Пхи-Пхи
7 октября 2020 г., 22:47
Тайланд принял их с распростертыми объятиями. Пак очень боялся летать самолетом, но, когда узнал, что предстоит перелет не большим лайнером, а собственным самолетом компании «JEON GROUP», страх уменьшился. Воздушное судно не выглядело таким устрашающим, поэтому Чимин перенес перелет относительно легко. Всего несколько часов, и они уже ступили на прожаренную землю тайцев, которые суетливо предлагали свою помощь господину и его спутнику. Самолет подали на отдельную взлетную полосу для частных авиарейсов. Оттого и отношение к прибывшим здесь ощущалось иное.
Совершенно ничего не понимая на языке местных, омега с открытым ртом смотрел, как Чонгук переговаривается с ними и поясняет, в какую машину нести чемоданы. Дав щедрые чаевые, он повернулся к Чимину.
— Ну ничего себе, ты и так умеешь?
— ? — Чонгук только поднял бровь, выразив вопрос. Жара в сентябре его когда-то доконает — здесь адово палило солнце, а предстояло еще добираться в отель.
— Я имею ввиду, что ты разговариваешь с ними…
— А, мелочи, мы уже давно ведем совместный бизнес, поэтому быстро научился, ничего сложного. Поехали скорее в отель, — Гук озорно улыбнулся и потянул Чимина за руку.
В отеле они едва успели отдохнуть, как позвонили партнеры и пригласили вечером на прогулку по городу. Бангкок — огромный мегаполис со своими особенностями. Здесь есть много кварталов для людей разного достатка, но партнеры продемонстрировали им два самых крупных, один из которых — Сиам — больше всего запомнился омеге. Чонгук здесь бывал не раз, поэтому ходил со скучающим видом, наслаждаясь лишь видом ошарашенного Чимина. Они посетили много торговых центров, накупили кучу сувениров. А в Siam Ocean World омега увидел самый большой океанариум с настоящими морскими хищниками.
Восторгу не было предела и, утомленные поездкой, они поздним вечером вернулись в отель и завалились на кровать, переполненные эмоциями и счастьем — каждый своим.
В следующие два дня Чонгук дома появлялся только под вечер. Он много работал, посещал деловые встречи и проводил переговоры, отбиравшие у него кучу нервов. Чимин это видел внешне, да и нутром ощущал состояние своего истинного. Днем омега не скучал без Гука. Он посмотрел исторические достопримечательности, находящиеся недалеко от отеля, а самое главное — храм Будды. В храме попросил Будду о благословении, поскольку замаливать свои грехи не принято, достаточно просто осознать их и постараться исправиться. Чимин надеялся больше никогда не возвращаться к тому, как он жил последние два с половиной года, а будущее вселяло в него самые светлые надежды.
Наконец-то вечером третьего дня Чонгук расправился со своими делами, и с утра они отправились на остров Пхи-Пхи, где альфа снял для них огромный дом на две недели, хотя и нужно то им было всего две комнаты — спальня и кухня. От прислуги Чимин его уговорил отказаться — они ели или в местных ресторанах, или омега справлялся на кухне сам, что приносило ему несказанное удовольствие. Готовить для альфы — особый вид проявления любви. В каждое блюдо помимо основных ингредиентов омега добавлял немного любви и волшебства, стараясь дать понять, насколько сильно он хочет сделать приятное.
Во время возни на кухне он не один раз возвращался к мысли, что хочет быть ближе к истинному и подарить ему всего себя и в интимном смысле также. Чимин благодарен альфе, что тот не настаивает на интиме, но также он видит, что Чонгук держится из последних сил. Омега подмечает с каким животным поглощением он выносит его на руках из ванной, укладывает в кровать, целует всего от пяток до макушки, но не переходит границы, позволяя омеге определить, где заканчиваются грани дозволенного.
Отпуск — отличное время убрать все страхи и предрассудки и просто отдаться чувствам. Для Чимина было нелегко восстановиться после всего, что сделал Намджун, но именно благодаря любви Гука он смог почувствовать себя желанным, любимым, а не грязным и использованным.
