгущаться.       — Я... знаешь, я бесконечно восхищаюсь тобой, — резко перевёл взгляд на девочку. Немного поднял брови в легком изумлении, как если бы слушал о себе такое впервые. Всегда такая реакция, когда она говорит о своём восхищении им. Глупый. — Потому что у тебя есть долг, в первую очередь перед самим собой, и ты всегда его выполняешь. Это мудро.       Он усмехнулся. Беззлобно, даже не саркастично. Но с сомнением. Скептик. Как всегда.       — Жаль, что у нас нет больше времени... Хотя... знаешь, наверное, всё же лучше, что мы уйдем сейчас. Пока всё так, как должно быть. Пока всё, что было с нами... не переросло в обыденность. Не хочу, чтобы то, что происходит... чёрт, я не могу сказать это вслух… — она покачала головой, сокрушаясь собственной неуверенности.       Сложно. Странно. Страшно.       Совсем немного.       Но надо решиться. И успокоиться уже наконец. Просто раскрыть все оставшиеся карты. Они вот тут, прямо перед ней. Возможно, это будет флеш-рояль. Возможно, ей повезёт.       Давай.       — Ладно... Я... не хочу, чтобы то, что происходит... между нами... стало привычным и рутинным. Ты... ты понимаешь, о чем я говорю? — очень хотелось на это надеяться. — Это бы слишком сильно уничтожило важность того, что происходило. Удалило. Стёрло.       Серьёзный. Внимательный. Впитывает в себя каждый звук, пропускает через фильтр понимания и структурирует по папкам разума.       Как же сложно. И странно.       — Так что... чёрт, это так неправильно, и так нельзя говорить, но... я рада, что это заканчивается сейчас. Что мы заканчиваемся сейчас. Я знаю, ты мог бы раскрыть ещё бесконечное количество дел... но, должно быть, сейчас действительно пришло время умереть.       Пришло. Время. Умереть.              Тяжело. Больно. Но правдиво.       — Я... я глупая какая-то, наверное.       Он молчал, и ей начало казаться, что зря она сказала все эти вещи.       Что-то, происходящее между ними. Как вообще это называть? Когда они то пялятся друг на друга часами не понятно зачем, то целуются в темноте до кровоподтеков на губах, а потом обсуждают днем, почему Омар Хаям слишком переоценён.       Это просто... отношения?       Между двумя людьми?       Что это?       — Я не считаю тебя глупой.       Всё ещё невероятно серьёзный, смотрит на неё. Глаза такие взрослые, но в них плещутся далекими отблесками частички детской непосредственности, и из-за этого тон его голоса крайне проникновенен, и вместе с тем невинен. Как же много всего.       — Правда?       Кивнул. Наконец отпустил девочку, уселся поудобнее в свою любимую позу и возобновил поедание сладостей.       — Ты говорила о моей мудрости, но и сама не менее мудра.       Мудра, ну конечно. Была бы мудра, не допустила бы... ничего... из того, что происходит. Или допустила бы?       — Хотела бы я на это надеяться...

***

      Стайка мальчишек лет семи вихрем промчалась по коридору, чуть не сшибая с ног директора приюта, пока пятеро ребят неуклонно следовали за ним по пятам. Роджер на это негромко пожурил детей, но явно лишь для острастки.       Николь с неподдельным любопытством разглядывала убранство Дома: крайне уютное местечко, выполненное в светлых пастельных тонах. Воспитанники выглядят вполне беззаботными и довольными. На стенах картины с пейзажами Хайлендских гор в Шотландии (любимое место писателя Роберта Бёрнса), скандинавских фьордов, и портреты английских деятелей искусства. В редких комнатах, двери в которые были не заперты, девочка замечала обилие книг на полках и весело болтающих детей.       Сегодня была суббота, так что у воспитанников был законный выходной, и они наслаждались свободным временем в обществе друг друга или какого-нибудь собрания сочинений.       Атмосфера, крайне тёплая и... английская, по-другому и не скажешь, окутала Николь с ног до головы. Она была в этой стране всего пару часов, а Туманный Альбион уже накрепко засел в голове.       