А из нашего окна

«Видно дьявол тебя целовал…», целовал, да не доцеловался.

Когда Кирилл говорит, что они могли бы поехать куда-нибудь — Илья смеётся. В смысле, не потому, что он отношения их не ценит, или потому что у него к Кириллу что-то язвительно-злобное притаилось. Просто… Просто. Стипендию Илья не получает, а Кирилловой кое-как хватает, чтобы ему от отца откупиться. На работу времени нет, на то, чтобы выигрывать в лотерею — тоже. А Кирилл всё равно говорит: — Лето, солнце, жара. Ну поехали, будет весело. Куда ехать, правда, он не уточняет, только слова растягивает мечтательно и на косые взгляды не реагирует. Мешает чай с таким видом, будто он не по пятнадцать рублей за пакетик, а как минимум из золотого Грааля льётся. Илья всё ещё смеётся. Они встречаются почти год, и хочется уже верить, что знают друг друга, но Кирилл вдруг мурлыкает себе под нос далёкое: — На речку ходить будем, с бабушкой тебя познакомлю. И Илья вдруг останавливается, потому что: — У тебя есть бабушка? — А у неё дача на Волге стоит. Поедем? На мгновение Илья себя чувствует бесстрастным и угрюмым воспитателем детского сада. Комментирует невпопад: — Волга длинная. — Ульяновская область. Там груши такие, что помереть можно. Поедем? Ну что ж ты будешь делать? — Твоя бабушка разрешает тебе таскать к себе друзей? — Друзей? -… и говорить ей правду? Кирилл вдруг улыбается — отлегло скудно-секундное, неприятное. К Илье тянется через стол и за предплечье жилистое ловит, а тот и не рвётся, конечно, но это уже про другое. — У бабушки вообще всё можно. У меня там ещё сестра двоюродная… А вот теперь Илья вырывается. Шутливо, конечно. — Сколько ещё родственников ты скрываешь от меня? — Жены нет, клянусь. На том и порешили, если так можно сказать. К вечеру Кирилл собирал чемоданы — у Ильи оказался всего один рюкзачок, дел на часик, стопка трусов, футболочка и паспорт, всё из мест и по местам. «На мне уже будут штаны, алло, в них и похожу». Главное, чтобы интернет ловил и комары не кусали — эту смешную штуку, которая вставляется в розетку, взял Кирилл, вместе с какой-то пенкой «для детей от одного года» со смешной птичкой на солнечной упаковке. — Детям херни не положат, так что должно быть поменьше химии. — Ага. По правде, Илья собрался так быстро, что потом всё равно вернулся к Кириллу домой, исключительно от нечего делать. Лежит на диване, видосики смотрит лениво, периодически поверх экрана поглядывая на чужие мельтешения, и поддакивает не к месту. — Документы, одежда, — вслух размышляет Кирилл, загибая до хруста пальцы, — зарядка, зубная щётка… ты взял? — Мы одной не попользуемся? С такой ещё главное простотой, совсем не отрываясь, что Кирилл даже не сразу находится, что бы ответить. — Это же не гигиенично. — Мы же целуемся. Звучит справедливо, но очень плохо с точки зрения конспирации, и даже если она не обязательна, всё равно как-то не хочется с порога, «Зинаида Михайловна, ваш внук — это пиздец» и всё прилагающееся. Для приличия Кирилл берёт запасную щётку из шкафчика над раковиной, ну, ту, которая одна из двух, которые по цене одной. — И расчёсочку мне возьми, пожалуйста. Кирилл останавливается и показательно чешет три миллиметра волос на голове. — Думаешь, в семье двух мужиков она есть? — А у нас будет. Как бы не пытаясь держать мину, на последнем слове Илья сыпется и улыбается, мило так, по-домашнему. «Бабуль, а это вот член семьи. Не нашей, не бойся. Моей.» А расчёска всё-таки находится, старая до безобразия, ещё мамина, наверное, Кирилл толком не помнит, но это единственное предположение. У неё волосы были длинные, она их по вечности могла расчёсывать, распевая-размурлыкивая в воздух разные песенки, а долетало всё равно до Кирилла, который в коридоре прятался, как будто мама не замечала, и стоял, по ощущениям, месяцами, впитывая это тонкое-звонкое и родное. — Ты уже сказал отцу, что уезжаешь? — спрашивают вдруг из комнаты голосом Ильи, и Кирилл промаргивается, неожиданно заставая себя на том самом музыкальном