Лес, где живут светлячки

       Я хотел умереть.        Так ответил Корица Искре, если бы тот всё же задал свой вопрос про выбор Изнанки. Разумеется, брюнет не ручался за верность ответа, но его личное мнение всегда сводилось к такому выводу. И плевать, что с подобным высказыванием он выглядел бы как сопливая глупая девчонка в топике со стразами омерзительно розового цвета, сидящая на подоконнике и плачущая из-за того, что мама не купила ей какую-нибудь идиотскую и бессмысленную побрякушку на четырнадцатилетие. Наверное Динамит был в чём-то прав в своей ненависти к сексистам, шовинистам и ещё ряду таких обществ, названий которых Корица не помнил. Почему вообще только девчонкам можно плакать и выть в голос, а мальчикам — молчать и давиться, чувствуя, как внутренности превращаются в фарш? Кто поставил этот негласный запрет на выражение своих чувств?        Но о чувствах говорить здесь не любили. Прослыть слабаком, хлюпом и нытиком не хотелось никому, а вот корчить из себя стойких и непоколебимых было таким же обыденным делом, как ношение обуви или суп на обед. Не было здесь тех, кому повезло больше или меньше, не было и тех, кого стоило бы пожалеть больше других. Каждый приходил сюда со своим горем, пропитывая им серые стены Дома, и тот впитывал всё как губка, даря взамен те редкие моменты счастья и хоть какой-то уверенности в будущем, прямо как сейчас в третьей комнате, куда Коты пришли поздравить Дылду. Осы к тому времени перевернули в своей комнате стол, накидали на него всякий хлам и усадили поверх кучи Эльфа, размахивающего костылём Скорохода как первобытный человек. Всё это сопровождалось криками, свистом и нелепыми бравадами в стиле: «Наружности не боимся!» и «Уже сломанных не сломать!». Глупо, но в то же время весьма заразительно, если подумать.        Вернувшись в комнату довольно поздно, Коты сразу же расползлись кто по своим койкам, а кто — умываться. Запах перегара завтра всё-таки будет, потому что праздник у Ос в итоге закончился попойкой. Корица даже не понял, что они пили, но пойло было крепкое и мерзопакостное. Даже Скелет больше одного стакана не осилил. Зато Осы хлестали своё творение как воду и расхваливали как настоящую амброзию, предлагая налить ещё. Так что, сославшись на занятость и ранний подъём на учёбу, Коты быстро ретировались под пьяное «Слабакииии!» от Бычка. Кажется, завтра многих Ос на уроках не будет.        — Нихуя они пьют, конечно, — пробормотал лежащий на нижней койке Мутант, который уже мало-помалу привык и к непрекращающимся перекурам, и алкоголю сомнительного качества, — У них по венам что, вискарь течёт?        — Можешь проверить во время драки, — отозвался Корица сверху, глядя в потолок, — Пырни кого-нибудь заточкой и попробуй кровь на вкус.        Получив едва ощутимый пинок по спине снизу, он хихикнул:        — Что, уже нахватался пацифистских идей от Голубей?        — Ну… — Мутант помолчал, — Они странные немного, но зато добрые, и совершенно не агрессивные по сравнению с остальными.        — А мы агрессивные? — удивился Мопс, уже перебравшийся на свою койку. Футболка Танка висела на нём как ночнушка, ибо свою колясник заляпал какой-то пакостью ещё в комнате у Ос.        — Конечно, Мопс, — ответил ему Скелет, чья кровать была сверху над колясником, — Посмотри на наши рожи. Мы — будущие маньяки и убийцы!        — Что за бред?        — Это была шутка, Мопс, — устало объяснил Корица, болтая свешенной вниз ногой и отстранённо думая о том, через сколько секунд Мутант взбесится и пнёт по этой ноге или попытается за неё же сдернуть вниз, — Скелет процитировал Тюремщицу.        — Ааа, ха-ха, — смешок кудрявого был настолько наигранным, что Мутант, исхитрившись таки кинуть в нагло посягавшую на его территорию чужую ногу носком, заставляя её со сдавленным смешком убраться, протянул:        — Эй, Корица, а ты не думал устроиться к Скелету переводчиком? Будешь переводить нам его самые непонятные шутки!        Насупившись, Скелет пробурчал что-то вроде «Да ну вас», и отвернулся к стене, а Мопс захихикал, пока Панда на него не шикнул, вставая рядом с выключателем:        — Так, всё, всем отбой! Кто завтра проснётся последним, будет всю неделю пепельницы опустошать!        Под недовольное нытьё с коек Динамита и Искры, которые хотели покурить перед отбоем, свет погас, погружая комнату в темноту. Спустя несколько минут Танк уже негромко похрапывал, остальные тоже засыпали, убаюканные стуком дождевых капель и дневной усталостью. Корица же совсем не чувствовал сонливости и, кутаясь в одеяло, со вздохом повернулся к стене, ногтем вырисовывая на ней узоры. Может, уйти в Лес? Там он успеет и поспать, и побродить. Главное, успеть к шести утра. Мысленно поставив себе «будильник», Корица стащил с себя одеяло, натянул поверх футболки, в которой спал, толстовку, которую бросил в ногах. Постирать бы её уже…        Соскользнув вниз, он нашарил рукой джинсы, которые всегда вешал на одной из перекладин лестницы на верхнюю койку — ещё один повод негодования Мутанта, и забрался в них. Носки искать не стал, и обулся на босу ногу. На кровати Динамита послышалась возня, а потом он и сам встал и тихонько забрался на подоконник, слегка приоткрыв форточку и щёлкая зажигалкой. Завидев замершего в темноте состайника в серой толстовке, он отрешённо кивнул ему, равнодушно отворачиваясь обратно. Что ж, похоже не один Корица не может уснуть в эту ночь…        Вздохнув, он закрыл глаза. Он проделывал этот своеобразный ритуал сотни раз, но каждый раз был как первый. Закрыть глаза, сосчитать до восьми… А почему именно до восьми? Потому что это знак бесконечности. Так, не отвлекаться! Один, два, три, четыре…        Шагнув вперёд, Корица исчез из комнаты, оказываясь в Лесу и сразу утопая в высокой траве по пояс. Она приятно щекотала ладони, колыхаясь на ветру. А ещё здесь не было ни намёка на дождь — солнце ласково согревало ледяные руки.        Протаптывая тропинку в траве, Корица откинул с глаза прядь волос, которая теперь лишь мешала видеть. Где-то слева подобно маленькому вертолёту пролетела стрекоза, и парень по привычке повернул голову, но тут же одёрнул себя. Здесь всё иначе. Он видит двумя глазами. А ещё, хоть он почти и не чувствует сонливости, но поспать всё же надо. Тем более, он уже присмотрел себе местечко…        Выйдя к реке, он стянул с себя толстовку и разложил на нагретом солнцем камне, а потом улёгся сам, согнув руки в локтях и подложив их под голову. Над ним раскинулось голубое небо с редкими перистыми облаками, где-то рядом лениво жужжали разморенные теплом насекомые и журчала река.        И как это вообще можно назвать наркоманией?        Всё это было настоящим. Звуки, запахи, цвета и ощущения. Те, кто хоть на йоту сомневаются, могут пойти и утопиться в «нереальной» реке. Подумав об этом, он прикрыл глаза и шумно выдохнул. Нельзя о таком даже думать…        Есть негласное правило. Если умрёшь в Лесу, то умрёшь и там, в реальности.        Байкер не стал бы врать, и Корица это знал как никто другой. Чувствуя, что в сон его всё-таки потянуло, он сложил толстовку на манер подушки под голову и, убаюканный шумом леса и реки, всё же заснул, чувствуя исходящее от нагретого камня тепло.