Обустроившись, они первые несколько дней провели на пляже, где чистая лазурная вода билась у кромки берега с белым песком. Они дурачились в воде, словно дети, позволив себе отгородиться от всего внешнего мира. Чонгук впервые за все время своей работы отключил телефон, распределив все дела на помощников.
В день, когда Чимин планировал отдаться Гуку, погода, как назло, испортилась. Еще с утра у омеги трещала голова, как бывает при метеозависимости. К вечеру его бросало то в дрожь, то в жар, и он боялся, что это не акклиматизация, а типичная простуда. «Вот же невезение», — подумал Чимин, и пошел смотреть аптечку. Он предусмотрительно выпил таблетку от головной боли, выложив противовирусные на видное место — если не пройдет, придется воспользоваться.
Чонгук уже как пару часов отсутствовал. На остров начинала опускаться вечерняя прохлада, подкрепленная тяжелыми грозовыми облаками. Альфе был вручен список продуктов, и теперь бедный Гук коротал время в супермаркете, выбирая то, что нужно по списку. Омегу знобило, поднялась температура, начал неприятно потягивать живот, как на течку. «Не может быть, доктор говорил, что после стресса, скорее всего, сроки сдвинутся», — вспомнил Чимин, только забыл уточнить куда — раньше или позже. Подавителей запаха он не взял, а противозачаточных тем более. Звонить Чонгуку и просить заехать в аптеку было поздно — он услышал, как на первом этаже хлопнула дверь, впуская пришедшего.
Зашуршали пакеты, послышалась возня на кухне и грюканье холодильника. Ноющий живот не давал отключиться, да и Чимин старался сосредоточиться на звуках за стеной. Впервые его течка проходила легко, наверное, из-за того, что Чонгук был рядом. Омега успел переодеться в красивый наряд и впервые осуществить свою мечту — отдаться по любви.
— Минни, кроха, я купил твой любимый египетский апельсин. Тот самый, что без косточек, — раздался голос с первого этажа, и Чимин благодарно улыбнулся.
И правду же говорил доктор Со — с таким альфой он стал самым счастливым омегой. Чонгук закончил раскладывать продукты и поднялся наверх. Уже здесь он почувствовал легкий жасминовый запах. Войдя в комнату, он окончательно убедился — так пах Чимин. При виде омеги Чонгук замер. Он знал, что его малыш красив, но тот человек, который стоял напротив него, был божеством — концентрацией невинности и грехопадения, страсти и нежности, похоти и стеснительности.
В нем все разделилось пополам — как инь и янь, как белое и черное. Он был настолько порочен, насколько девственен, и для Чонгука не было высшей пытки смотреть на это божество и не касаться его. В пальцах у альфы начало покалывать от желания дотронуться до его медово-карамельной кожи, а Чимин своими маленькими пухлыми пальчиками теребил завязки пеньюара, словно раздумывал — продолжить свои намерения или нет.
Альфа тяжело сглотнул набравшуюся во рту слюну, уставившись на обнаженную кожу на шее в той области, где должна быть метка. Чистая, совершенно девственная и никем не тронутая, она словно ждала его. В голове мелькает мысль, что еще пара минут, и он потеряет над собой контроль, и если Чимин не скажет «нет», то сегодня он сделает его своим навсегда. Чонгук старался не дышать жасмином, но предательский организм каждой клеточкой впитывал этот запах. Его тело превратилось в губку, поглощающую любимый аромат всеми своими порами. Жасмин проникал в кожный покров, въедался в каждую клетку, обосновывался здесь прочно, встраиваясь в ДНК, как самый страшный вирус, поражающий все тело. От одной клетки заражались другие. Жасмин массово просачивался в тело, достигая внутренних органов. Пытаясь сохранить последние остатки самообладания и помня свой принцип не склонять омегу к интиму, Чонгук последним усилием воли сделал шаг назад, но Чимин остановил его схватив за запястье.
В глазах была только одна просьба — не оставлять его одного. Он слегка придавил руку Чонгука, давая понять всю серьезность своих намерений. Омега слишком долго оттягивал этот момент, чтобы позорно уступить себе и испугаться своего истинного.
