А из нашего окна

«Когда будешь дома не говори…», чайничек поставь, печеньице крохкое в блюдце выложи — приду обязательно.

Это не было грустно, не хотелось кричать, плакать, на жалость бить, и посуду тоже — не хотелось; Кирилл говорил, что и звёзды навсегда не светят, потому что это звучало лучше, чем любая в его состоянии правда. Иногда щекотный медицинский запах заползал в нос и оставался там так долго, что всё время ходилось и ненароком оглядывалось, не смерть ли следует по пятам. Когда лучше, когда хуже. Иногда через силу. Пока дело было в квартире, Кирилл подлезал к Илье под бок, на грудь как-нибудь укладывался, но говорил с каждым разом всё меньше и меньше, потому что трудно что-то игнорировать, когда задыхаешься, сильнее обычного, в смысле. Но тишину любить Кирилл резко перестал, затыкал её как-нибудь, музычкой фоновой, фильмом, мультиком странным, как тот, один из последних, где от человека одни ноги — «Ну, понял, головой в могиле, никого не напоминает?» — а его всё равно любят. Почти пример для подражания. Отец его перестал заходить. Больше не смотрел на Илью с недовольным презрением, больше вообще ни на кого не смотрел, уменьшился как будто, сам ссохся всем морщинистым лицом и старался больше не попадаться на глаза. Тихо включал телевизор. Тихо скрипел ключами в замке. Микроволновку открывал за секунду до готовности, лишь бы не пикало, не шумело. Сидел всё время в кухне, долго и пусто глядя в кафельную стену, а когда заходил Илья, ну, чтобы руки помыть, или набрать воды, или приготовить что-нибудь — отец Кириллов спрашивал у него сухо и горячо: — Как он? Сначала от этого было очень-очень противно, будто ну нельзя так, в третьем лице, Кирилл же буквально в трёх метрах, буквально там, ещё дышащий, ещё живой. — Сходите и спросите, — всё более мрачно, дальше — меньше. Отец Кирилла каждый раз болезненно кривился, от того ли, что его малолетка какой-то поучает, или потому что правда больше не мог просто ходить и спрашивать, сил больше не было, уверенности. — Я не могу так. — он говорил это, впиваясь упрямыми пальцами в свою плешивую голову, чесал до скрипа и ломанной линии губ, — Боюсь сделать хуже. Что он увидит меня и ему станет плохо. — Он ненавидит вас не так сильно, как вы думаете. — Но я не могу думать по-другому. Если честно, каждый раз Илья всё же сдавался. Рассказывал, какая динамика; как Кирилл себя чувствует; что ел или не ел на завтрак. Не потому что это нужно было Кирилловому отцу, а исключительно из чего-то болезненно-эгоистического, чтобы не держать всё это хрупкое и слезливое в себе, чтобы не рассыпаться в самые ответственные моменты. — Будь с ним. — говорит отец, — Пожалуйста. Не думаю, что для него есть что-то важнее сейчас. Илье хотелось сказать что-нибудь противное, типа: «Плохо же вы сына своего знаете», но, по правде, он молчал, потому что сам не знал совсем ничего. Возвращался в комнату, в которой будто прописался, с молчаливым, деланным оптимизмом. Изо дня в день. Звёзды, звуки, боль-кашель-хрип. — Как он? — изо дня в день. —У него рак. Как вы думаете, как он? Ахуенно наверное. Хотелось расплакаться, убежать, скрыться, потому что хоть с «невечно», хоть без — было очень больно. Но ещё сильнее хотелось не пропустить ни секунды. Похуй на романтику, цветы, свиданки. Хотелось — нужно было — хотелось! — быть рядом до последнего. Когда Илья вернулся в комнату, Кирилл улыбался как-то мечтательно-убито. Повторил зачем-то: — Ахуенно, наверное. У меня рак. Все в мире сердца пропустили удар. — Слышал? С каждым днём Кирилл становился всё прозрачнее. — Здесь такие тонкие стены. Говорил со своей этой тяжёлой улыбкой: — Всегда. — После стольких лет? — Вообще всегда. А потом Кирилла положили в больницу. Всё, что можно было дать в комнате — всё дали; детство счастливое, пристойная подростковость, юность. Дальше — меньше. В больнице не было столько времени, но что ещё ощутимее — не было Ильи. Не так много. В больнице он не мог быть двадцать четыре на семь, и