Глава 17. Silentium
14 июня 2020 г., 13:34
Неестественный голос заставил девочку дёрнуться от неожиданности. Рем висела над полом около журнального стола и наблюдала за девочкой. Давно она здесь?
Николь ничего не ответила. А смысл?
Щелкнула пару раз мышкой. Вот он, Эл.
Стоит один под проливным дождем около огромной спутниковой антенны и глядит на непроглядное, затянутое серыми тучами “плачущее” небо, согнув спину сильнее обычного и засунув руки глубоко в карманы.
Такой одинокий и потерянный...
— Сегодняшний день станет последним и для тебя, Рем. Ты пожертвуешь своей жизнью ради Мисы, ведь так?
— Я люблю Мису, — упрямо ответила синигами и подлетела ближе к Николь, тараща свои огромные глазищи. — Я сделаю всё, чтобы она была счастлива.
— Этот поступок достоен уважения. Ты делаешь благородное дело, Рем.
Бог смерти приблизилась к лицу девочки.
— Я не понимаю тебя, человек. Я не понимаю ни одного из вас, людей.
— Мы и сами себя не понимаем, — пожала плечами девочка. — Неудивительно, что вам сложно нас раскусить. И всё же, я считаю твой поступок достойным восхищения. Не каждый синигами на такое способен. Да вот к примеру Рюк. Он-то уж точно не будет тратить свою драгоценную жизнь на “жалкого человечишку”.
— Ты ошибаешься, девочка.
Николь не знала, что именно синигами имеет в виду. Но у неё и не было больше времени разбираться.
— В любом случае, мне уже пора идти.
— Ты не сможешь спасти его, — заунывно протянула Рем.
Николь предпочла промолчать, однако тугой узел страха в животе скрутился с новой силой, так, что почти тошнило от липкого ужаса.
Ей не хотелось думать о том, что синигами может оказаться права.
Эл будет в порядке.
Он не умрет.
Она поклялась.
И она вновь побежала. Не к той лестнице, по которой шёл Лайт. Опасно.
За пару месяцев жизни в штабе Николь успела изучить почти все лазейки и обходные пути этого огромного здания.
Служебная лестница, ведущая на крышу через технический этаж с водостоком — то, что надо.
Она остановилась точно под длинной металлической решеткой, по которой стекала вода с крыши. Сквозь железные прутья девочка заметила Рюдзаки.
О чём он думал? Чувствовал ли он то же, что и она: нечто зловещее, буквально источающее сладковатый гнилостный запах смерти, витало в воздухе?
Открыла было рот, чтобы окликнуть его, но её опередили: Эл медленно повернул голову куда-то в сторону, и в следующее мгновение в поле зрения Николь возник Лайт.
Не успела!
Блядство.
— Что ты делаешь, Рюдзаки?
— А... ничего особенного. Я... я слышу колокол.
— Колокол?
— Да... колокольный звон удивительно громкий сегодня.
— Я ничего не слышу, — Лайт непонимающе-насмешливо смотрел на детектива как на умалишенного. Грёбаный Кира. Думаешь, ты тут самый здравомыслящий и правильный?
— Правда? Ничего? А вот я слышу это целый день. Довольно утомляюще. Не знаю, что это. Может церковь, или свадьба, или...
...похороны.
Погребальная месса.
Ведь ты об этом подумал, верно, Эл?
Чувствуешь приближение смерти?
Или это просто очередная часть твоей запутанной, одному тебе понятной игры?
Сложно было сказать.
Но тон, с которым детектив всё это произносил, по-настоящему напугал Николь (хотя, казалось бы, куда больше пугаться): в нём не было ни единой эмоции — таким пустым казался этот голос.
Хотя...
...нет. Не пустой. Конечно, не пустой.
Как и его глаза.
Они тоже сначала казались ей совсем лишенными жизни.
Но стоит немного глубже копнуть — и вот перед тобой раскинулся огромный, мрачный, таинственный мир, полный загадочных вещей, которых ты никогда не видел или не испытывал, но так желал бы увидеть и испытать.
Или это только ей так кажется?
Может, она вообще всё это придумала?
В любом случае, его голос не был пустым. Скорее... опустошенным. До последней капли опустошенным. Выпотрошенным до рваных клочков звуков, ошмётками выталкивающихся из его горла.
Грёбаный Кира.
Это ты с ним такое сделал.
От этого тихого умирающего голоса было больно даже ей. Страшно представить, что творилось в душе у самого Эл. Нечто действительно жуткое, наверное. Полнейший хаос.
— ...да уж, сейчас твои слова и правда звучат совсем бредово. Иногда мне сложно воспринимать тебя всерьёз, — насмехался Лайт.
Очень сильно хотелось подойти к нему и как следует вмазать по этой веселящейся физиономии. Навсегда стереть с лица мерзкую ухмылку. Чтобы он корчился от боли и стонал, и выл, и рыдал, чтобы давился своей злобой и алчностью, и выхаркивал её на грязный пол.
— М-да, это довольно справедливое замечание. Но... на самом деле, я могу сказать тоже самое и о тебе, Лайт.
— И что это значит? — Ягами напрягся. Ещё бы, он явно почувствовал, что сейчас произойдёт нечто очень... значительное. Они втроём это почувствовали.
И действительно:
— Скажи мне, Лайт, с момента твоего рождения, был ли хоть один раз, когда ты действительно говорил правду?
Тишина.
Гробовая тишина повисла в воздухе, не прерываемая даже шумом дождя — дождь исчез.
Понятие “шум” исчезло.
Исчез, кажется, весь мир. Сузился до этих двух таких до боли похожих, и до безумия разных людей, стоящих сейчас по разные концы водостока.
Ни единого звука не издавала жизнь.
Потому что Эл только что назвал Лайта латентным лжецом. Фактически в лицо ему выплюнул как данность: „Ты — Кира, с вероятностью в миллиард процентов, и я точно знаю это”.
И все слова Эл о том, что он считает Лайта другом, и о том, что скучает по их университетскому общению — всё это в одночасье превратилось в пыль. В ненужный, всеми забытый прах.
Всё это длилось каких-то несколько несчастных секунд, но Николь казалось, что перед её собственными глазами прошла вся история знакомства этих гениальных людей в их жестоком соперничестве.
Пока один из них живой, другой не сможет жить спокойно.
Эта фраза так ясна, так пророчески правдива, что мурашки бегут по окоченевшей коже.
Инь и Ян.
Либо сосуществуют, либо взаимоуничтожаются.
Нет других исходов.
Лайт старательно принялся вдаваться в пространные рассуждения о сущности человеческой натуры временами утаивать правду.
С каждым словом Лайта, Рюдзаки, казалось, всё сильнее разочаровывался.
Само собой, он ожидал такого ответа, но до последнего надеялся услышать совсем другое.
Возможно, сейчас был первый и единственный раз в жизни великого детектива L, когда он желал оказаться неправым в собственных догадках.
Но ты сам однажды говорил, Эл: „Увы, это только наши желания, и не более того. Реальность оказывается, чаще всего, довольно неприятной”.
Ты был прав.
Крайне неприятно.
Мерзко. До одури мерзко на душе.
Но даже ты не сможешь это изменить.
Эл, окончательно убедившийся в том, что разговаривать с Ягами теперь уже было абсолютно бесполезно, поспешил к выходу.
— Пойдём внутрь. Мы промокли.