— Кроха, ты не пожалеешь… — Чонгук в конце фразы так и не понял, какую интонацию нужно придать — вопросительную, чтобы попросить доступ к желанному телу, или утвердительную, чтобы вселить уверенность Чимину, что все пройдет хорошо. — Я буду ждать, сколько нужно…
— Я не буду, Гуки. Я слишком дорого заплатил за каждую секунду разлуки с тобой. Господь Бог обещал вернуть мне долг, — Чимин обреченно облизнул губы, понимая, что дает зеленый свет.
Нет преград, нет предрассудков, между ними ушла ненависть, а сердца затопила любовь, та чертова сука-любовь, которая шлялась все эти два года, играя с их чувствами и сердцами. Во всей этой ситуации Чимин ощущал себя одураченным высшими силами, Богами, которые играли ими, как пешками на шахматной доске, не давая встретиться и делая, порой, необдуманный ход. Но теперь все — шах и мат. Королю и королеве больше некуда отступать, они остались на одной клетке и какой ее будет цвет — черный или белый — решать только им двоим.
Чонгук бегло посмотрел на омегу, решая, с какого кусочка есть свой праздничный пирог, уже истекающий жасминовым соком. Шелковый голубой халатик, завязки которого нещадно запутались от нервных пальцев омеги, так и просится его снять. Альфа уверенно подошел к Чимину, опустившему голову, и поднял его подбородок. На щеках румянец, глаза прикрыты, ресницы дрожат — стесняется. Губы сомкнуты, но, блядь, он видит жемчужинки белых зубов, откровенно приглашающие проникнуть вглубь.
— Открой глаза, — Чонгук нежно прислонился губами к щеке, опаляя ее горячим дыханием.
Затуманенным взглядом Чимин пытается цепляться за образ альфы, но он утопает в этой визуализации, и если бы не телесный контакт, омега бы не поверил в то, что еще не растворился в нем. Крепкие руки держат его за талию, по-мужски прижимая и давая понять, что он — его. Это тот случай, когда омега готов быть собственностью, готов отдать всего себя и свою любовь, потому что знает — в ответ получит во сто крат больше.
Чонгук начал ласкать по спине, гладить по выступающим лопаткам, спускаться к пояснице и возвращаться вновь. Он прощупывал ладонями холодный шелк, под которым горело желанное им тело. Каждый изгиб напряженных мышц, каждый рельеф, возвышенность или впадина были исследованы, как в первый раз, хотя и до этого Гук мог наслаждаться Чимином.
— Гук-а, я не девственник и не хрустальный — не разобьюсь, — выдыхает омега, уже больше не желая сдерживаться.
— Нет, ты самое ценное, что у меня есть — моя жизнь, мой мир, мое будущее,
Гук нежно провел руками по шее, застывая у ключиц, и вновь поднимаясь вверх, к вискам, зарываясь пальцами в мягкие послушные волосы и оттягивая их назад, обнажая шею.
Чимин уже совершенно не может терпеть, в попе зудит, смазка выделяется еще больше, а несколько капель уже отпечатались на внутренней поверхности бедра. Чонгук подхватил любимого на руки и бережно положил на кровать. Он — совершенство, идеал, точное отображение его мечты — такой же хрупкий и ранимый, но в то же время сильный и выносливый. Альфа упивается увиденным. На простынях омега стонет, раскрываясь только для него и уже не пряча своего возбуждения, как было раньше. Чонгук не единожды напоминает себе, что это их первый полноценный секс и от него зависит дальнейшее отношение истинного к своему альфе. Он не может ждать и сдерживается, сцепив зубы, отчего слюны выделяется еще больше и, кажется, стали мокрыми уголки губ — настолько он переполнен желанием обладать им, черт возьми…
В приоткрытое окно врывается прохладный летний ветер. Он треплет гардины, а под руками альфы — трепещет тело любимого человека. Чонгук не может насмотреться на омегу. Он бы вечность перед ним стоял и молился, как на икону, на гребаное божество, оно свело его с ума, растопило разум окончательно. Трясущимися руками, чего раньше никогда не случалось, Гук распутывает завязки халата, а Чимин в нем стонет и просит избавления.
