По дорожке из желтого кирпича

Вечер выдается спокойным и тихим, потому что Цзинъи на несколько дней уехал к родителям, а Цзинь Лин просто устал. Он лежит на диване в гостиной, перебирает влажную шерсть на холке Феи, с которой полчаса назад вернулся с пробежки (забега по сугробам?..), и понимает, что начинает засыпать. На часах около шести вечера, на втором этаже безмолвно занимается Сычжуй; Цзинь Лин искренне считает, что бесконечные зачеты однажды доведут его парня до нервного срыва, но помочь ничем не может. Цзинь Лин потягивается, думая о том, что надо бы подняться к Сычжую и вытащить его на кружку вечернего какао с зефиром, но Сычжуй его опережает. Он спускается по лестнице, зевая, и улыбается устало-ласково, когда смотрит на Цзинь Лина. Тот еще свободнее разваливается на диване и призывно раскидывает руки. — Ты сейчас так похож на котенка, — смеется Сычжуй и усаживается рядом. Фыркая, Цзинь Лин надувает губы, но действительно сворачивается на коленях Сычжуя словно кот. В его волосах тут же появляется рука, мерно перебирающая чуть сальные пряди. Фея отчего-то ворчит, вскакивает с нагретого места и убегает на кухню. Цзинь Лин почти засыпает от мерных поглаживаний по голове, когда его вялый взгляд натыкается на фортепиано. Музыкальный инструмент стоит в самом углу комнаты; на нем лежат две стопки больших тетрадей и какие-то странные предметы — банка с проводами, странная вязаная салфетка и пустой круглый аквариум. Цзинь Лин хмурится, и в его голове медленно формируется вопрос. — А-Юань? — зовет он негромко и, удостоверившись, что его услышали, спрашивает: — Зачем здесь стоит фортепиано? Я у вас живу уже полгода, а на нем ни разу не играли. Руки Сычжуя как-то странно замирают, а он сам вздыхает. — Если не хочешь, не говори, — мягко предлагает Цзинь Лин, хотя ему не очень это нравится, но Сычжуй только вздыхает снова. — Ну, эм, я бы все равно однажды тебе это рассказал?.. Так что не имеет значения. Да и ты не подумай, что это что-то серьезное. Просто… мои заморочки, — Цзинь Лин почти видит, как Сычжуй качает головой. Он порывается подняться, чтобы сесть рядом, но его удерживают на месте. Проходит какое-то время, прежде чем Сычжуй начинает говорить, и его голос звучит надломленно; Цзинь Лин никогда у него такого не слышал. Он даже замирает и дыхание задерживает, потому что становится не по себе — как успокаивать Сычжуя, если он заплачет, Цзинь Лин не знает. Он вообще терпеть не может чужие слезы. Но Сычжуй только то и дело срывается на шепот. — Как говорится, стоит начать с начала, да?.. Мне было четыре, когда Лань Ванцзи усыновил меня. Я даже не помнил, кто я такой, когда он забрал меня с улицы, так что это, наверное, подарок судьбы? Я не знаю, — Сычжуй совершенно несвойственно ему прикусывает губу — волнуется. — Он так много времени проводил со мной, но только сейчас я понимаю, что отец, наверное, хотел забыться. — Из-за истории с Вэй Усянем? — довольно расплывчато предполагает Цзинь Лин и попадает в точку. Сычжуй кивает мелко. — Но потом семья надавила на него. Учитель Лань… ты знаешь его? Он нагрузил отца делами кампании, а меня забрал в школу. Школу для детей всей нашей семьи. — Ту самую школу? — ужасается вдруг Цзинь Лин, заставив Сычжуя фыркнуть от смеха. — Вэй Усянь рассказывал, что в ней три чертовых тысячи правил! Как ты там выжил?! — Правил уже пять тысяч, — говорит Сычжуй, почти улыбаясь, но тут же грустнеет. — Их никто почти и не читает, на самом деле. Но… не в этом дело. Мне вполне нравилось: там, например, я и познакомился с А-И. Но было несколько вещей, которые отталкивали меня. Цзинь Лин все-таки переворачивается так, чтобы видеть лицо своего собеседника, но молчит, чтобы больше не сбивать того с мысли. Сычжуй снова бездумно запускает руки в его волосы. — Мы посещали очень много кружков и занятий вне уроков. Сначала это было что-то безобидное, вроде лепки из глины, но от нас требовали быть лучшими. Я успел походить год на бальные танцы, три года — в художественную школу и даже на несколько занятий по борьбе, пока мальчик постарше не поставил мне синяк на всю скулу. Учитель Лань почти настоял на том, чтобы я пошел в театральный кружок, но тогда там не хватало мест, и вместо меня очень просился А-И. Как видишь, это у него было с детства, — Сычжуй длинно выдыхает после такой тирады, и кончики его губ трогает улыбка. Цзинь Лин представляет мелкого Цзинъи и не сдерживает тихого смешка. Он уверен, что это было комично. — Но дольше всего я ходил в музыкальную школу, — продолжает Сычжуй, и голос его на мгновение ломается. Цзинь Лин понимает, что они подходят к главной части, и ненавязчиво берет своего парня за руку. Тот, казалось бы, и не замечает этого, — взгляд его явно далеко отсюда — но чуть заметно сжимает ладонь в ответ. — Семь с половиной лет, — роняет Сычжуй. — Два года — как подготовительные, со всякими утренниками и рисованием ноток на нотном стане. Эта часть мне нравилась. А потом нужно было выбрать специальность — свой инструмент, и уже тут… пошли разногласия. Я хотел на фортепиано, но учитель Лань был против, потому что оно, мм, большое? Громоздкое? Поэтому меня определили на скрипку. — И как ты?.. — любопытничает Цзинь Лин, бросая взгляд на инструмент в углу. — У всех, кто… выбрал другие инструменты, было одно занятие на фортепиано в неделю. Так, базовые навыки — совсем не то, что я хотел, но… У меня получилось уговорить своего преподавателя заниматься более… усердно, чем нужно. Я даже убегал к нему заниматься, когда выдавалось время между другими занятиями. — И они узнали, да? — спрашивает Цзинь Лин с сочувствием. — Был скандал или что-то типа того?.. Сычжуй морщится. — Нет, у нас не такая тирания, — говорит он, хмыкая. — Конечно, учитель Лань был недоволен, но когда обо всем узнал отец, то разрешил мне больше не ходить в музыкальную школу, а вместо этого брать частные уроки. Я был весьма счастлив следующие два с половиной года, — улыбается, что-то вспоминая. — То есть, ты занимался музыкой целых десять лет? — Иногда мне кажется, что всю свою жизнь, — качает головой Сычжуй, а потом разом мрачнеет. — А потом, уже в одиннадцатом классе, началась подготовка к экзаменам. Пусть впереди было еще два года, нам нельзя было, мм, ударить в грязь лицом. Поэтому уроки пришлось прекратить. Хотя можно было не беспокоиться о тех же рекомендациях* — мы ведь ходили в частные школы, и большинство учителей были на нашей стороне. Я иногда… садился за фортепиано, что-то вспоминал, но времени на разучивание нового не было. Потом — университет… Правда, я упросил отца перевезти мое фортепиано сюда, так что — вот оно. Цзинь Лин кивает несколько раз, а потом подтягивается и, за неимением слов, втягивает Сычжуя в поцелуй. Они ласково покусывают друг другу губы, не переходя границу нежности, и Сычжуй обхватывает чужие щеки, мягко поглаживая их и легкую, почти неощутимую юношескую щетину. Цзинь Лин понимает, что история еще не закончена, что есть еще много, чем хотел бы поделиться Сычжуй, но решает не давить. Он