— Точно, — согласился Лайт, и они действительно направились в сторону лестничной площадки.
Надо идти прямо за ними. Не терять драгоценное время!
Девочка выждала с минуту, потом выбежала на крышу, и в одночасье её одежда пропиталась ледяной водой, льющейся сплошным потоком с неба.
Скорее к двери!
Дернула ручку.
Заперто?
Чертчертчерт!
Пришлось вернуться обратно на технический этаж.
Куда пошли парни?
В штаб?
Да, куда ещё они могут пойти?
Спустилась на несколько лестничных пролётов и отперла дверь. Осталось пройти по длинному мосту, открывающему весьма живописный вид на второй технический этаж, и ещё парочку коридоров.
Она среагировала удивительно быстро, спрятавшись назад за угол, когда заметила с открытого железного моста тихого Эл и устроившегося на ступенях внизу Лайта.
Лайт высушивал волосы маленьким белым полотенцем, Рюдзаки просто слонялся с таким же полотенцем на голове. Потерянный, невинный, словно не понимающий, как он вообще здесь очутился.
Он всегда так делал, когда пытался обдумать свой дальнейший шаг.
Девочка не сдержала улыбку.
Почему он такой дурацкий?
А потом... потом произошло нечто настолько странное, что девочке даже захотелось себя как следует ущипнуть: не показалось ли?
Но нет. Такое не кажется.
Такое, что Николь вряд ли смогла себе объяснить, потому что Эл присел перед Лайтом, взял в руку с полотенцем его стопу и принялся её вытирать.
Девочка нахмурилась.
Погодите-ка.
В памяти всплыл непрошеным звоночком расплывчатый образ.
Боже... не может быть. Нет...
Сочельник уже совсем скоро. За окном крупными хлопьями вьётся снег. Немного прохладно, достаточно для того, чтобы снег не таял, а люди не мёрзли. Пасмурно, сухо и чуть-чуть холодно. Идеальная погода.
Хочется на улицу. Но нельзя. Надо внимать.
Она сидит на очередном причастии в один из воскресных дней накануне Рождества в школе святого Стефана, в Риме.
Вокруг собрались остальные ученики, и местный священник читал им Евангелие от Иоанна (истинные католики считали именно это писание единственно верным и правдивым).
Речь зашла о тайной вечере, накануне смерти Иисуса Христа.
Перед вкушением ужина со своими двенадцатью апостолами, Христос начал омывать ноги ученикам и вытирать их.
Как же там было...
Что-то вроде:
«„Вы чисты, но не все”, — молвил Христос. Ибо знал он предателя своего, потому и сказал: не все вы чисты.
Когда же умыл им ноги, то сказал им: „Знаете ли вы, что я сделал вам? Вы называете меня Учителем и Господом, и правильно говорите.
Посему, если я умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу. Ибо я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что я сделал вам.
Истинно говорю: раб не больше господина своего, и посланник не больше пославшего его. Если это знаете, блаженны вы, когда исполняете...”»
А после этого Иисуса предал Иуда Искариот, и Христос был распят на кресте.
Она слышала эту проповедь так часто, что знала её наизусть. Она почти всё Евангелие знала как “Отче наш”, хотя особо сильно верующей себя никогда не считала.
“Вы чисты, но не все.”
Он знал, что среди апостолов есть неверный...
Господи.
Она всё поняла.
Этот придурок Эл возомнил себя готовым умереть Иисусом, а Лайта — предателем-Иудой!
Провокация, как и всегда.
Он специально это делает, но Лайт же атеист!
Он не верит в библию!
Эл... Эл ждёт своей смерти?
Он уверен в неизбежности своей смерти?
А потом Эл тихо что-то сказал, и смысл его слов она уловила лишь после того, как он замолк.
„Будет одиноко, правда? Наши с тобой пути разойдутся совсем скоро...”
Пути разойдутся...
Ей хотелось кричать. Вопить Эл прямо в ухо, чтобы прекратил говорить всё это. Чтобы не смел даже помыслить о том, чтобы говорить о смерти.
Только не сейчас, когда они так отчетливо ощущают её приближение. Холодные мертвые руки, почти касающиеся их живых душ.
Как раз в этот момент её прозрения телефон детектива зазвонил, и так неожиданно, что девочка еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть — пришлось даже зажать рот руками.
Да почему же так не вовремя!
„Идём, Лайт. Совсем скоро всё закончится”.
Всё закончится.
Что закончится?
Ты закончишься, детектив L?
Оба молодых человека направились, теперь уже точно, в штаб.
От их местоположения до основной комнаты было гораздо ближе, чем от моста Николь, поэтому девочка незамедлительно понеслась в том же направлении, что и парни.
Она успеет, успеет!
Преодолела один коридор, второй... боже, почему они такие длинные, почему здание такое огромное, ну почему?
От долгого бега и отсутствия более-менее твёрдой пищи в её желудке на протяжении полумесяца, девочка чувствовала себя крайне истощенной.
Алкоголь спасал её всё это время, хотя это, разумеется, не было панацеей.
Но сейчас... сейчас нужно было просто бежать. Забыть о своём дерьме.
Вперёд, навстречу спасению.
Она обязана успеть.
Он не умрет.
Быстрая прокрутка...
Она остановилась как вкопанная, когда во всём здании резко погас свет, а потом включилось красноватое аварийное освещение и сигнализация взорвалась противным звуком, рокотом окутав весь штаб, отражаясь эхом от стен с такой силой, что зазвенело в ушах, будто по барабанным перепонкам ударили сильной ультразвуковой волной.
Пришлось опереться о ближайшую стену, иначе её мозг просто разорвало бы в клочья от этой какофонии.
Что происходит? Неужели... неужели она не успела?
Нет.
Не может быть.
Нельзя стоять.
Плевать на то, что она ни черта не слышит из-за этой идиотской сирены.
Плевать, что ни черта не видит из-за приглушённого, неоново-красного света, затопившего коридор.
Пле-вать.
И она опять побежала.
Она бежала так, словно от её скорости зависело всё: жизнь, смерть, мир, люди.
Даже время зависело от её скорости.
Поэтому она бежала.
До одури пустая голова и гудящие ноги. До неумолимо уплывающего сознания ноющая боль в груди и стучащее в ушах сердце.
ПлеватьПлеватьПлевать.
Быстрая прокрутка...
— Ватари?
Издалека послышался обеспокоенный возглас Эл. Голос выше обычного на несколько тонов — напряжённый, почти напуганный, какого ей никогда не доводилась слышать у Рюдзаки.
Господи, что происходит?
Бежать.
Бежать быстрее.
Ещё быстре.
— Ватари!
Блять.
Страх. Блестящий. Прозрачный. Пугающе-холодный страх, передавшийся и ей самой.
Эл. Ватари. Сигнализация. Кира.
Как много. Как мало.
Бежать. Скорее, скорее!
Она должна успеть.
Вот она, последняя дверь, отделяющая её от победы.
Сейчас, уже совсем близко — и всё это прекратится.
Всё встанет на свои места.
Он не умрет.
Николь распахнула дверь с такой силой, что, кажется, снесла бы её с петель, будь она не из металла.
Сидящие у мониторов Эл и Лайт синхронно обернулись.
За их спинами на каждом экране высвечивалась надпись: “All data deletion”.
Удаление ВСЕХ данных.
Кто это сделал?
ЗАЧЕМ?