Омега лежит перед ним в кружевных трусиках с рюшами василькового цвета, на талии — неощутимый под пальцами корсет в тон основного комплекта с вычурными цветами, спускающимися змеями по груди, ребрам, животу. Края корсета у груди аккурат проходят к подмышкам, прикрывая стыдливо вставшие коричневые соски, просвечивающиеся сквозь крупную текстуру ткани и дразнящие взгляд альфы. Завязки корсета тянутся к трусикам — две ленты спереди, сбоку и на спине, а тоненькие бретельки идут вверх к оголенным плечам, с которых Чонгук уже сорвал халатик, ожидая доступа к телу, но нет… Омега решил помучить его еще дольше, что ж, придется принимать правила игры…
Чонгук нежно прижал Чимина за плечи к вышитым простыням, давая понять, чтобы тот лежал на спине, и склоняется над ним, развязывая зубами поочередно голубые ленты. Справившись с четырьмя бантами спереди и на боку, он нежно перевернул малыша на живот, где ему открылся ошеломительный вид — корсет, как влитой, облегал изящную спину с легким рельефом мышц и очерчивал узкую талию. Две ленты, мать их, спускаются к трусикам, которые в конечном итоге оказались стрингами — ткань сзади полностью утонула между двух половинок, выглядывая лишь у копчика очаровательным бантом. Чонгук смотрит на Чимина, виляющего задницей и подающегося вперед, и ежесекундно запрещает себе трогать это чудо. Кажется, тронешь — и оно исчезнет, как сон, как мираж или глюк. Но звучный стон «Чонгу-у-у-к» возвращает альфу в реальность, и он окончательно расправляется с двумя завязками и дергает зубами за бант, раскрывая свой подарок от Всевышнего.
Гук положил руки на небольшие упругие ягодицы, оглаживая их по вершинам. Еще остались розовые отметины от шрамов, хотя и прошло достаточно времени. Он целует каждый шрам, зализывая его слюной, проходится от впадинки между ягодицами до заветной дырочки, помогая себе руками. Здесь уже почти не осталось следов, но Чонгук помнит, сколько боли было тогда, и как же ему хочется показать, что его любовь — не боль, а наслаждение, рай, который он бросит к ногам омеги, чего бы ему это не стоило. Нежно лаская языком анальное отверстие, из которого медленно густыми порциями вытекает смазка с удушливым жасминовым ароматом, он понемногу проникает внутрь, позволяет себе ввинчиваться языком в розовые стеночки, дразня каждый шрамик, каждую складочку. Чимин уже не стонет, его разрывает изнутри грудными позывами, он издает непонятные звуки наслаждения, подтверждая правильность действий альфы.
Чон собирает в ладонь смазку и переворачивает Чимина на спину. Тот издает разочарованный недовольный стон. Он хотел Чонгука там пару секунд назад и не готов прощать Господу Богу должок. Чимин раскрывается перед Чонгуком, его член уже освобожден от трусиков, которые остались сиротливо лежать на краю кровати, но этот чертов корсет, сдавливающий грудь и скрывающий остатки кожи от альфы, он мешает и раздражает. Чимин пальчиками пытается снять его. Показывая дефицит контакта, он хочет прижиматься к Чонгуку так, чтобы сливаться, растворяться.
Гук не выдерживает смотреть на эти попытки и одним рывком разрывает корсет, надеясь, что не испугает этим Чимина. Ткань разлетается, обнажая кожу, покрывшуюся солоноватым потом. Гук испачканными смазкой пальцами проводит по животу к груди, размазывая омежий секрет, собирает еще его, слава Богу, вдосталь, мажет им шею и следует к подбородку. Теперь буквально от всего тела Чимина исходит жасминовый запах. Пальцы альфы останавливаются на подбородке, и он собирает еще смазку, размазывая ее пальцами по пухлым красным губам.