отстраняется, игриво цепляя Сычжуя за нос, и предлагает шепотом: — Сыграешь мне что-нибудь, А-Юань? Тот почему-то тушуется. — Я могу, — кивает он. — Только… — Что? — Только можешь, эм, молчать, пока я буду играть? Мне очень… некомфортно, когда кто-то шумит, хорошо? Цзинь Лин серьезно кивает, а потом не сдерживается и подмигивает. Сычжуй улыбается, а потом принимается переставлять с фортепиано те самые странные вещи. Цзинь Лин все еще не понимает, почему они стоят там, но только помогает убрать все с верхней крышки, которую Сычжуй тут же поднимает и устанавливает на подпорку. — Так звук глубже, — поясняет он. Сычжуй открывает клавиатуру и почти любовно оглаживает черно-белые клавиши. Отодвигает стул, садится, устраиваясь поудобнее, и заносит руки над инструментом. Предупреждает: — Я сначала разыграюсь. Цзинь Лин кивает. Сычжуй раскрывает нотную тетрадь, пестрящую закорючками, и упорно наигрывает гаммы и упражнения около двадцати минут. Цзинь Лин растягивается на диване, подкладывая под подбородок руку, и почти успевает заскучать — короткие похожие мотивы вгоняют его в сон. Но, что интересно, ему не скучно — Цзинь Лин пристально наблюдает за Сычжуем и даже находит занимательным то, как меняются его эмоции: от недовольства из-за фальши до удовлетворения, когда особенно сложный пассаж выходит легко. Когда Сычжуй отрывается и потягивается, чтобы размять спину, Цзинь Лин понимает, что тот готов и сейчас что-то будет. Он еще не слышит ни звука, но уже уверен, что это будет волшебно. И, черт возьми, это слово не описывает и сотой доли того, что слышит в музыке Цзинь Лин. Сычжуй не называет произведение, которое играет, но все вокруг будто бы вмиг замирает. Мелодия начинается с перелива; чуть неровного, но звучащего до крайности трепетно. Дальше следует несколько трелей — они играются только правой рукой, достаточно высоко, и почему-то напоминают пение птиц. Сычжуй делает несколько невесомых пауз; возможно, они длиннее и вольнее, чем должны быть, и со своего места Цзинь Лин видит, как у его парня трясутся от волнения пальцы. Сычжуй вздыхает прерывисто, едва слышно, и в игру вступает левая рука. Цзинь Лин прищуривается, силясь разглядеть название пьесы, и понимает, что не ошибся в своем представлении: над нотами простым шрифтом напечатано «Утро», и это короткое слово в сочетании с мелодией вдруг дает слишком много всего. Вторая рука придает музыке новый окрас. Темп плавный, неспешный, и в нем чувствуется какая-то нежная, невообразимая тягучесть. Цзинь Лин не разбирается в этом всем, но когда мелодия снова меняет оттенок, разражается то тихими, то громкими переливами, он определенно чувствует восхищение. Он завороженно наблюдает, как Сычжуй закусывает губу, как хмурится, когда в мелодии появляется грязная нота — ошибся, и от расстройства ошибается еще два раза подряд, мешая звуки в неприятную кучу. Сычжуй стискивает зубы, выдает новый пассаж и снова замирает на мгновение. Мелодия заканчивается ровно так же, как начиналась — парой коротких трелей, но теперь они звучат не началом, а завершением. Сычжуй надолго задерживает палец на последней ноте, а потом отстраняется и горбится, съеживаясь. Цзинь Лин до безумия любит своих парней. Он не знает людей, кто бы вызывал в нем такие разнообразные чувства — от бесконечного счастья до настоящего отчаяния. Цзинь Лин любит своих парней одинаково по силе, но по-разному, когда дело касается подхода к каждому из них. Цзинъи больше шутливый, дерзкий, они постоянно цепляются языками