А из нашего окна

«Ниточка в голове, память взаймы…», а в памяти этой одни только глаза твои.

Лес-поле-поле-луг. Ещё с уроков ботаники в средней школе Кирилл помнит, что сирень обыкновенная зацветает во второй половине мая — начале июня, лето предвещает, ветвистая, по четыре лепесточка на каждом цветке, клеверочек, с которым всем повезёт. Розовая, фиолетовая, наливающимся синяком, нежностью — у них с Ильёй получается чуть раньше, чем в мае. Раньше, позже, во время, не суть. Кирилл Илье на живот смотрит, туда, где смыкаются две плоскости, на молочно-мягкий бок, рёбра проступающие, а там у него — ну сирень. Цветёт красивая, жаркая, жадная, болючая наверное нестерпимо, засосами же, укусами. Страстью. Пиздец Илья орать будет, наверное. Кирилл улыбается мечтательно, осторожно потягиваясь, чтобы ни одна пружинка на матраце старом не заскрипела, но всё равно не получается, конечно, но всё равно Илья не просыпается, так что хорошо всё. Браться за телефон, который рядышком на стуле, как-то нет желания. На цветник свой — свой! — посмотреть хочется. Илью сложно застать расслабленно-сонным, спокойным, разве что по утрам, когда солнце только встало, а самому не спится, когда ещё холодно, роса, ветерок в окно бьётся, жалко только, что закрытое. У него тогда волосы рыжие, отросшие, по подушке красиво раскиданы, на фильмовый стопкадр не похоже, более прозаично, примято, спутано-запутано. Ресницы длинные тихо-тихо дрожат, дыхание ровное. На Кирилла такая нежность накатывает, что тяжело не закричать. Всё тонкое, нежное, света кое-как хватает, чтобы различать напольные тени от мебели. Не имея сил противиться порыву, Кирилл всё же тянется к телефону. Открывает камеру. Долго не думает, не всматривается, не ловит кадр акварельно-неуловимый, потому что в любом случае получится идеально — Илья же, алло, от смешно обрезанной макушки и до того места, где грудь в пресс переходит, между восьмым и десятым ребром, трогательно клочком одеяла прикрытым. Щелчок. Блять, блять-блять! Вспышка. Вся комната на несколько мгновений озаряется светом сверхновой, у Кирилла останавливается сердце, а воздух комкается в горле. Через секунду после того, как всё затихает, Илья начинает выть. Вот так по-звериному недовольно то ли рычать, то ли кричать, и вообще непонятно. Моргает абсолютно слепо, щеночком, и кривится совершенно неудивительно. — Ты что, ахуел? — спрашивает пока без агрессии, просто со слезливым таким недовольством, не понял ещё ничего, не проснулся. А как просыпается — глаза на лоб лезут, брови чуть ли не обгоняя, и рот злобно изгибается. — Ты, блять, ахуел?! — как глаза привыкают чуть-чуть, Илья первым делом замечает перековерканное лицо Кирилла, который и мышцей ещё не двинул с перепугу, а потом взгляд цепляет его телефон, — Ты что… фоткал меня? Ну, а хули тут скажешь? Кирилл оглушённо, осторожно кивает. На лице у Ильи теперь не то чтобы сирень, скорее мак обыкновенный, полевой, или армерия, широколистная и сбитая — с толку сбитая, в смысле. Он медленно открывает рот, и сразу же захлопывает его, пружинисто, зубами звонко. Глаза большие-пребольшие. Не найдясь, как доёбываться дальше, Илья по пути наименьшего сопротивления пойти решается, моментально перевернувшись на другой бок, утаскивая за собой одеяло. Ну что же, хозяин-барин. Кирилл с попустившейся улыбкой блокирует телефон, откладывая его обратно на стул, и возвращается к Илье, обнимая его со спины, через весь этот кокон тканей, фарса и неловкости. — Съеби, — тут же откликается Илья с той стороны, конечно, без глаза-в-глаза легче, — у меня всё болит, как будто наждаком прошлись. — Звучит так, будто может тебе понравиться. Всем легче, смелее, когда взглядом не в душу. Илья настороженно замирает, а потом выдыхает с подозрительной лёгкостью: — Ага. Кирилл снова не дышит. Находит свои руки — через парочку слоёв — на чужих предплечьях, тянется и ведёт ими дальше, к животу, обнимая поперек сгорбленной фигуры. У Ильи что-то тягуче-колючее изнутри отзывается, скручивается. Пока день идёт неплохо. Фоточку он потом глянет.