За окном лил беспросветный дождь, оправляя своими ледяными водами пожухлую листву на влажной земле и серый ровный асфальт подъездной дорожки. Мрачно, сыро, хмуро. Осень, одним словом.       Эл, Николь, Ниа, Мелло и Мэтт неуклонно следовали за резвым старичком, пока он не остановился перед одной из дверей с небольшой табличкой “Headmaster” и отпер её, жестом приглашая “гостей” войти. Разом ввалились в просторное помещение и рассредоточились в пространстве.       Мелло с размаху плюхнулся в старое, но вполне увесистое кресло, нахально закидывая ноги на журнальный столик, Мэтт устроился на спинке этого же кресла, Николь присела на подлокотник. Эл забрался на стул подле письменного стола, за которым уже восседал Роджер, принимая из рук детектива единственный экземпляр завещания, а Ниа просто разместился с коробкой пазлов на ковре около окна.       За те десять минут, в ходе которых директор ознакомлялся с документом, нацепив круглые очки на нос, Мэтт успел незаметно ускользнуть из кабинета и вернуться с гитарой. Эта сильно отличалась от той, что осталась в штабе. В инструменте Мелло не было ничего примечательного, а вот у Мэтта гитара сплошь была обклеена стикерами. Николь узнала четырёх мультяшных черепашек-ниндзя, логотип группы Rammstein (как дань уважения корням Мелло, однозначно), интригующая надпись “I love hentai” и весьма неоднозначный радужный флаг (об этом девочка предпочла не думать).       Потом Роджер вместе с Эл вышли, предоставив четырёх ребят самим себе. Пару секунд прошли в молчании, нарушаемом лишь негромкими щелчками кусочков пазла Ниа и шумом дождя, барабанящего по оконному стеклу.       — Мэтт, давай нам что-нибудь под настроение, — не выдержал тишины Мелло, подталкивая плечом друга, настраивающего инструмент.       Тот лишь хмыкнул, и легко пробежался по струнам. Сыграл пару знакомых аккордов, что-то простое, вроде “Whataya Want from Me”. Потом вдруг посерьезнел и начал проигрыш не менее известной “Shape of my heart” Стинга.       — Бля, ну Дживас, я же сказал, под настроение, — недовольно скривился Кель и попытался было перехватиться руку рыжего парня, но Николь остановила блондина:       — Уймись, хорошая же песня.       Тот, скорее из показушничества, чем серьёзно, недолго побуравил девочку взглядом исподлобья, но, когда она, не обращая на него внимания, начала тихо напевать куплет, успокоился и откинулся на спинку кресла.       Песня действительно была очень печальная. За окном, в принципе, было не намного лучше — тёмные непроглядные тучи низко вихрились, нависая над землёй. Не снеговые, конечно, но какие-то очень уж унылые.       Мэтт играл крайне душевно. Николь пела весьма проникновенно. Ниа даже, кажется, замер ненадолго. Мелло шумно выдохнул, то ли от усталости, то ли ещё от чего. Как раз начался припев. I know that the spades are the swords of a soldier, I know that the clubs are weapons of war, I know that diamonds mean money for this art, But that's not the shape of my heart... Я знаю, что пика — солдатские шпаги, Я знаю, что треф — оружье войны, Я знаю — звон монет у бубнов золотой, Но сердце не формы такой...       Второй раз припев пропели уже втроём, с Мэттом и Мелло. Николь готова была почти плакать от того, насколько сильно прочувствовала момент. Прикрыла глаза, чтобы ничто не мешало ей погрузиться с головой в эту тёплую атмосферу. Иногда она слишком скучала просто по чувствам. Вот почему было так прекрасно находиться среди других людей. Они дарят свои эмоции, которые ты с готовностью впитываешь, разливая по венам ощущение нужности. Господи. Как же это волшебно.       