Странный оглушительно-противный компьютерный звук, словно сигнал тревоги, исходил от процессоров.
Что. Происходит.
А в следующую секунду девочка почувствовала, как её горло сдавило так сильно, что показалось — это конец, она умерла.
Сейчас, прямо сейчас.
Такая дикая боль.
ВЕЗДЕ.
Леденящий душу ужас.
Всё тело сковано липким холодным страхом.
Потому что этого просто не могло происходить.
Не могло.
Не могло.
Не...
Словно в осточертевшей до зуда под шелушащейся кожей замедленной съёмке напряженный Эл вдруг повернулся к Лайту и маленькая чайная ложка выскользнула из его ослабевших рук, с лязгом падая на пол.
И этот лязг был всем.
Он был ВСЕМ.
Ни сирены, ни сигнализации — ничто из этого не могло заглушить звон, с которым серебро разбилось о его жизнь.
Легко, почти ленно — словно скалящийся в омерзительной усмешке жестокий кукловод специально издевается, управляя им, как неживой марионеткой, дергая за ниточки — тело детектива выскользнуло из кресла.
Почти в ту же секунду Николь ударной волной собственного ужаса очнулась, и её буквально вытолкнуло из дверного проема, пригвождая к ледяному кафелю, сдирающему уже сотни раз стертые в кровь колени, рядом с неподвижным телом.
В полном шоке смотрела, как по мельчайшим крупицам его покидает жизнь. Горло всё продолжало сжиматься удушающим комом отчаяния.
Мгновение — и она уже ничего не видит.
Совсем.
Моргнула.
Прохлада на щеках.
Слезы.
Впервые за многие годы она больше не могла держаться. Барьер, отделяющий её выдержку от внешнего мира, полностью разрушен.
Времени больше не было.
Его засосало в чёрную дыру и раскромсало, растерло в пыль и сплющило до размеров несуществования.
В этот момент она окончательно умерла.
Умерла.
А как же воскреснуть?
Она всегда воскресала, когда он был рядом.
Всегда.
Но не в это раз.
Девочка смотрела в глаза, которые — вот удивительно — больше не были привычно чёрными.
Голубые.
У него грёбаные голубые глаза!
Такие небесно-кристально-чистые, такие незапятнанные местью, нетронутые злобой и алчностью.
Юные, совсем невинные глаза, полные однако такой раздирающей до костей боли, что самой хотелось содрать с себя чёртову кожу, лишь бы убрать эту боль, скрытую в сузившихся зрачках.
Льдинки глаз, опаляющие радужку.
Рваные куски небес, заключённые в вечный сосуд.
Глаза.
Такие...
Ж.И.В.Ы.Е.
Она смотрела в эти глаза и боялась сделать хотя бы вздох. Потому что если она вздохнёт, может произойти непоправимое. От её гребаной нехватки воздуха всё может закончиться в одночасье.
Нельзя допускать конца.
Нельзя.
Он не закончится.
Он не умрет.
Она молилась, чтобы эти глаза были с ней всегда.
Только это спасёт, только это спасает.
Спасение.
Где грёбаное спасение, когда она в нём так нуждается?!
Когда ОН в нём так нуждается...
А уже в следующий момент живые глаза полностью угасли и начали, томительный миллиметр за миллиметром, закрываться.
— Нет...— еле слышно: так одуванчик пускает свои маленькие белые парашютики летать над душистыми цветочными лугами.
— Нет.— шёпотом, легким, как дуновение утреннего солоноватого морского ветерка над восходящим солнцем.
— Нет!— дрожащим вздохом, задохнувшимся от терпкости свежего горного воздуха, покрытого жёсткими скалами и крутыми склонами.
— НЕТ!
Отчаяние.
Последняя секунда отчаяния.
Последняя крупица жизни.
Последний вздох.
Пустота.
Медленная прокрутка...
Пустота.
Тик...
...так
Небесно-голубые глаза скрылись за опустившимися веками.
Молчание.
Тик...
...так
А она уже плачет навзрыд. Она уже больше не может держать это. Её разрывает изнутри. Кромсать. Терзать. С корнем выдирать. Она почти кричит. Она совсем молчит. Схватила безвольные плечи и с силой потрясла. Не встаёт. Почему он не встаёт?! Сквозь толщу воды слышала чужой незнакомый голос. Она не могла его слушать. Ей нужен был только один голос. Только один: глубокий, спокойный, пронизывающий каждую частичку её чёрной гнилой душонки, заставляющий её чувствовать себя не таким отбросом общества, каким она сама себя видела. Незнакомые руки потянули её прочь, попытались отделить её от него. Как смеют эти чертовы не-его руки её касаться?! Уже настойчивее, чужие руки перехватили девочку поперёк туловища и швырнули в сторону. От болезненного приземления к ней резко вернулось время. И с такой силой ударило её поддых, что она моментально пришла в себя и смогла разобрать бесконечный поток речи незнакомца по имени Ягами Лайт: — Он мёртв, Николь. Мы ничего уже не сможем сделать. Кира. Не Ягами Лайт. Лайта тут больше не было. Его вообще больше не существовало. Он умер вместе с Эл. Умер вместе с... Глаза с новой силой выжимали из себя слезы — бесконечные потоки слез — все те, не выплаканные ранее, сдерживаемые из-за него. Ради него. Благодаря ему. Она задыхалась в своих рыданиях и с ужасом наблюдала на лице Лайта разрастающийся как дикое, необузданно-дикое, смертоносное пламя, оскал. Безумие. Не уходящее ни на секунду безумие. Торжество. Упивается собственным достоинством и величием. Думаешь, ты победил? Ублюдок. Какой же ты ублюдок, Кира. — Надо вызвать скорую. Я всё сделаю, не волнуйся. Засунь себе в задницу своё грёбаное лицемерие. Свою идиотскую псевдо-помощь. Псевдо-бог с псевдо-оружием и псевдо-целью. Ты — дешёвка. Ты — жалкое подобие бога. Изуродованный неудавшийся эксперимент справедливости. Ты весь состоишь изо лжи. Монстр, который всегда лжёт — это не Эл, и никогда им не был. Вот он, настоящий монстр, стоит и чуть ли не давится своим превосходством. Подавись им, Кира. Захлебнись в своём яде, в своей алчности и гордыне. А если ты сам не умрешь от своей мерзости, я обеспечу твою смерть. Заставила себя подняться с пола. Она не может тут оставаться больше ни мгновения. Ватари. Ей срочно нужен Ватари. Никто, кроме него. Скорее! И она вновь сорвалась с места, пускаясь в бегство, практически не разбирая дороги — с такой силой лились по её щекам потоки жалких слез, застилая непроглядной пеленой хрусталики глаз. Ничего не чувствует, а в голове набатом: он мёртв, он мёртв, он мёртв... Сзади она слышала, как Лайт перед тем, как зайти в лифт, окликнул её пару раз. Пошёл. Вон. Пошёл вон, иначе я убью тебя, Кира. Убью голыми руками, и никакая тетрадь смерти не поможет. Мне не нужна тетрадь смерти, чтобы прикончить тебя. Здесь и сейчас. Нет. Ватари! Скорее, скорее же! Дурацкие ноги, почему так медленно?! На ходу стянула с себя грязные ботинки и рваные джинсы, баластом свисающие как мокрое тряпьё, и швырнула их куда-то в сторону. Осталась в одних своих чёрных шортах и свитере, невообразимо тяжёлом от дождевой воды, босыми ступнями звучно шлепая по холодному полу и прижимая к груди тетрадь. Тетрадь. Это всё из-за тебя, ведь так? Из-за тебя случилось непоправимое... Ты во всем виновата. Комната Ватари. Сейчас всё прояснится. Сейчас он успокоит её. Сейчас всё станет в порядке. Сейчасейчасейчас. Распахнула дверь. Пустые белые экраны мониторов с этой идиотской чёрной надписью и отвратительным механическим пиликаньем. Пустота. Ни малейшего признака жизни. Где..? Взгляд упёрся в растянувшееся посреди комнаты бездыханное старческое тело. Господи. Господи, нет. Только не снова. Как в кошмарном сне, девочка осела на пол, цепляясь руками за дверной косяк. Сил на то, чтобы издать хотя бы звук, не было. Она задыхалась. Задыхалась от отчаяния. Задыхалась, задыхалась, задыхалась. Она опять умерла. Она умерла дважды за этот день. Тогда почему она, чёрт возьми, всё ещё чувствует? Чувствует разрывающееся по швам сердце, стучащее в горле, в висках и мозгу? ПОЧЕМУ? Подползла к бездвижному тихому старику. Попыталась нащупать пульс трясущимися с ужасающей амплитудой руками. Ничего. Тишина. Тук......тук