Кирилл этому был даже чуточку рад. Всё-таки ему нужно было отдохнуть, ему, Илье, сам на приведение похож стал, моргать забывал, морил себя — так Кирилл думал. В больнице правда было мало, всего мало. Потом был хоспис. А Кирилл из тех людей был, которым стариковские рассказы интересны, даже те, которые придуманные от горя забытия, про несуществующих детей, внуков, про чужую жизнь — одна старушка как-то пересказала ему сюжет «Красотки», только было это всё как будто в Тюмени, с ней и каким-то Валеркой. — Очень интересно, — с хрипой улыбкой говорил он. Илья такого уже не выдерживал, из комнаты выходил, прятался как-нибудь. — Не привыкай сильно, — отрезал, — тебе скоро выписываться. Имел в виду хороший здоровый мир, но из хосписа, вообще-то, одна дорога — Кирилл знает. Они больше не проводят времени вместе, хотя, казалось бы, должны — счёт на дни. От этого тяжелее. Так не должно быть! Хочется обидеться на что-нибудь, позвонить через неделю, покричать под окнами — а больше не кричится. Это очень больно и противно — когда любимый человек со смертью коррелирует, с холодной, которая по пятам, скалится выжидательно. С обеих сторон больно. А потом — совсем потом — пришло. С самого утра всё понятно было: солнце светило тускло, руки тряслись, падало всё, и ножи к мужчинам, и вилки, и ложки, и сердце куда-то в пятки. Хотелось медлить. Не застать всего этого убийственного, задержаться, опоздать — а дыхание будто само собой заполошно горело, торопило. Это и называется любовью? Когда Илья пришёл — Кирилл уже не говорил. Отец так и не зашёл в палату, а персонал — уже вышел. Когда Илья пришёл, ему не помогли ни теоретические знания, ни сильная психика. — Болит что-то? Кирилл медленно качал головой. — Хочешь выключить свет? Качал. — Воды хочешь? Воды, стаканчик, «в старости», «кто подаст?», голос дрожит. Кирилл качал головой. Так не должно быть! Кирилл тут, не тут, нужен, не нужен, хочется, можется, нужно — пожалуйста! Илья только воды подать и мог — а Кирилл пить не хотел. Не хотел, не мог — не нужно. Илья жмурился, рот закрывал рукой, головой мотал истерически, но не мог остановить рыданий, судорожно бьющих из глотки. Кирилл — призрачный профиль, птичий, глаза запали — вдруг вздрогнул, как от удара. С трудом вернулся я в тело, хрипел чуть-чуть, руку к Илье тянул, чтобы утешить. А рука упала. Раз — и умер. Ни «потом», ни «сейчас». Врач констатировал время смерти, но никто не знал, когда именно Кирилл перестал жить — проснулся ведь всего на секундочку, вернулся, и даже тут опоздал. Солнце продолжало светить — так не должно быть. Птицы пели — не должно! Отец Кирилла встретил Илью в коридоре, посмотрел несколько секунд, а потом тяжело, болезненно обнял. Глухо всхлипнул в дрожащее плечо. — Спасибо. Для него Кирилл умер уже давно, наверное. Не должно… Илья вырвался с каким-то остервенением, почти откидывая от себя мужчину. Вылетел из заведения пулей, не в силах остановиться ни на секунду, куда-то мельтешил, бегал, будто догнать пытался. Оказался на дороге — машина завизжала тормозами, остановившись в миллиметре, водитель матерился. — Тебе что, дурак, жить надоело?! Илья почти ничего не видел в неземном свете фар, щурился, кривился и кричал во всю глотку, всем телом: — А ему что, надоело?! Вопил на грани с подростковой драмой. Никому не надоедает, никому не хочется, но можется, по инерции от взрыва, который Большой, который жизнь, смерть, боль, визг — тормозов, из горла, из последних сил — хрип. Илья не видел, но слышал, даже через все на свете истерики бы услышал. Звук, с которым душа выходит из тела. Плакал от счастья — всё. Всё! Так не должно быть, но так есть. Это всё! В ебаной концепции пяти стадий принятия должна быть ещё одна, отправная, самая честная и гаденькая. Облегчение. Это всё. Больше нет спешки, холода, запаха смерти, нет вечных колодочных шагов за спиной и ощущения, что нужно — действительно нужно — делать вид, что твоей жизни больше не существует. Кирилл никогда и не