и останавливаются, только если совсем перегибают палку. Сычжуй нежнее, мягче, заботливее и вызывает такие же чувства в ответ. Цзинь Лин уверен, что у его парней есть и другие стороны — вроде темной и все такое, он с ними пока не знаком, но… Цзинь Лин так чертовски благодарен им обоим за появление в его жизни. Цзинь Лин подрывается с места, когда Сычжуй прячет свое лицо в ладони. Встает рядом, почти нависая, руки убирает с трепетом и так же настойчиво, но не давя, заставляет на себя посмотреть. У Сычжуя крупные слезы катятся по щекам и глаза начинают опухать, норовя стать щелками. Он прячет взгляд неловко, но Цзинь Лин не дает — берет чужое лицо в ладони, как получасом ранее брали его самого, и целует с неожиданным напором, вырывая всхлип. Сычжуй словно расслабляется под его прикосновениями, обмякает и позволяет увести себя на диван, усадить на колени. — Ну что ты, хороший мой? — бормочет Цзинь Лин, чувствуя себя, вообще-то, глупо, но Сычжуй так мило вздрагивает от обращения и льнет доверчиво, что все внутри растекается приятным жаром. — Что случилось? Воспоминания плохие? Сычжуй мотает головой, но молчит. — А-Юань, — зовет Цзинь Лин терпеливо, но отклика не получает. Пробует снова: — Хороший мой, ну поговори со мной!.. Тело в его руках дрожит так отчаянно, что Цзинь Лин, честно говоря, пугается до безумия. В голове проносится столько панических мыслей: он думает, что слишком давит, думает, что Цзинъи на его месте точно бы знал, что делать, думает… — Я чувствую себя жалким, — выдыхает Сычжуй на ухо. С одной стороны Цзинь Лин испытывает облегчение, потому что с ним заговорили, с другой — тревогу. Сычжуй глотает слезы и шепчет сбивчиво: — В смысле, все, наверное, в порядке, я просто… Я слишком люблю его?.. «Утро», я имею в виду. Оно значит для меня очень много; я сам не знаю, почему это так, но, мм, так каждый раз? В том числе поэтому я и никогда не играю его при ком-то, я думаю?.. Цзинь Лин прикрывает глаза, зарывается носом в длинные волосы Сычжуя, пропуская их между пальцев и массируя затылок. Низко, но не переходя на шепот, выдыхает искренне: — Спасибо. Спасибо, что поделился. Сычжуй мотает головой. — Это я должен говорить тебе спасибо, что выслушиваешь, — он мнется, но продолжает. — Я не знаю, в какой момент музыка стала значить так много для меня, но в тот же момент я стал… Бояться ее? Звучит глупо, но я так боюсь облажаться. Скорее перед самим собой, чем перед кем-то, и поэтому это сложнее. Они замирают на какое-то время. Цзинь Лин гладит все еще чуть подрагивающую спину. — Я всегда готов тебя выслушать, хорошо? Сычжуй мелко кивает. — Хорошо. Цзинь Лин оставляет цепочку поцелуев за его ухом. — Люблю тебя, — урчит, почти соглашаясь с недавним статусом кота. — Какао? Сычжуй фыркает от щекотки и прислоняется своим лбом к чужому. — Было бы неплохо, — соглашается. А потом тянет лукаво: — И я тебя люблю, хороший мой. Цзинь Лин стонет протяжно. — Если ты будешь припоминать это вечно, я тебя покусаю! — Да мне вроде понравилось, — застенчиво признается Сычжуй. — Назовешь так еще раз?.. — Конечно, хороший мой, — Цзинь Лин смеется приглушенно, снова впечатывается короткими поцелуями в лицо Сычжуя и дает утянуть себя на кухню. У Сычжуя очень забавно горят уши, а Цзинь Лин с улыбкой думает, что с таким Сычжуем он был бы готов провести вечность. Только бы Цзинъи под другой бок, и вообще замечательно. Еще он думает, что стал слишком зависим от своих Ланей, но быстро эту мысль отбрасывает. Цзинь Лина все устраивает.