месте, в трёх детских шагах от дверного косяка. Зайти сил как-то не находится. Широкой спиной Кирилл приваливается к стене, тяжело сглатывая это горькое и сонное, и отвечает: — Нет ещё. Всё равно ему похуй, завтра скажу. — Тогда я тоже. Так проходит минуты две, Кирилл слышит тик настенных часов и делает вывод, что именно это ему нужно, чтобы не сойти с ума — это ж подумать только! Осознание добирается до больной головы только сейчас. Они с Ильёй поедут куда-то вместе, без друзей этих его неприятных, Славиков всяких, и прочей мишуры, без возможности скрыться, промолчать и оставить на завтра. По сказкам злыми спать ложиться нельзя, а вот вдохновлёнными? Когда рыжая голова Ильи появляется со всем остальным прямо перед Кириллом — это как-то удивительно. — Ты впал в летаргический сон? Я же, блин, волнуюсь. Потянуться за поцелуем, пока не заскрипел в двери замок — прекрасное решение. Волнуется он. И расчёску заведём, и кошечку, и детей, всё как в семье должно быть — всё будет! А потом, ночь спустя, уже в поезде, Кирилл примерно пять раз шутит про Сенгилей — город снегирей. Ещё раз говорит про сестру и груши, чтобы не забылось, по каким вымышленным причинам они в дороге. Смотрит на расслабленное, сонное лицо Ильи с верхней полки, и на него такая нежность накатывает, что тесно становится и в плацкарте, и в поезде, и в целом мире. Отца он всё-таки перед фактом поставил, одну бабушку предупредил заранее, ещё до того, как с Ильёй разговор заводить — хитрец. Чай в стаканах, которые в подстаканниках, почти такой же как дома, почти по пятнадцать рублей, а кажется ещё лучше Граального, потому что мешает его Илья. Сочные зелёные пейзажи мелькают за окном, лес, лес, поле, лес. Когда Кирилл спускается, Илья рассказывает ему о том, как они с отцом однажды потерялись, как говорится, в трёх соснах, а он нашёл какую-то ближайшую палочку, ножичек маленький, перочинненький, из четыреста двадцатой стали, и стал прямо на ходу затачивать деревяшку. — Ну, решил, наверное, что мне нужно оружие. Просто ножа же мне бы не хватило. Кирилл смеётся, легко и весело. История слушается как-то вполуха, главный спойлер есть — все живы, а это главное. Аккуратно и как можно более незаметно Кирилл Илью за плечо обнимает, потому что может себе это позволить. Семья. Сенгилей — город снегирей. Поэтому, когда они приезжают, солнце красное-красное, тонет за горизонтом, и Кирилл без умолку рассказывает, где какое разодрал в детстве колено, и Илья с одним своим рюкзаком кое-как за ним, прытким, успевает. Они уходят всё дальше и дальше вглубь частного сектора, где-то лаят сторожевые собаки — Илья делает вид, что не боится, потому что это глупо, везде же решётки и замки. Глупо, но он всё равно чуть ближе к Кириллу идёт, свой всё-таки, знает все места, обидчиков по кличкам и название вот того смешного растения, которое оранжевыми гроздьями растёт у дороги. У собственного дома на них тоже лают — и пёс Максим, и, по ощущениям, Кириллова двоюродная сестра. — Что так долго, чудовище? — кричит ещё издалека, щурясь и светясь щербатой улыбкой, — Всей семьёй ждём вас, красивых, а вы вразвалочку. Сестру зовут Карина, она целует Кирилла в обе щёки, а Илье трогательно жмёт руку, потому что на брудершафт не пили, обниматься рано. У неё — Илья не знает, но тут должно быть «тоже» — длинные волосы, зачёсанные в низкий распустившийся хвост, а кожа сухая, с блёклой сеткой морщин, но в этом, пожалуй, ничего удивительного. Она не говорит об Илье ничего двусмысленного, и это пусть и радует, но как-то специфично. Вместе они взбираются на второй этаж, скидывают вещи-чемоданы. Карина говорит: — Бабуся у Сереньки, помнишь её? Которая ниже по улице живёт. Она выходит из комнаты на веранду, открывает все окна, которые с покоцанными москитными сетками, и не замолкает ни на секунду — так вот откуда это. — Мангал свой забирает, такой ведь повод. Но это уже назавтра, сам понимаешь, какой шашлык с городской пылью на лице? Так не годится. Баню сам растопишь, если