просил, но как тут рот откроется поговорить о Славке-уебане и однокурснике смешном, когда тут боль, кровь и тишина, которую не забить и всем шумом мира? Больше нет Кирилла — и Илье действительно, правда отвратительно наконец-то чувствовать себя хорошо. Кирилл бы наверняка понял — легко говорить, когда его рядом нет. Когда его… Когда. А потом он снова появляется. Это похоже на дешёвый трип, на троп ебанный, на втрое пришествие Христа — «у Иисуса что, ёжик на голове?» Илья просто возвращается домой, к себе, и в подъезде цепляется взглядом за знакомую фигуру. Первые секунды смешно не предаёт значения, ну Кирилл, ну явился, и что? А потом как водой окатывает. Нет мертвенного холода и ощущения того, что едет крыша. Кирилл улыбается мягко и спокойно, как всегда. — Кажется, я потерял свои ключи. Можно к тебе? Илья не отвечает. Ему кажется, будто, стоит ему отвернуться, и видение рассеется, но он отворачивается вглубь подъезда, вновь смотрит на Кирилла — а тот стоит, как во плоти, на Илью смотрит глазами хлопающими. — Что-то случилось? — спрашивает ещё тоном своим невинным. Илья пожимает плечами. Действительно, а что случилось? Страха нет; не девки же в белом платье и с патлами, не монстры, не пришельцы загребущие. Кирилл. Как живой, не растворяется, не плешивит — кладёт Илье руку на предплечье — «всё хорошо?» — и руку прямо чувствуется. Илья открывает дверь своей квартиры и пропускает Кирилла. По звукам матери нет, это хорошо. Бросая пакет с продуктами в коридоре, Илья с каким-то жадным удивлением хватает Кирилла за запястье. Холодное — всё как в жизни. Сухое чуть-чуть. — Чувак, ты что, так соскучился? — Кирилл пытается шутить, получается не смешно. Боже. — Ты даже не представляешь, как. Возможно, дело в том, что Илья не спал несколько дней — облегчение-то оно облегчением, а глаза всё равно на мокром месте, жить не хочется. А тут раз — и Кирилл. Кирилл. Живой и… здоровый. Такого не хочется жалеть, помогать ему не хочется, ставить как-то, выше или ниже себя самого. Просто Кирилл, каким был всегда. Смешной, неловкий. Красивый. Обнять его Илья не рискует. Тащит в свою комнату, как раньше, когда срочно хотелось что-то показать, только что ему, Кириллу, сейчас покажешь? Кирилл. Илья не может прекратить крутить и вертеть на языке это имя, будто заново привыкая его произносить. — Чувак, — говорит Кирилл, — полегче. Я же никуда не денусь. Илья на мгновение замирает, прямо посреди комнаты останавливается, дыхание пытается успокоить. Странным вообще не кажется, действительно же — не денется. А куда ж им друг от друга? И от этого так радостно почему-то делается. Кирилл садится на кровать, Илья — к нему. На себя тянет непривычно-опасливо, тихохонько обнимает. Ничего. Не происходит ничего, просто Кирилл, дышит, спина чуть влажная, замершая. — Илья, ты мне скажи, пожалуйста, что случилось? — Ничего, — улыбается в бледную шею. — Ничего не случилось, Кирюш. И правда, а вдруг это как заклинание, действует, пока не произнесёшь заветные слова? «Ты мертвый, Кирюш». А Илья их и сам забыл. Лыбится кончено, на кровать всем телом роняется, Кирилла за собой утаскивая. Становится тяжело. Приятно. По-настоящему. — У тебя такие синяки, и глаза красные, — всё продолжает Кирилл. — Всё хорошо. — Ты хорошо кушаешь? — Хорошо. — Точно? — Точно. Илье хочется рассказать что-нибудь, но в последние месяцы у него не происходит совсем ничего. Всё вот это вот о Славе, об одногруппниках, которое так мулило, вдруг кажется таким незначительным, что жалко время тратить. Кирилл неловко улыбается, а они так близко, что кое-как видно. — Не молчи, меня это пугает. Фильмы, музыка. Как-нибудь забить тишину. Только сейчас Илья понимает, как сделать это правильно. Он тянется всем телом к Кириллу впервые за полгода, целует так, что задохнуться бы — но никто больше так не сделает, нет. А губы — прямо Кирилла. Его язык, жар его тела. Его руки — раз — и упали. Когда Илья открывает глаза — он в комнате один. Совсем. И вот это — всё.