Чимин быстро ориентируется и прикусывает пальцы Гука, испачканные жасминовой липкой жидкостью из его ануса, и начинает посасывать их, пока сам Чонгук накрывает второй ладонью уже давно вставший член омеги и массирует его. Язычок Чимина то показывается, то исчезает среди пухлых губ, зубки прикусывают пальцы, еще больше распаляя омегу. Альфа старается действовать аккуратно, понемногу подготавливая Чимина, лаская анус пальцами, обводя розовое колечко мышц неторопливо и мучительно медленно. Сам Чонгук уже еле сдерживается, пытаясь не обращать внимание на себя и инстинкты внутреннего зверя, требующего доступ к телу и вырывающегося из клетки.
Вновь перевернутый на живот, Чимин пытается перевернуться на бок, чтобы подтянуть ноги к животу и облегчить ноющую боль. «Пусть так», — решает Чонгук, если его малышу так легче. Чон перекидывает одну ногу через тело Чимина, фиксируя его между бедрами. Его собственный вставший член уже сочится предэякулятом и, кажется, живет собственной жизнью, не согласной ждать и терпеть, но Чонгук глубоко вдыхает жасминовый запах, стараясь успокоиться.
Его нервы напряжены по максимуму, все внимание обращено к малышу под ним. Боже, он старше его почти на девять лет. Гук никогда не задумывался над их разницей в возрасте. Чим действительно кроха, который уже много испытал за свою жизнь. Но в силах Чонгука изменить все наоборот. Он нагибается к Чимину, у которого уже реально течет со всех дырок — даже на глазах застыли слезы, а в уголке рта тоненькой струйкой скопилась слюна.
Руки омеги неустанно шарят по телу Чонгука. Теплая нежная кожа ладоней ощущает каменные мышцы под пальцами, напряженные до невозможности. Он цепляет коротенькими ноготками соски, притягивает Чонгука к себе ближе и вытягивает голову, чтобы поцеловать альфу, но тот сам бесстыдно вгрызается в желанные алые пухлые губы.
— Чонгук, не терпи, не надо, — говорит на выдохе Чимин, у которого на лбу выступила испарина, а тоненькие блондинистые пряди прилипли к вискам.
Омега стал одним единым нервом, готовым прореагировать только на прикосновения одного человека — Чонгука. Он никогда не ощущал такого с Намджуном, чувствовал себя второсортным и использованным, но теперь его поставили на постамент божества, которому Чонгук молится ежесекундно. От этого Чимин тащится, его кроет, крошит и дробит по полной, на кусочки, на молекулы и атомы, собрать которые, наверное, он уже не сможет. Чонгук опаляет за ухом горячим дыханием, вылизывает его шею и подбородок, прихватывает легонько ключицу, широким мазком языка накрывает вставшие до болезненного соски, легонько надавливает рукой Чимину на живот, заставляя того перевернуться на спину.
Открытый Чимин — его грех, его наслаждение, его страсть и его похоть. У Чонгука удлиняются клыки, во рту снова скапливается слюна, а грудь спирает от жасминовой передозировки. Гук разводит его охуенные бедра, перед ним раскрывается сокровищница с розовыми вратами, приглашающими в персональный рай. Чон стонет «Чимин», приставляет головку ко входу и медленно двигается вперед, прикрывая рукой бритый лобок омеги, чтобы тот расслабился и не крутился.
Войдя на пару сантиметров Гук остановился, шепча одно единственное слово — его имя. Оно — молитва, которой он будет отмаливать все свои грехи, каждое слово, причинившее боль этому ребенку и выпущенное из уст Чонгука. Альфа проходит еще немного, Чимин не сжимается, он старается вовсю не показать дискомфорта, но Гук ощущает, как омега сдерживает себя, и нагибается, чтобы поцеловать его.
— Еще, — выдыхают ему губы, и альфа, сцепившись в пошлом мокром поцелуе с Чимином, проталкивается еще немного, получив одобрительный стон от нижнего. У него сносит крышу так, словно это не он, а видит себя со стороны — пошлого, растраханного, дающего, но также принимающего, любимого и любящего. Чимин отпускает все тормоза и резко поднимает задницу, чтобы насадиться как можно глубже. Альфа уже не понимает, что ему можно, а что нельзя. Но он отрывается от распухших губ, от которых тянется ниточка слюны, и выпрямляется, чтобы контролировать глубину проникновения и не на навредить своему малышу.
