А из нашего окна

«Кто-то знает, что он хочет…», и как же ему ахуительно повезло.

Кирилл вот тоже знает, но хуй он это получит, конечно. Всё началось с сообщения одного, скромного, беззвучного, забить можно было бы, но там же «Илья» строчкой ниже самолётика — на такое не забивается. В сообщении какое-то видео, кружочек, плохо грузится; хочется высчитать площадь, вероятность, от скуки — а потом внезапно не хочется ничего. На видео Илья прозаично снимает стену, смеётся о чём-то на фоне с Алёнкой, подружкой своей, а потом вдруг говорит, Кириллу говорит: — Я хотел пошутить, что это по-проститутски, но, чувак, это реально по-проститутски. Он переводит легко дребезжащий кадр на заркало, и у Кирилла чуточку челюсть отвисает, и в голове всё расплывается, перед глазами, потому что там, в зеркале, на видео, в кружочке — в реальной жизни, блять, не в фантазии странной — Илья в платье. В настоящем, типа, со всей хуйнёй. Цветастом таком, чуть выше колена, летнем и… вау. — Я выгляжу ахуенно, серьёзно, — смеётся ещё, типа «хуйню несу», — в другом можешь больше не ждать. А у Кирилла ни одной адекватной мысли. Жарко, дурно немножечко. Нервный смешок рвётся из глубины души. «А что, так можно было?» Видео заканчивается. Хочется посмотреть ещё раз. Вдруг в углу появляется блёклое «… печатает». Кириллу хочется надеяться, что там будет что-нибудь весёлое, или «весёлое», или какое-нибудь многозначительно-ласковое «Заберёшь меня?», или…

Илья 17:53 ???

Конечно, Илья-Илюша, большой ребёнок, ответа нет две секунды — нервничает, накручивает себя зачем-то, переслушивает все голосовые, видосы пересматривает, будто ищет, до чего бы ещё доебаться.

Вы 17:53 Выглядишь ахуенно. Илья 17:55 Ага

И, казалось бы, на этом всё и заканчивается, Илья молчит, а у Кирилла рот как-то об этом всём красивом и цветастом не открывается. Но из головы же не выкинешь; из диалога получилось, конечно, потому что Илья чистит всю хуйню, и хоть это и удар в самое сердце — всё равно никто — Кирилл — и словом не обмолвился. Илья же… ну, не такой. Сильный дохуя, серьёзный, любит себя, но как-то специфично, через призму эту дворовую, через семечки и «Полинка — шлюха» на дворовых воротах, с внутренней стороны. А хочется — не всегда, но раз в год, по праздникам, по настроению какому-то ебанутому — вот так вот. Чтобы со смущением, руками тонкими, белыми, чтобы на постельку, подолом по ногам и вверх, руками, губами, чем-нибудь кривеньким и дрожащим изнутри, елейным; Кирилл представляет, как бы это всё могло быть дохуя возбуждающе, именно что не с тёлочкой, даже с ахуенно красивой, рыжей, угловатой, фемкой какой-нибудь — именно не с тёлкой, а с Ильёй. Конечно, они трахаются. Не по праздникам, но и не празднично-ежедневно. Без всякой хуйни, ровно и как-то исключительно по-мужски. Никто — Илья — не в укор! — даже не стонет порнушно, если подумать-повспоминать, только дышит чуть чаще, всем лицом утыкаясь в подушку, и выламываясь так, будто ему очень-очень больно, но это честно не так. А если подумать прямо хорошо — они вообще не делают этого как-нибудь на спине, лицом к лицу, с поцелуями и всякой прикольной фигнёй; и это реально не напрягает так сильно, потому что приятно, когда всё Илье нравится, а ему ещё как, действительно, реально. А вот Кириллу ну хочется, ну как-то по-тупому хочется вот этой всей хуйни, как из аниме, с криками, слёзками, «хлюпами» всякими. Поэтому однажды он всё же собирается со всеми своими яйцами и притаскивает Илье чулки. Не слишком вызывающе, не платье, не «слабость», а просто чулки, чулочки, чёрные и капроновые, новые, тянутся с едва уловимым трескотом. Илья на эту красоту смотрит несколько секунд. Глазами хлопает. На лице ни единой эмоции. А потом говорит резко опустившимся голосом: — Я понял. Ты хочешь девушку. Ну и что с ним будешь делать? — Не хочу я девушку, — отрезает Кирилл чуточку нервно, — я тебя хочу. Сильно. Серьёзно. Он сидит на кровати, на застеленном одеяле с серыми квадратиками, в скромных руках держа своё предложение. Илье цыкает. Он не на кровати, стоит напротив, руки сцеплены на груди, холодные, жилы проявились. Губы поджаты чуточку скорбно. — Я не хочу… чтобы ты воспринимал меня вот так. У Кирилла сердце бьётся настороженно, притихше. — Как? — Жалко. — плюётся ядовито Илья, лицом перекошенным не подавая никакого виду, — Беспомощно. Как тёлку. Звучит, если честно, хуёво, совсем не так, как Кирилл планировал. — Иди сюда, — руки тянет, чтобы успокоить, наверное. Илья не идёт. — Тёлки не жалкие, а ты — не тёлка. Я не хочу тебя в виде тёлки! — Тогда почему ты хочешь этого? Блять, — протяжно так, глубоко. Илья напряжённой ладонью указывает на чулки эти раздорные. Кирилл выдыхает максимально глубоко, будто таинство открыть готовится. — Потому что ты горячий. И они горячие. Потому что мне кажется, что они тебе подойдут. Потому что я хочу сгореть нахуй. Илья хлопает глазами, снова, всегда, после стольких лет. — Горячий? — переспрашивает глухо, настолько шокировано, что Кирилл даже не понимает сперва, на каком это языке. — Ты шутишь? Конечно, блин, да. Звучит не так, как Кирилл планировал, но даже прикольнее, потому что по-настоящему. У Ильи напротив вдруг краснеют щёки. А «если мальчики нас любят — значит парни могут всё».