Тук......тук
Где это всё? Этого нет. Мотор... не работает. Он... износился. Её оглушил истошный вопль, полный отчаяния. Заложило уши. Кровь в жилах застыла и совсем перестала поступать в сердце. Она сейчас умрет в третий раз. Как больно от этого шума, как страшно и больно. Но почему же этот ужасный, пробирающий до костей крик никак не прекратится? Кричало её нутро. Разрывало изнутри голосовые связки до мяса, но никак не позволяло издать и звука. В своём немом бессильном крике она легла рядом со стариком и свернулась калачиком, сцепляя всё тело руками, ладонями сжимая стопы, замыкая порочный круг. Всё. Это конец. Она сама закончилась. Теперь уже точно закончилась. Ни капли жизни в дышащем теле. Пусть это всё прекратится, пусть она сейчас же скончается. Она не сможет выжить с этой болью. Просто не сможет. У неё больше не осталось причин чтобы продолжать бороться. Тогда какой вообще смысл здесь оставаться? Какой. Смысл. Хотя... Нет. Один. Всего один повод дожить. Он есть. Одна цель, удерживающая её в грёбаном мире. Энергия, которой отродясь в ней не было, наполнила девочку до краёв, вскидывая в воздух. Она знала, что должна найти. Пистолет. Ей нужен пистолет. Ватари однажды показывал ей, где хранит оружие. В стене его комнаты, за второй книжной полкой слева от дивана. Поменять местами книгу традиционных рецептов китайской кухни и “Собор парижской богоматери”. Есть. В стене открылся проем. АК-47? Любимый автомат Куилша Вамми, но девочка с оружием такого калибра не умела обращаться. Нужно что-то маленькое, и простое. Но действенное. С чем она хорошо знакома. Ах, вот оно. Классика. Кольт M1911. Самозарядный, с открытым прицелом. Калибр в 0,45 дюйма. Хорошо... Хорошо? ХОРОШО? Да что с ней, мать его, такое?! Умерли важнейшие в её жизни люди, а она думает об убийстве. Ужасно. Она ничем не лучше Киры. Такая же... Мерзкая. Убийца. Монстр. Чудовище. Так, получается? Кира. Куда он делся? Она ничего не соображала. Мысли обрывками проскальзывали в её голове, пока она шла к лестнице, пока спускалась вниз. Всячески отгораживала сознание от образа Эл с этими гаснущими небесными глазами. Никуда не хотелось идти. Просто лечь и умереть, и больше не чувствовать невыносимую боль. Она должна остановить боль. Боль стала уже такой неотъемлемой частью её жизни. Тем, от чего не получится избавиться, потому что сердце, разум, душа — всё состоит из боли. И она сама состоит из боли. Она сама — боль. Грёбаный кусок ноющей боли. Боль. Болит. Как очевидно. Ведь это и есть главная цель боли. Болеть. Ирония в том, что если тебе больно, то боль не может тебя захватить. Но нет, может. С лихвой. И её захватило. Немного. Немного пройти вперед. Давай же, малышка Никки. Ты справишься. Слезы. Глупые слёзы не прекращаются. Откуда они берутся? Эл, Эл, Эл... Я не сдержала обещание. Прости меня. Я клялась, что ты не умрешь. Что останешься жив. А ты... так глупо. Ты не должен был так умереть. Великие люди не умирают ТАК. Дошла до выхода на главную лестницу. Услышала приглушённый разговор Лайта и Мисы. Заглянула осторожно за угол. Да, это они, сидят вдвоём на креслах. Если хорошенько сосредоточиться, то можно услышать... — Лайт, зачем ты пишешь имя своего отца? Зачем тебе его убивать? — МОЛЧАТЬ! — рявкнул на неё юноша, старательно выводя иероглифы на листке, по-видимому, вырванном Мисой из тетради, которая сейчас была у Николь. Блондинка вздрогнула и потупилась. — Нам нужна тетрадь! И её очень легко достать. „Ягами Соитиро неожиданно вернулся из аэропорта, передал тетрадь из кейса Ягами Лайту, ушёл к себе домой и скончался от сердечного приступа!”. Все пройдёт идеально! — Но, Лайт, это же твой родной... — Заткнешься ты, или как?! Миса вся сжалась. Николь обуревало двоякое чувство: с одной стороны, хотелось поддержать Аманэ и пожалеть — было заметно, как грустно и страшно стало блондинке, но с другой, та наконец увидела истинное лицо своего возлюбленного и поняла, кто такой Кира на самом деле, что немного облегчило страдание девочки. По крайней мере, хоть кто-то ещё осознаёт душевное уродство Киры. Если у него вообще осталась душа. Уродец. Ты такой убогий уродец, Кира. Кто-то вызвал лифт с парковки. Через минуту из кабины вышел... шеф Ягами! Но как? Он же уехал! Господи, неужели он и правда отдаст тетрадь? Неужели и он умрет? Молча подошёл к Лайту. Тот поднялся с кресла, хищно впившись взглядом в чемодан, пристёгнутый к руке Соитиро наручниками. — Отец. Ты вернулся. Думаю, ты понимаешь, зачем я делаю это. Я, и только я способен на то, чтобы изменить мир. Время пришло. Ягами-старший, всё так же молча, без единой эмоции на лице, вскрыл кейс и продемонстрировал содержимое. Пусто! Там пусто! Лайт непонимающе уставился сначала на кейс, потом на его владельца. — Отец..? — Я услышал достаточно, Лайт, — голос Соитиро был спокоен, а сам он крайне холоден и рассудителен — настоящий полицейский, каким и должен быть. Господи, как же ему сейчас плохо. Девочка могла чувствовать это всем своим нутром. Откуда ни возьмись появились остальные члены команды: Мацуда, Аидзава и Моги — все с пистолетами наготове. Аидзава подбежал к Мисе и легко скрутил её, заковывая в наручники. Та что-то пискнула, но вырваться даже не попыталась. Уже сдалась? — Лайт, — обратился напряженный шеф полиции к ошарашенному сыну, подходя немного ближе к нему. — Ты арестован. Непонимание юноши сменилось откровенным неподдельным чистейшим ужасом, когда сверху на лестнице прозвучало: — Очень жаль, что так всё обернулось, Лайт.***