Девочка, не поднимая век, прислонилась виском к мягкой обивке спинки кресла и не заметила вернувшихся директора и детектива, не решившихся прерывать маленькое представление. Роджер вернулся на своё место, а вот Эл совсем не торопился этого делать — напротив, как-то настороженно замер в дверях, уставившись на девочку, которая уже начала третий куплет: And if I told you that I loved you, You'd maybe think there's something wrong. I'm not a man of too many faces, The mask I wear is one... И если я сказал, что люблю, Ты вмиг подумаешь — не то, Я не двулик, порой неправду говорю, Но лицо всегда одно...       Рюдзаки медленно, странно-медленно, подтащил стул к креслу и уселся прямо напротив девочки, смотря прямо в её широко закрытые глаза.       Николь, словно почувствовав пристальный взгляд на себе, наконец “очнулась”, не поднимая головы и почти не удивляясь расстоянию в ничтожный фут между ней и детективом.       Она не смотрела на него. Ни разу, пока заканчивала с припевом. Ни после, когда Мэтт уже перестал наигрывать финальные аккорды.       Дыхание начало сбиваться, как не старалась девочка унять мелкую дрожь. Она никогда не привыкнет к этим проникающим в душу глазам.       Напряженная тишина. Звенящая. Или это только у неё в барабанных перепонках такой дико нарастающий звон? Сейчас к чертям разорвёт ей слух.       Что происходит?              Почему он так смотрит.       Почему не отвернётся.       Почему остальные затихли.       Молчание начало давить. Ни парни, ни старик, ни мальчик — никто не смел издать и звука, словно сговорились. Только бесстрастный ливень никак не хотел безмолвствовать.       Девочка осторожно подняла взгляд. И сразу уперлась в тёмные зрачки — огромные, размером с Вселенную, наверное. Сейчас она просто затеряется в этой темноте, если не предпримет что-нибудь.        Во взгляде что-то необъяснимое. Необъятное. Сакральное. Тайное.        Ледяное, обжигающее.        Жгучее, леденящее.       Пробирающее до костей. До сосудов. До дна.       Она сойдёт с ума.       Повернулась к Мэтту. Слишком резко, должно быть, потому что парень вздрогнул и непонимающе вздёрнул рыжие брови.       — Можно?.. — просипела, указав глазами на гитару. Парень, помедлив, протянул девочке инструмент, и она поспешила прижать его к себе, создавая своеобразный барьер между ней и детективом.       Она перебрала по струнам пальцами — звук слишком громкий для тишины. И остальные в помещении наконец ожили: Ниа высыпал собранный пазл из коробки и принялся как-то слишком задумчиво накручивать прядь пепельных волос на палец; Мелло выудил из кармана плитку шоколада и как-то слишком безучастно зашуршал фольгой; Мэтт закурил, под неодобрительный возглас директора, и как-то слишком отрывисто выпустил струйку дыма.       Всего было как-то слишком.        Кроме Эл.       Он не был “слишком”.              Он остался неподвижен.        Он смотрел.       Он ждал.       И Николь заиграла единственную мелодию на гитаре, аккорды которой знала наизусть. В этот момент эта песня нужна, как никогда. Просто чтобы донести до Эл всё, что хочется. При свидетелях.        Здесь и сейчас.        “More than Words” группы Extreme. Старая, но крайне чувственная. Николь частично переделала слова припева, просто чтобы звучало лучше и лаконичнее. Чтобы отражало всю суть её чувства, обжигающего ложбинку сознания своим невинным трепетом.       Первые, совсем крошечные, такие ободряюще-звенящие звуки. И остальные вновь прерывают свою шумную деятельность. И вновь внимают.       Тихо.       Тоненько, как лепестки сирени и жасмина опадают на мокрую от утренней росы траву.       Сейчас.  Saying I love you Is not the words I want to hear from you. It's not that I need you, Not to say, but if you only knew... “Люблю” — не награда, Не слова, что хочу слышать от тебя. Не то, чтоб мне не надо, Но было б лучше, если б знал меня...       Но ты ведь и так знаешь, правда?       Так много знаешь. Кажется, ты знаешь всё.       