Чимин ерзает, подается вперед, чтобы принять больше, словно жадный путник, который не напивается воды. Он хочет еще и требует еще, срывается на рваный ритм и точно также сбивает Чонгука, которому, кажется, уже все равно.
— Давай, деточка моя, — шипит ему Чонгук, сам не понимая, чего просит.
Альфа толкается вперед, его движения рвано-красивые, с каждым разом он выбивает стон — усладу для ушей, которую так желал бы слышать каждый день. Член Чимина, возбужденный до боли, контролируется одной широкой рукой с налитыми синими венами, на которую у омеги кинк. Он смотрит вниз на себя, на руку Чонгука на своем члене, но альфа ложится на него полностью, прижимая его член к своим железным мышцам пресса и не оставляет ни одного шанса не кончить.
За пару крепких толчков Чимин кончает, а Гук в это время прикусывает его ключицу, оставляя красивую метку. От боли Чимин выгибается, он не ожидал, что альфа сделает его своим в первый раз, но терпит, гордый тем, что принадлежит этому человеку. Чонгук слизывает кровь с ключицы. За пару движений он кончает сам, смотря на свою метку на коже блондина. С волос и лба Чонгука падает соленый пот, словно он пробежал марафон, его сердце заходится в бешеном ритме, отбивая со стуком «Чи-мин, Чи-мин». Чонгук, кончая с именем Чимина на устах, молился своему персональному Богу, чье благословение сошло в виде этого маленького существа, отдающего ему свое тело, вверяющего будущее и дарящего мечты. После оргазма Чонгук склоняется к Чимину, оставаясь в нем, и зацеловывает его лицо, веки, губы, носик-кнопку, невозможный до милоты. Он зажимает руками голову омеги, фиксируя в одном положении напротив своего лица и просит Чимина открыть глаза.
— Я люблю тебя, — так просто и обыденно, но так глубоко и проникновенно сказал Чонгук, а Чимина накрыло. — Я любил тебя с самого первого дня, как увидел, люблю сейчас и никогда не перестану любить. Ты — мой смысл жизни, мой кислород, мое сердце. Никогда не лишай меня возможности любить тебя, слышишь? Я всегда буду с тобой, только верь мне, и я сделаю тебя самым счастливым.
Вместо ответного поцелуя у омеги дрожат губы и скатываются слезы, стоящие в глазах. Господи, как он давно хотел услышать эту фразу, и теперь преданно смотрит в черные, как ночь, глаза, считывает оттуда «я люблю тебя», что большими буквами в зрачках восстает и только для него зажигается. Чимин крупно подрагивает, но его останавливает отцовский поцелуй в лоб — целомудренный и проникновенный, а затем в губы — пошлый и развратный. Такой разный Чонгук для него одного. Чимин благодарит Бога за то, что подарил ему альфу, и мысленно, где-то в глубине души отмечает, что, без сомнения, прошел бы весь тот путь, если нужно, чтобы вот так лежать здесь, любимым и утомленным, с человеком — Богом и Дьяволом в одном лице. Он стал для него палачом и избавителем, теперь он — защита и опора, тепло и дом, любовь и нежность.
В теплых объятиях Чимин засыпает и просыпается только через пару часов. На него уставились два черных глаза. Уже темная ночь, но до рассвета еще далеко, а Чонгук, опираясь на локоть, рассматривает это блондинистое чудо. Чимин тянется к нему за поцелуем и бессовестно засыпает — счастливый и утомленный.
Тайланд физически и морально утомил обоих. В режиме нон-стоп они не могли насытиться друг другом, пробуя на прочность все горизонтальные и другие поверхности, где только можно положить Чимина на спину или поставить в коленно-локтевую. Течка прошла на удивление безболезненно, напряжение спало, и впервые за долгое время Чимин почувствовал себя бессовестно счастливым.