Этот голос. Этот грёбаный голос она узнает где угодно. Она узнает его из миллиарда голосов, звучащих в унисон. Из любой какофонии звуков. Выцепит из толпы и погрузится в него с головой. И захлебнётся в нём. Это будет настоящим благословением — захлебнуться в нём. Он. Настоящий. Ж.И.В.О.Й. Нет, это неправда. Это её воспалённый идиотский разум играет с ней в свою жестокую игру. Как всегда, веселится, пока она хочет испариться, исчезнуть из реальности. Но нет же. Даже он не способен на это. Её мозг просто не может воспроизвести этот голос так, как она хочет. Это может сделать только он сам. Николь, зажимая рот руками, чтобы не закричать от вечной боли, разрывающей внутренности на куски, почти в кровь искусывая губы, съехала вниз по стене. Опять, опять она ничего не видит из-за пелены, окутавшей сетчатку. Слезы, слезы, слезы. Льются без остановки. Она захлёбывалась ими, не смея вздохнуть. Не смея шевельнуться. Идиотские слёзы. Идиотская она. Слабачка. Ничтожество. Она умирает сегодня слишком часто. Это выше её. Дальше и намного выше. Она не может это терпеть, не может. Подползла к концу стены и выглянула из-за угла вновь, опираясь на трясущиеся руки. Эл, абсолютно невредимый, спокойно прошествовал с другого конца лестницы, выходя из темного коридора на противоположной от Николь стороне. Не показалось. Не привиделось. Не приснилось. ОН. На пару мгновений уткнулась лицом в пол, прикрылась тонкими руками в мокром шерстяном свитере, и одним бордовым комом боли съежилась на полу. Прекрати. Сейчас же прекрати себя жалеть. Встань! Судорожно высунулась из-за угла вновь. Ягами-младший, наблюдающий за приближением Эл, в ужасе отшатнулся. Весь его план в одночасье с треском провалился. Так глупо. Глупый Кира. — Лист, на котором ты сейчас писал — фальшивка. Вот тетрадь, которую ты так упорно искал, Лайт, — Эл продемонстрировал всем зажатую в пальцах тетрадку. — А это… — раскрыл тетрадь и вновь показал остальным, — ...это моё настоящее имя, которое ты хотел узнать с самого начала. Так ведь, Лайт? Ненависть. Уже ничем не скрытая ненависть в глазах Киры. — Услышь же его наконец: Эл Лоулайт. Умру от сердечного приступа через двадцать три дня, с момента создания данной записи. То, что написано в тетради, не может быть изменено, поэтому синигами по имени Рем не смогла убить меня сегодня. Так что, у меня осталось ещё двадцать дней. И ты не сможешь этому противодействовать. Эл медленно спускался по лестнице, не глядя ни на кого из присутствующих. Так вот оно, то самое нужное правило, которое Рюк написал на листке. Тогда-то Эл и принял решение. Окончательное. Значит, двадцать дней. И тогда он точно умрет. Пожертвовал своей жизнью, чтобы доказать виновность Лайта. Чтобы Кира получил по заслугам. — Как думаешь, все люди умирают одинокими? — Не мы. Не мы, Эл. Я обещала. Я поклялась себе самой, что ты не будешь один. Вытащила тетрадь из-за пазухи. Раскрыла ровно по середине. Стянула повязку с кисти левой руки. Порез, который оставил ей Хигути, едва успел покрыться неплотной корочкой запекшейся крови и затянуться. Пойдёт. Выдох. Спокойно. Подцепила ногтем корочку и одним быстрым движением сорвала с ладони. Резко втянула через нос воздух и сдавленно всхлипнула, чтобы не закричать от ужасной боли. Кровь хлынула таким же бурным потоком, как и при свежем ранении. Спокойно. Ты сильная. Ты сможешь. Девочка принялась выводить дрожащим пальцем в тетради кривые пляшущие в разные стороны буквы собственной кровью, а тем временем Миса подала голос: — Все преступники, которых я записывала, умерли от приступов! — Только в первый день, — отозвался спокойный, немного отстранённый голос Эл. — На второй, Ватари установил камеры в твоей квартире, выкрал листы из тетради смерти и подменил новости о преступниках и их дальнейших судьбах, так что мы просто создали видимость того, что ты их убиваешь. — Оставалась одна лишь проблема… — Рюдзаки прошёл вниз, почти вплотную мимо вытаращившегося на детектива Лайта, и устроился в кресле, поджимая по обыкновению под себя ноги. — Проблема, преследовавшая меня с самого начала. Как доказать твою виновность? Ты был крайне осторожен, Лайт, прими моё уважение. Единственным возможным выходом из ситуации я видел... м-м-м... мою собственную кончину моими же руками. — Я просто должен был умереть раньше, чем меня убьют, в этом была вся суть. Мне также нужна была помощь господина Ягами, чтобы всё прошло согласно моему плану. Конечно же, поначалу он был против, однако, увидев моё имя в тетради, он убедился в окончательной серьёзности моих намерений и согласился помочь. Он до последнего не хотел верить в твою виновность, Лайт. Но... увы... — Единственное, чего я не смог предугадать… — Эл заметно поник, и Николь сразу поняла, о чём дальше пойдёт речь. Она слишком хорошо его изучила, настолько, что с полутона могла определить его настроение. Сейчас он был особенно эмоционален, хотя, как обычно, старался по возможности не демонстрировать этого. — Ватари. Я не предполагал, что бог смерти запишет и его имя... Это была… — его голос еле уловимо дрогнул. Господи, как же ей хотелось сейчас оказаться рядом с ним, — ...последняя моя ошибка. Боже. Боже, перестань. Только не эта чуть слышная краешком сознания дрожь в твоё голосе. Только не она. Ты не виноват. Кое-как, цепляясь за стену, девочка поднялась на ватных ногах и медленно прошла в сторону лестницы. Все сосредоточились на Эл, так что её никто не замечал. Слезы. Да что же это... никак не может успокоиться. Ладно. Пусть текут. Так легче. Совсем немного, но всё же легче. — Лайт! — громом прокатился по этажу голос Соитиро Ягами. Столько боли, отчаяния и страдания было в этом имени, столько разочарования! — Ты говорил о том, что я пойму. Что пойму твоё стремление создать новый мир. Но ты ошибся. Я такого не понимаю! И это уж точно не справедливость, которой я тебя учил! — Отец, — Лайт теребил свои наручные часы, словно нервничал, потом вовсе отвернулся, и принялся вымерять шагами помещение в нервном возбуждении. В его нервозности было нечто странное, почти зловещее, что очень насторожило Николь. Затишье перед бурей. — Когда я нашёл тетрадь, я понял — вот он шанс. Шанс изменить наш давно прогнивший мир к лучшему, сделать его чище и правильнее. Избавить от всей гнили. Кто как не я смог бы сделать это? Решиться на такой важный шаг? — За время существования Киры уровень преступности по ВСЕМУ МИРУ снизился на семьдесят процентов! По всему миру, отец! Разве не это прекрасный, гармоничный мир? Мир, где правит добро, мир без преступников! Где торжествует справедливость! Ты же этого от меня хотел, отец! Этого! — на протяжение всей своей тирады, Лайт не переставал возиться с часами, бегая глазами по пространству вокруг себя. Часы... Погодите-ка. Николь поглядела на свою кровоточащую руку, вспоминая виновника этого ранения. Хигути... он ведь умер от сердечного приступа сразу после того, как конфисковали тетрадь. Сразу после того, как Лайт её коснулся. Но... в тетради не было имени Хигути. А что, если... В памяти всплыл их с Эл разговор трехдневной давности. Он буквально зациклился на странице из