А ты знаешь, что такое “любовь”? Это идиотское слово, в которое люди так часто не вкладывают совершенно ничего стоящего внимания. Пустые слова. Для тебя они так же пусты?       Хочу надеяться, что нет. Смею ли я? How easy it would be to show me how you feel. More than words is all you have to do to make it real, Then you wouldn't have to say that you love me, 'Cause I'd already know... Как просто показать, что чувствуешь ко мне... Больше слов — не нужно, вижу будто как во сне. Твоих слов любви я больше... не замечаю, Ведь я уже всё знаю...       Я уже знаю. Знаю, что происходит с нами. Но не могу сказать это вслух прямым текстом. Поэтому просто услышь это сейчас.       Просто.              Услышь.       Осознай.       Почувствуй.       Резко подняла взгляд. Видит его до самых стенок души, как и он её.       Чисто.       Полярно.       Прозрачно.       Кристально.              Сейчас. What would you do if my heart was torn in two, Then you couldn't make things true Just by saying I love you. What would you say if I took those words away, Then you couldn't make things new Just by saying I love you... Ты скажешь “сам” — сердце рвётся пополам. Правды слов я не хочу, Только: „Я тебя люблю”. Ты скажешь “рад” — заберу слова назад. Новых слов я не хочу, Только: „Я тебя люблю”...       Она доиграла последний аккорд, уже совсем не замечая своих пальцев на струнах. Не замечая ни громыханий грозы за окном, ни завываний холодного ветра, ни потрескивания невесть когда успевшего зажечься камина.       Ничего не замечала.              А он.              Понял.              Он всё понял.       В эту секунду она пыталась впитать его выражение лица.       Это же... это...       Его губы на долю мгновения задрожали, словно сомневались в том, что хотели произнести, а затем безмолвно сложились в эту фразу из песни, которую она повторила уже раз десять, пока исполняла композицию.       И она с замиранием сердца прочла по его губам эти слова.       Один взгляд.       Один вздох.       Одно слово.       Самое главное.       Самое трепетно-важное.                     To самое.       И девочка невольно растянула в болезненно-облегчённой блаженной улыбке. Судорожно вдохнула. Прикрыла глаза              Всё прояснилось.       Он всё понял.       Он сказал это.              Не вслух, чтобы никто больше не смог разделить их чувство.       Чтобы не смог украсть.              Потому что это только для них. Только для них двоих.                     Он больше не мог ждать.                     — Нам пора возвращаться.       Девочка удивилась подобной порывистости, и хотела было возразить, однако детектив добавил:       — Но перед этим заедем ещё в одно место.       — Что? Куда?       Он помолчал, моргнув пару раз, а потом непринуждённо произнёс, глядя однако на неё со всей решительной серьёзностью, которая у него была:       — Это недалеко. Через Ла-Манш.       По мере того, как смысл слов доходил до её сознания, глаза девочки всё больше расширялись, а губы предательски начали дрожать.       Эл, кажется, не совсем понял реакцию девочки, поскольку предпринял попытку пояснить:       — Увидеть и...       — ...умереть, — севшим голосом выдохнула она, не веря происходящему.       Господи, неужели это правда.       Господи.       Боже.       Он сощурился, и в зрачках заплескалось предвкушение. Лёгкий намёк на удовлетворённое наслаждение её реакцией едва коснулся тонких губ.       Господи, неужели он действительно покажет ей Её.       “Железную Леди Парижа”.       Эйфелеву башню.       Она сжала губы в попытке не расплакаться и судорожно-истерически, немного слёзно, но вполне искренне засмеялась.       И всё же плачет. И снова смеётся.       От переизбытка всего-всего, что может почувствовать. Она чувствовала сейчас слишком много, даже для себя самой, всегда такой эмоциональной и несдержанной.       