А из нашего окна

«Думала, зірвані квіти не в’януть…», и то правда — вянут же только девочки без любви.

Это чуточку похоже на «Принцессу и нищенку», только роли не совсем понятны — когда как, по настроению, без Барби и путаницы с волосами, котами и мужиками-картонками обязательными, каноничными. Илана глаза подводит примерно до мягкой линии скул, обязательно чёрным, матовым, карандашиком выдвижным, который пятнит как тварь, дешёвый, капельку бабушкин, в карман не помещается, а сумочки Илана не носит. У неё губки кривенько, бровки косенько, а на носу веснушки, и не на носу тоже, и на плечах, и на груди, там, где рёбра смыкаются, и — очень трогательно — под коленочкой — Кира знает. У Иланы дружки-пирожки, два курса лесотехнического, мальчики заглядывались, а Илане это всё совсем не интересно, и лес с поляной, в смысле, и море с островком, и мальчики всевозможные. У неё же шея тонкая, ломкая как будто, и запястья такие же, а руки носят большие и сильные, загребущие. У неё серёжки-шарики, холодный взгляд, привычка за ручки-перила держаться на лестнице. И Кира. С ней тоже и за ручки, и коленки, под, над, рядом — какие тут нахуй мальчики? Они лежат на диване лениво вертляво, воздух горячий, влажный, плёнкой облепляет лицо и кожу открытую: руки — большие, нелепые — ноги, живот — майка задралась, смешная, а под маечкой же колотит что-то. Откуда это может быть, может, мысли кто прочитал? Кира текуче размыкает губы, большие, картинные, и говорит размеренно и смело: — Хочу остаться у тебя. На ночь. Илана усмехается, грубовато пихая Киру коленом в бок. — Хочешь продолжать лежать и ничего не делать? — К вечеру должно похолодать. Может, мы найдём, чем заняться? — У меня болит живот. — Меня это не останавливает, кис. Ждём синхрона. — Ты же знаешь, что это хуйня? — Ага. Вся жизнь — хуйня. А мы в ней лемуры. Смешно, с отсылочкой, Илана немножко глупо улыбается, вспоминая, как они в зоопарк ходили, а там эти странные вольеры для лемуров, на две клетки, которые ровно напротив друг к другу стоят, а между ними проволочно-клетчатый лаз, ход, и точно в нём зверьки высказывали своё мнение насчёт ситуации, прямо людям на головы. Кира шутила, что им стоит провести интернет-канализацию. Ну, Кира. Длинная и красивая, весёлая, с ананасовым бальзамом для губ и тоненькими лямками платья, одиноко болтающимися на широких плечах. «На тебя же смотрят», — говорит Илана, намекая на бельё, приличия, «ноги побрей» и всю остальную скучную штуку, пройденную ещё в девятом классе, потому что десятый и одиннадцатый не дали совсем ничего, кроме профильной филологии. Кире не надо — она по стопам пошла материнским, в полицию-милицию, курсанткой, лейтенантом, а там и до майора недалеко — в звёздочке главное не размер. Лишь бы однажды полосок стало две, в их с Иланой случае это безопасно. Потому что Илана форму просто обожает. Кажется, что знает все заскоки верхушки, «платок к платью носится сложенным в виде косынки треугольником», «узкие концы связываются», «разрешается ношение без в служебных помещениях», а ещё она на Киру так, ну просто так смотрит, когда она свою куртку надевает, с нашивочкой на левой полочке, и берцы высокие, чёрные, с длинной-длинной шнуровкой. «Давай помогу», — говорит завирательно Илана, на колени падая у обувающейся Киры, и, кое-как дождавшись ответа, ногу её, в двойную кожу утянутую, на себя кладёт, прямо на узкое бедро подошвой, чистой, конечно, но сам факт — выглядит пиздец горячо, особенно с глазами этими большими, восторженно-преданными. А сейчас у Киры нет никакой формы, кожи, вся она открытая и ласковая, а Илане всё равно нравится. — Скажи, — говорит она, — а это не стрёмно? Ну, с маньяками. Шнуровки, кожа, возбуждённые руки, глаза, дыхание тяжёлое, больное. — Чувак, ты — единственный маньяк в моей жизни. Меня ещё не пускают на настоящие преступления. — «Андрюха, у нас труп»? — «Возможно, криминал». — Закончи. — «По коням». — Класс. — растягивает блаженно, кайфово, аж самой приятно становится по второму кругу. Кира вытягивается всем телом, скашивая зачем-то взгляд на стол. — Фиалку надо полить. — Ты будущая народная героиня, начинай с малого. — Это твой дом. — А я твоя женщина. Засчитано — с бесконечно горластым и вымученным стоном, маскирующим умилённый визг, Кира всё-таки встаёт с кровати. Конечно, по-своему Илана ебанутая. Есть в её куцеволосой голове какая-то придурь — даже в этом! Однажды они также лежали ни о чём, смотрели какой-то фильм, и дёрнуло Киру вдруг сказать, что Иля-Илана, кисонька эта, которая под боком, похожа на главную героиню. «Похожа» — «не похожа!» минут двадцать длилось. «Да у тебя же вообще такие же волосы», — последним аккордом сообщила Кира. «Хорошо». В тот вечер Илана заперлась в ванной где-то на час, Кира забеспокоилась секунде на третьей. Тишина, шум воды, и снова. Когда Илана вышла — все её волосы были криво срезаны опасной бритвой отца. «Ну что, теперь похожа я на эту пизду?» Кира решила не говорить о глазах, чтобы Иля-Илана и их ненароком не выбила. Но в Илане же это не больное совсем, не галлюциногенно-шизофренийное, нет, не психическое, а просто от большой любви к драме и скандалам, от нежелания проигрывать. По правде, она бы сдохла, если бы Кира сказала, что выглядит хуёво. И даже если правда выглядело — через день, не слишком навязчиво, они пошли в парикмахерскую. Илана действительно капельку ебанутая, но ведь смысл же в этом и есть — как две капли воды. В конце-концов, Кире же новая прическа понравилась. И остальное нравится.