тетради, с оборванным уголком, и пытался выведать у Рем, действует ли клочок тетради так же, как и сама тетрадь. Рем тогда ушла от ответа. Но... если теория Эл верна, тогда... — У него что-то в часах! — воскликнул также заметивший неладное Эл, поднимаясь с места. Раздался оглушительный выстрел, и Лайт взвыл от боли, прижимая к груди кровоточащую кисть. Пуля угодила в циферблат часов, валявшихся сейчас далеко в стороне, и протаранила руку насквозь. Это был не обычный полицейский пистолет с глушителем. Он на такое просто не способен. Все присутствующие поискали глазами стрелявшего. Ах, вот оно что... ему стоило бы догадаться. Николь, сотрясаемая крупной дрожью: промокла до нитки, коленки содраны в кровь, по запястью на пол стекают алые потоки, лицо сильно заплаканное — даже сейчас по щекам струились слезы; в глазах пустая отрешенность, и вместе с тем жёсткая решимость, и руки, крепко стиснувшие Кольт, вытянуты вперёд с прицелом на Ягами-младшего. — ГРЁБАНАЯ СУКА! Лайт взревел как бешеный зверь, прожигая девочку полным ненависти взглядом пульсирующе-багровых, налившихся кровью, глаз. Он завопил в яростном крике и пустился было к девочке, но ещё один выстрел пули калибра почти в пол дюйма — и из голени юноши хлынул ярко-красный фонтан, заливая всё пространство вокруг Лайта кровью. Тот упал навзничь и больше не вставал. Оружие с громким стуком выскользнуло из ослабевших рук и она в мгновение ока сбежала вниз по лестнице, направляясь к Лайту, но на полном ходу врезалась в резко выброшенную в сторону руку Соитиро Ягами. Девочка не удержала равновесия — её отбросило назад, и она упала на колени, оставаясь позади шефа. Со злостью вперилась взглядом исподлобья в искаженное серьёзностью и болью лицо Соитиро. Но он, конечно же, даже не взглянул на Николь — всё внимание мужчины концентрировалось на скрючившемся на холодном полу Лайте. — Так вот, как ты убил Хигути, — задумчиво произнёс Эл, обращаясь к предпринимающему тщетные попытки подняться юноше. — Всё-таки обрывок тетради работает аналогично ей самой. Теперь всё наконец встало на свои места. После этой реплики Лайт тихо засмеялся. Реальная угроза была в этом смехе, такая явная и такая ужасающая, что девочке стало по-настоящему страшно. Его веселье всё не прекращало набирать обороты, и, мгновением позже, уже превратилось в безумный, истерический, надрывный хохот. Дьявольский. Смех демона из преисподней. Он задыхался от собственного мнимого величия. Её конкретно затрясло от страха. Волосы становились дыбом от безумия Киры. Парень всё же смог подняться, опираясь о ближайшую колонну, измазывая её светлую поверхность в крови. Посмотрел прямо на Эл, продолжая неистово смеяться, но никому, даже самому Лайту, вовсе не было весело: глаза горят таким же сумасшедшим блеском, как и тогда в штабе, когда Рюдзаки инсценировал свою кончину; губы растянулись в кривой усмешке, голос надрывался и голосовые связки рвались сосуд за сосудом, выплёскивая липкий мерзкий яд из нутра Киры. Жуткое зрелище. Действительно жуткое. Теперь Лайт не скрывал своё истинное лицо. Девочка вновь поглядела на Ягами-старшего. И... умерла в третий раз. Потому что ненависти к себе такого масштаба она не видела никогда в своей жизни. Никогда и ни у кого. Даже у себя, хотя казалось бы — куда масштабнее? Соитиро Ягами смотрел на сына и не узнавал его. Не узнавал монстра по имени Кира, поглотившего справедливого и доброго Лайта Ягами. Не узнавал человека, которого вырастил. В которого вложил всю свою душу. Горечь, боль, разочарование, ненависть — к себе, только к себе. Соитиро винил во всем происходящем лишь себя. Извечный удел честных и по-настоящему справедливых людей. Не понял, не заметил, не осознал. Упустил момент, когда Кира овладел разумом Лайта, поработил его мысли, раскромсал его рассудок, превращая сознание в вязкую кашицу, подмешивая в эту субстанцию безумие. Много безумия, тонны безумия. Так получилось чудовище, уродующее всё, чего касалось: мыслей, душ, жизней. Так получился Кира. Мокрые слезы вновь стекали по стеклянным щекам, прокладывая тропинки для новых потоков. Хрустальные капельки звонко разбивались о грязный кафель. Или ей лишь казалось? Она не могла помочь отцу Лайта, не могла. Так сильно хотела. Так яро желала облегчить его страдания, хоть на йоту. Но... это было невозможно. Потому что ничего уже не изменить. Все это случилось наяву. Уже случилось. Слишком поздно. — Всё верно, — заговорил наконец Лайт, и в этом голосе не было жизни. Голос давно уже прогнившего до корней человека, голос мертвеца. Как иронично. Не ты ли, Лайт, громогласно заявлял об искоренении всех ядовитых плющей и сорняков гнилого мира? И кто же теперь гнилой? — Я — Кира. Я — БОГ нового идеального мира! — Неправильно! Николь дёрнулась в его сторону, но так и не обернулась — всё продолжала всматриваться в Лайта. Заставляла себя не оборачиваться. Не могла. Если она сейчас обернётся и наткнётся на бесконечно тёмные, огромные глаза, то не сможет себя контролировать. Она скончается в ту же секунду. Или убьёт Киру. Кто-то точно умрет. — Ты — просто убийца, Лайт Ягами. А эта тетрадь — орудие убийства. Не более того! — Ну конечно! Великий детектив L всё разгадал! Но знаешь, Рюдзаки, очень легко судить о мире, когда почти не выходишь на улицу. Ты просто не знаешь, что происходит на самом деле. Но я-то знаю! На улицах до моего появления царил хаос и деградация. И закон не мог ничего сделать! — Но я... Я. Смог. Я всё исправлю и дарую людям счастье, которого они заслуживают! Крайне печальное зрелище представлял сейчас из себя этот юноша. Эл буквально видел, как Лайт потерял рассудок, окончательно потерял. Верил ли он в то, что говорил, в свою праведность и бескорыстность? Конечно. Кира сам себя убедил в божественности своего “предназначения”. Его намерения были благими. Но только лишь намерения. „Благими намерениями вымощена дорога в ад, а благими делами — в рай”. Николь однажды рассказала ему, что эта фраза полностью звучит именно так. — Цитата английского литературного критика семнадцатого века Самюэля Джексона. Всего лишь намерения — это ничто. Пустые громогласные заявления. Дорога в Ад, понимаешь? Однако же, действия — благие, и только благие действия — вот что способно проложить путь в Рай. Путь к равновесию. К гармонии... Да, пожалуй, она оказалась права. Эл был крайне подавлен. Почему же, почему они не могли познакомиться при других обстоятельствах? Неужели, им было суждено встретится именно как “заклятые друзья”? Столько всего значимого могло бы быть совершенно ими двумя. Столько новых открытий уготовила бы для них жизнь... Жаль. Очень жаль, что всё так закончится. — Ты прав! — Соитиро ни секунды не отводил взгляда от сына. Интересно, о чём он сейчас думает? Пытается образумить Лайта? Нет, это вряд ли получится даже у него. Лайт давно исчез, с того самого дня, как ему в руки попала эта чёртова тетрадь. Она уничтожила Ягами Лайта. Стёрла его с лица земли. Бесследно. — Закон, как и его создатели, не совершенны. Однако, цель закона — защищать невинных, и он старается максимально достичь этой цели. Закон суров, но это закон.