Он ощутил её небольшую истерику и, не долго думая, подхватил её тело, отрывая от кресла и прижимая к себе, попутно выпрямляясь во весь рост. Она, ведомая каким-то далеким теплящемся в груди чувством, ногами обхватила его талию, а руками — шею, и он поспешил к выходу, совершенно неприлично забывая попрощаться с наследниками и директором.       Но никто не разозлился на него за это. За несколько секунд до того, как за ними закрылась дверь, девочка взглянула на остальных.       Роджер умиленно улыбнулся, даже не пытаясь останавливать своего бывшего подопечного. Должно быть, всё это показалось старичку по-детски забавным.       Мелло залихватски свистнул им вдогонку и ухмыльнулся во весь рот, довольный таким явственным подтверждениям своим догадкам об отношениях девочки и детектива.       Ниа на вид был таким же незаинтересованным, как и всегда, но на мгновение, когда Николь встретилась с ним глазами, в его взгляде проскользнуло что-то отдалённо похожее на понимающее участие.       Мэтт, недоумевая, немного растерянно махнул рукой.       Николь хихикнула и помахала ему и остальным в ответ.       В груди поднималось странное ликование, вперемешку с облегчением и будоражащим нетерпением. И ещё что-то, похожее на эйфорию, но намного, намного мощнее. Так тепло и радостно!       В голове играла самая прекрасная мелодия на свете, и девочка принялась напевать её вслух. Somewhere over the rainbow way up high There’s the land that’s I heard of ones in a lullabye... Где-то там, за радугой, высоко Есть страна, в колыбельной услышал я, что она далеко...       Она смотрела на Эл, пока он шёл по коридору и нёс её на себе. Так по-дурацки. А она цеплялась за него как маленькая обезьянка, и это сравнение в её голове тоже рассмешило девочку. Somewhere over the rainbow skies are blue, And the dreams that you dare to dream really do come true... Где-то там, за радугой, небеса плывут, И мечты, что мечтаешь ты, будут тут как тут...       И она смеялась. Заливалась звонким смехом, и дети оборачивались на них из комнат. Некоторые даже выходили, чтобы посмотреть на странную парочку, и начинали перешептываться. Конечно, они и не догадывались, что за необычный человек сейчас вышагивал в сторону выхода со своей своеобразной ношей.       Николь помахала и им, таким юным и беззаботным. Одна из самых маленьких на вид девочек — Николь узнала в ней ту самую малышку, задавшую однажды Эл вопрос о страхах — забавно сдвинула брови домиком и неуверенно подняла крошечную ладошку.       И тут Николь в голову пришла идея. Она показалась ей на редкость правильной и своевременной. Поэтому она попросила детектива отпустить её. Он остановился, как-то странно посмотрел на неё и медленно поставил на пол. Девочка снова поглядела на стайку детей, высыпавших в коридор. В молчании прошло полминуты, в ходе которых новые дети всё появлялись и недоуменно всматривались в детектива, который от такого повышенного к себе внимания явно не был в восторге. Когда молчание стало уже невозможно затянутым, Николь отошла в сторону и громко сказала, указывая головой на детектива:       — Ребята, это L!       Взрыв.       Буквально пару мгновений потребовалось детям, чтобы осознать сказанное, прежде чем они с криками бросились к Эл. Облепили его со всех сторон как саранча, обнимая за ноги, повисая на рукавах и наперебой вопя «это Эл, это Эл, великий детектив Эл!».       Сам «великий» детектив пребывал кажется в полном шоке. Выглядел он, конечно, как обычно бесстрастным, но некая озадаченность на лице придавала ему сходство с большущей совой. Он хлопал глазами и недоумевал, отчего дети так себя ведут. А они буквально взрывались маленькими фейерверками от восторга и восхищения.       Детектив растерянно посмотрел на Николь. Он не был расстроен, просто поражён и немного сбит с толку. Она улыбалась.       