захотите, на ночь сигнализацию включать не будем. Когда она возвращается, все как стояли, так стоять и остались пеньками. — Нормально всё? Первым отмирает Кирилл: — Да, конечно. Карина кивает и смотрит на Илью: — Нормально? Он быстро кивает головой, не силясь особенно дискутировать. — Тогда нормально. Раскладывайтесь и спускайтесь быстрее, чтобы когда бабуся пришла — вы уже были снизу. Не заставляйте человека забираться на эту верхотуру. С этим она уходит. Несколько секунд Илья следит за тем, как в тусклом солнечном свете, льющемся с веранды, блестит и кружит вальс пыль — а за это время Кирилл выгружает из сумок одежду, распихивает по ванной комнате все банные принадлежности и берётся за постельное бельё. — Стелимся вместе? — спрашивает с шутливой улыбкой, и только в этот момент Илья приходит в чувство. — Пиздец у тебя милая сестра, — говорит, быстро хлопая сухими глазами, и берётся Кириллу помочь расправить простынь. — Ага. В моём детстве она была полным кошмаром. — Все меняются. — Скажешь это, когда она начнёт говорить о том, какую отстойную работу ты выбрал. «Весь в своего ебанного отца», ага. По пунктам. Люблю её. Как бы Илье не хотелось что-то сболтнуть, он не решается. Совсем скоро они заканчивают, закрывают двери и спускаются вниз по наружной лестнице. Небо совсем тусклое, но света ещё хватает. Бабушки не видно, Карины — тоже. Ёмко подхватив Илью за руку, Кирилл его вглубь сада тащит, хотя там темно, и не страшно, конечно, просто немного неловко — их же, наверное, ждут. А Кирилл вдруг, как будто без сил, в траву заваливается — Илья в ужасе, если честно, мальчик городской, а в травке и клещи наверняка, и дерьмо какое-нибудь, и… — Мы не отвызяваем Макса, — будто прочитав с закрытыми глазами, — так что можешь не бояться. — Я не боюсь, — чисто на инстинкте. — Тогда ложись рядом со мной. Илья чуточку кривится для проформы, а потом всё же опускается на колени, а потом и полностью, футболочным животом на колючую, немного влажную траву. В нос аромат бьёт сладкий, и Кирилл подтягивает к себе, обнимает крепко-крепко. Из-за яблочно-грушевых крон почти не видно неба, но Илье итак не видно, потому что он не смотрит, Кириллу в грудь уткнувшись, и ворчит-мурчит что-то нежное, до тонкого укола в сердце. Кирилл просит секундочку времени и подрывается куда-то, оставляя Илью слушать цикад, которые то ли по канону плачут, то ли поют, и шум ветра, застрявшего в листве. Через несколько минут он возвращается, чувствуется по шагам, но рядом уже не растягивается, а у Ильи оказывается слишком мало сил, чтобы расследовать, что там и к чему. Он просто лежит, согретый летним вечером и домашним теплом, не думая о клещах, матерях, экзаменах и побегах. — Что ты делаешь? — спрашивает сонно. — Как только я закончу — ты первым узнаешь. Ответ кажется весьма удовлетворительным. Весь мир будто застывает, и не остаётся ничего, кроме присутствия Кирилла, мерного шума его завирательных идей и наступающей ночи. И цикад, конечно, которые поют и плачут так громко, что в голове с непривычки звенит. Неизвестно, сколько времени проходит, но в какой-то момент Кирилл тихонечко стучит по плечу Ильи, и тот в момент поднимается, хлопая большими глазами, потому что Кирилл держит в руках венок из одуванчиков. Не вино, не по приколу, а самый настоящий такой венок, большой и жёлтый, ужасно нелепый и до невозможности красивый. У Ильи, по правде, не хватает слов, так что он и не говорит, только брови и губы у него ломаются во что-то вдохновлённое, поэтому Кирилл просто надевает эту цветочную корону Илье на голову, и говорит параллельно: — Я надеялся, тебе понравится. Смотрится просто сказочно, честно. Впервые этот странный скил понадобился для чего-то важного… Он бы, наверное, ещё говорил и говорил, как и все в этом семействе, вот только Илья его затыкает, по канону и совсем искренне, страстно. По сказкам злыми спать ложиться нельзя, а вот влюблёнными? «Зинаида Михайловна, ваш внук — это пиздец», ну, вы рано пришли, сами видели.