А то, что делал ты — не справедливость. Убивать — не выход! Соитиро подошёл ещё ближе к сыну, но тот лишь пятился от отца, как если бы считал его главным своим врагом. В глазах мужчины стояли слезы — Эл мог видеть это очень отчётливо. — Лайт, прошу тебя, умоляю, очнись.Вернись к нам, подави в себе этого жестокого убийцу. Я ведь знаю тебя, Лайт, ты хороший человек! Николь сдавленно всхлипнула и закрыла лицо руками. Сейчас она полностью олицетворяла его, Эл, собственное душевное состояние. Он понимал, что она чувствует, потому что чувствовал то же самое — бесконечное отчаяние, исходящее от Соитиро. Он всё не оставлял попыток достучаться до сына, которого когда-то знал. Но проблема была в том, что его сына тут больше не было. Давно не было. Как и предполагал Эл, увы, на юношу слова отца не возымели никакого эффекта — лишь вызвали язвительную усмешку. А уже в следующий миг Лайт полностью вышел из-под собственного контроля, в очередной раз залившись болезненно-маниакальным смехом. Эл заметил как резко содрогнулась всем телом Николь на полу, обнимая себя руками, которые уже убрала от лица. По её щекам снова и снова текли слезы. И как в неё столько вмещалось? Несмотря на то, что девочка в прошлом неоднократно сталкивалась с психически нездоровыми людьми, она до сих пор оставалась крайне впечатлительной и восприимчивой. Прямая противоположность ему самому. Хотелось что-нибудь предпринять, как-нибудь успокоить её, но сейчас это могло быть опасно. Все находящиеся в помещении с ужасом смотрели на то, как Лайт окончательно теряет рассудок. Вдоволь насмеявшись, он огляделся по сторонам и что есть мóчи заревел: — РЮК! РЮ-У-УК, ГДЕ ТЫ??? Из воздуха незамедлительно возник бог смерти. Тот самый Рюк, с которым столь долгое время общалась Николь. Синигами оказался намного более неприятной наружности, нежели Рем. Судя по реакции остальных членов команды, они все видели этого нового бога смерти. — Чего разорался? — насмешливо поинтересовался синигами. Надо же, какой своенравный. — Рюк, сейчас начнётся настоящее веселье, я покажу тебе ещё больше интересного! — Неужели? — Но ты должен сделать кое-что. Ты должен записать в свою тетрадь... имена всех, кто здесь находится! ВСЕХ ДО ЕДИНОГО! — Лайт надрывался из последних сил, покачиваясь от сильной кровопотери из стороны в сторону. — Лайт?! — ошарашено глядел на юношу отец, не веря происходящему. Соитиро Ягами, растивший своего сына справедливым и честным, видел теперь в плоде своего труда лишь сгусток искажённого понимания всего того, что с таким упорством втолковывал отец сыну. Разочарование. В себе, в своём ребёнке, в жизни. Разочарование пропитало насквозь убитого горем мужчину. Печально. — Чего же ты ждёшь, Рюк? Убей их, всех до единого убей, ты же можешь! — О да, это я могу, — синигами весело подпрыгнул, сделал кульбит в воздухе и занёс над собственной тетрадью длинную витиеватую ручку. Мацуда и Моги открыли огонь по синигами, но это было явно бесполезно, поскольку с Рюком ничего не происходило, а Лайт вновь согнулся в истерическом припадке. Неужели синигами так просто запишет имена по одному лишь приказу Киры? — Рюк! — раздался напряженный рваный возглас Николь. Девочка уже стояла, глядя прямо на синигами — едва начавшие высыхать дорожки слез были вновь мокрыми; сегодня она явно была на пределе. Рюдзаки задумался ненадолго о слезах. Он довольно часто видел такое проявление человеческого страдания: в приюте, когда совсем юные воспитанники предавались воспоминаниям об ушедших из жизни родителях; на судебных разбирательствах, когда семьи жертв не могли сдерживаться при виде обвиняемого. Иногда он видел это сквозь скрытые камеры на местах преступлений, когда заявлялись знакомые погибшего. Он всегда воспринимал слезы как данность. Как обычную эмоцию, свойственную обычным людям. Сам же Эл, сколько себя помнил, не входил в подобное эмоциональное состояние. Он не считал это частью его неполноценной личности. Скорее, особенностью психики. Но сейчас... Сейчас было что-то странное внутри его головы. Что-то, что не давало ему быть безразличным к слезам этой девочки. Что-то, что толкало его подойти к ней и... сделать что-нибудь. Быть может, потому что до этого при нём плакал кто угодно, но не она. Она, всегда такая веселая, источавшая свет и жизнь, наполняющая ими всех окружающих — сейчас безудержно плакала, погрузившись с головой в боль и отчаяние. А может, его неравнодушие объяснялось какой-то другой причиной. Эл не знал. В последние недели он всё чаще стал осознавать, что довольно многого, как оказалось, не знал. Век живи — век учись тому, как следует жить. Ещё одна вырванная из контекста фраза, которую девочка ему рассказала. Сенека, четвёртый век до нашей эры. Ручка Рюка замерла над страницей, так и не опустившись на лист. Девочка, тем временем, медленно обошла Соитиро и направилась прямиком к богу смерти. Лайт, наконец, перестал предаваться своим истерическим припадкам и заметно напрягся. — В чём дело, Рюк? Не дай ей себя отвлечь, пиши же! Пиши её первой! Но Рюк больше не слушал Ягами. Он с опаской косился на приближающуюся к нему Николь, и, когда она остановилась примерно в четверти метра от него, бог смерти наклонился к девочке, вглядываясь в каждую черточку её лица своими огромными изжелта-красными глазами. Он явно обдумывал какое-то важное решение. Колебался. Потом перевёл взгляд на Лайта, и снова на девочку. — Рюк, — сипло зашептала она дрожащим голосом, всхлипывая каждую секунду, сотрясаясь всем телом и страдальчески глядя прямо в зрачки синигами.