Минут через семь ребята успокоились и отлепились от детектива. Все, кроме той самой любопытной девочки. Она ни в какую не хотела отпускать Эл, хватаясь за его штанину. Он осторожно, словно боялся спугнуть, поднял руку и неуклюже погладил пальцами девочку по голове. Выглядело до ужаса уморительно, словно Эл — мальчишка, гладящий маленькую собачку, которую погладить очень хочется, но страшно — вдруг укусит? Николь с трудом подавила смешок.       На этом можно было и заканчивать. Она спокойно подошла к нему, взяла за руку и повела дальше по коридору. Дети кричали что-то на прощание им вслед до тех пор, пока детектив и девочка не завернул за угол.       Николь была рада, что ребята увидели, каков на самом деле великий детектив L. Ей очень хотелось, чтобы Эл понял, насколько он значим и значителен, насколько люди ценят его работу, пусть даже это были совсем маленькие люди. To a place behind the sun Just the step behind the rainbow... В местечко за лучом, И шажок за радугу...       Эл плелся, еле волоча ноги — всё ещё был под впечатлением. Николь снова засмеялась и, чтобы как-то растормошить детектива, неожиданно запрыгнула ему на спину, потрепав его по волосам. Так они и пошли. Он немного согнул спину, и, как ни странно, начал от этого успокаиваться.       Исподтишка девочка поглядела на него, такого удивительно неравнодушного сейчас, и осторожно коснулась подушечками пальцев острой линии челюсти. Он заметил её взгляд, но молча продолжил идти.       Тогда она принялась и дальше изучать его лицо, очерчивая пальцами кость, поднимаясь к скуле, а потом ныряя вниз, ко рту. Провела ногтем по губам. Поддела нижнюю, оттянула немного, но он неожиданно укусил её за палец и девочка, тоненько пискнув, отдернула руку. Засмеялась от собственной излишней впечатлительности, глядя в яркие огоньки озорства в его глазах. Колючие, пляшущие в своём диковато-дразнящем танце.       Она больше не рискнула делать что-то с ним и вернулась «к себе» назад. Положила подбородок на его плечо. И просто расслабилась, позволяя ему полностью контролировать их тела. Где-то там, за радугой...       Они вышли на улицу. И — вот удивительно — на небе не было ни единой тучи. Даже облаков почти не было. Только глубокое закатное небо: темно-синее, с вкраплениями лилового, пурпурного и бордового — и блестящее золотое солнце, холодное по своей сути, но чертовски согревающее изнутри. А возможно дело было вовсе и не в солнце. ...синички летят...       Уже у самых ворот Эл обернулся, внимательным взглядом окидывая здание главного корпуса приюта, и остальные корпуса. Аллею чуть поодаль, крыльцо и дворик. Словно желал навсегда запечатлеть в памяти Дом. Место, где он впервые почувствовал себя нужным, важным и значительным. Место, где он обрёл себя.       В окошке одной из комнат были видны десятки маленьких лиц. Они все глядели на Эл. А он глядел на них. Неуверенно помахал. Дети тоже неуверенно помахали. Такие очаровательно-неуверенные. Николь опять засмеялась. Сегодня её смешило всё вокруг. ...И птички за радугой порхают, паря...       Отвернулся и двинулся дальше, мимолётно оглядывая девочку в его руках. Она грудью почувствовала как его дыхание стало тяжелее и медленнее. Он повернул немного лицо в сторону, задевая носом её нос и глубоко вздохнул, окончательно расслабляя мышцы. ...Так почему же не могу и я..?       Поглядел на закатное солнце, его губы дрогнули, и он уже не стал сдерживать улыбку.       Девочка любовалась детективом, пока малюсенькими лучиками света вокруг его глаз собирались умиротворение и покой. Он перевёл взгляд на неё, зеркально отражающую каждую его эмоцию.       И девочка, глядя прямо в эти бесконечные, до сладкой дрожи в ложбинке груди, глаза, спросила:       — Так что думаешь, Эл, все люди умирают одинокими?       И детектив, глядя в ответ прямо в эти глубокие, до терпкого покалывания в горле, глаза, ответил:       — Не мы.