— Рюк, пожалуйста, прошу тебя... Бог ещё пару мгновений молча глазел на Николь, потом как-то особенно тяжело вздохнул, не понятно, в насмешку или по-серьёзному, и принялся записывать имя в свою тетрадь. Снова послышатся смех Лайта. Рюк тоже вновь развеселился, но не так как Лайт. Намного, намного более зловеще. И это не предвещало ничего хорошего. — Вуаля! — бог смерти горделиво продемонстрировал всем присутствующим надпись поперёк листа. “Ягами Лайт” — гласила надпись. Спустя несколько долгих секунд до Лайта начало медленно доходить, что именно только что произошло. Он перевёл полный неприкрытой безумной ярости взгляд на Николь, и уже мгновение спустя бросился на неё, схватившись за тонкую шею. Девочка вскрикнула от неожиданности, и они вдвоём повалились на пол и сцепились в жёсткой схватке. Эл подорвался с места, чтобы прийти на помощь, но помощь пришла совсем неожиданно. Очередной громкий короткий выстрел — и Лайт вновь кричит. Эл поискал глазами стрелявшего. Мацуда, в состоянии немногим лучше самой Николь, трясся как осиновый лист, а из пистолета в руках шёл негустой дымок. — МАЦУДА! — взвыл Лайт, хватаясь за пробитую грудину одной рукой, а второй рукой всё ещё пытался душить Николь. — ТЫ ВЫСТРЕЛИЛ В МЕНЯ, ИДИОТ!!! Девочка, воспользовавшись истерикой Ягами, резко столкнула с себя юношу ногой, кое-как поднялась и бросилась прочь, на всей скорости врезаясь прямо в Эл. Он ловко поймал её маленькое тело, и девочка поспешила спрятаться за его спиной, впившись ногтями в его плечи сзади мертвой хваткой. А Лайт... Лайт умирал. Бился на полу в припадке, корчился от невыносимой боли, хватаясь за сердце и выкрикивая нечто нечленораздельное. Аманэ Миса тихо плакала, не в силах ему помочь. Соитиро Ягами пытался сдерживать конвульсирующее тело сына. — Я не могу так умереть! Я — справедливость! Отец, ты должен понять! Ты сам меня этому учил! Я — справедливость! Я — КИРА! — это было последнее его слово, сказанное прежде, чем жизнь окончательно покинула его тело. Вот так ты встретил свой конец, Кира. Убитый своим создателем. Повергнутый смертью, которую презирал. Которую отрицал. В поле зрения Эл показался Рюк, подлетевший к девочке. Он парил в паре сантиметров над полом и глядел на Николь в упор. Она инстинктивно вжалась в спину Рюдзаки ещё сильнее. — Ну вот и всё, куколка. Я здесь закончил. Знаешь... я ничуть не жалею, что так всё сложилось. Лайт был самым интересным и настойчивым из всех владельцев тетради, с которыми я был знаком, что уж греха таить. Но... Рюк просто развёл руками. — Что ж, было весело. Особенно с тобой, малышка Никки. Покеда! — синигами отсалютовал девочке, взмахнул огромными чёрными крыльями и просто улетел, просочившись сквозь входную дверь. Николь тяжело вздохнула и повернулась к детективу. Она всё это время крепко цеплялась за его руки и сейчас поспешила отпустить изрядно помятый и испачканный её кровью рукав его кофты. — Кажется, с Кирой и правда покончено, — сказал Эл, провожая взглядом следователей, которые кинулись к странно подергивающему плечами Соитиро. Он прижимал к себе Лайта как мать прижимает к груди своё дитя. Мацуда первым решился положить руку на плечо своего шефа. Тот вздрогнул и обернулся на молодого человека. Лицо Ягами словно постарело на десяток лет — его искажало горе утраты. Ягами Соитиро всё ещё прижимает к себе мертвое израненное тело сына. Мужчина не плачет — просто не может. Его сердце окутали боль и страдание. Он ничего не хочет больше — только держать в своих руках такого тихого юного Лайта, который уже никогда не вздохнёт, не посмеётся над глупой шуткой Мацуды, не посоревнуется с Николь в обмене колкостями, не порассуждает о Кире с Эл. Рюдзаки, усаживаясь обратно в кресло, раскрыл тетрадь смерти на странице, где было написано его имя: — У меня в запасе двадцать дней. Думаю, надо успеть завершить, по возможности, все оставшиеся дела, пока ещё есть время. Не услышав ответной реакции, он поднял голову, натыкаясь на два огромных карих глаза. И замер. В этих глазах полыхали настоящие языки пламени — такие горячие, опасные, бурлящие потоки жидкого золота, будто сейчас же сожгут до тла. Надо же. Он почти физически чувствует жар, хотя такое на самом деле невозможно. Девочка запустила руку за пазуху и вытащила ещё одну тетрадь, протягивая её детективу. Он молча принял её и раскрыл. Прямо поперёк двух страниц было выведено красными корявыми буквами на латинице: “Миша Романова — тихо умрет от сердечного приступа через двадцать дней с момента появления данной записи, одновременно с Эл Лоулайтом”. Поднёс страницы к носу. Еле уловимый запах железа. Кровь, ещё совсем свежая. Рука девочки кровоточит — та самая, раненая некоторое время назад. Всё ясно. Эл поднял на неё глаза. Всё тоже мрачное пламя. Боль. Отчаяние. И вместе с тем... Решимость. Упрямство. Готовность спорить. — Зачем? — он действительно не понимал. У девочки была целая жизнь впереди, и она могла бы распорядиться ей как вздумается. К тому же, он собирался передать ей, Ниа и Мелло большинство своего движимого и недвижимого имущества. Она, конечно, об этом не знала, но он бы объяснил ей. Ближе чем она и Ватари у детектива никого не было, а Ватари... что ж, как он и сказал, это была его последняя ошибка. В этой жизни уж точно. А теперь... теперь девочка тоже умрет. По собственной воле. Она молчала. Просто глядела на него. Почти также страдальчески, как немного ранее на синигами. Такая странно-тихая. Почти неживая. Он смотрел на неё в ответ. Он мог смотреть на неё намного дольше, чем она могла выдержать. Однозначно, с момента их первой встречи она стала менее восприимчивой к нему, но ей всё ещё частично не хватало практики. Или она физически не была способна быть безэмоциональной. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, потом закрыла его, покусала губы, скользнула по ним языком и наконец ответила (голос хриплый, как будто она долго кричала, хотя он и не исключал такой возможности): — Without L the World is just a word. ... ... ... Вакуум. Иx двоих отделило от остального пространства. Эти слова прозвучали настолько весомо, отражаясь миллионы раз от поверхности его черепной коробки, что он в один момент перестал осознавать их смысл. Эл не знал как реагировать. Никто никогда не говорил ему ничего подобного. Ни разу в жизни ни один человек так явственно не выказывал... необходимость в нём. В нём самом, а не в его детективных навыках. И это чувство было так... всеобъемлюще: оно охватило всё его нутро, окутало со всех сторон, обволокло тонкой плёнкой чего-то тёплого, расходящегося по всему телу и впитывающегося в кожу. Это состояние было новым. Особенным. Немного непонятным. Но, безусловно, крайне умиротворяющим. Он не знал, как выразить то, что чувствовал. И он вообще не знал точного названия этого чувства. Поэтому он просто сделал то единственно верное, что мог сделать сейчас. Он порывисто, возможно даже чересчур, прижал девочку к себе — всю её, целиком. Чтобы чувствовать больше. Чтобы показать ей то, чего он сказать физически не был способен. И она поняла. Потому что вжалась в него с не меньшей силой, со всем своим отчаянием и трепетным страданием, со всей безудержной эмоциональностью, которой с лихвой хватало для них двоих. В его голове пульсировало сердце. Оно переместилось в разум и диктовало свои правила — самые абсурдные из всех. И это было так уместно сейчас. Так успокаивало. Он притянул её ещё ближе. И ещё немного. Её руки обвили его шею, а рваное дыхание опаляло кожу. Он ощущал полный покой рядом с ней. О большем сейчас думать совсем не хотелось.