***

       Он не помнил дороги до Дома. Помнил лишь какими-то урывками, что лёжа на заднем сидении, он сквозь боль, тошноту и головокружение видел сидевшего на водительском сидении отца, который молча вёл машину. Судя по всему, они ехали по какой-то трассе, и ехали долго, но он так часто проваливался в бессознательное состояние, что всякий раз, когда приходил в себя, хрипло дыша, то видел за окном лишь какие-то размытые поля с жухлой травой и тёмно-зелёные леса. Очнувшись в очередной раз, он в ужасе заметил, что повязка из бинтов на его левом глазу, как и на боку под левым ребром уже насквозь пропитались кровью, замарав обивку сидения. На миг ему даже захотелось, чтобы папа заметил это, развернулся, накричал… Но он продолжал вести машину, сжав руль до побелевших костяшек, бросив короткое:        — Скоро уже приедем. Я купил воды, она в кармане пассажирского сидения.        Выходит, они даже останавливались, пока он отключался! И никто, ни одна сволочь не обратила внимания на истекающего кровью ребёнка в салоне автомобиля?! Гнев будто придал ему немного сил, прямо как тогда, когда его ранили, и он с трудом дотянулся до бутылки, не сразу справившись с крышкой. Перед глазами плясали цветные пятна, и треть воды расплескалась по сидению, но всё же немного он попил, моментально чувствуя выворачивающую наизнанку тошноту. С трудом подавив её, он убрал бутылку на место и снова лёг, сжимаясь в позе эмбриона. За что ему всё это?        Я хочу умереть.        Судя по тому, как машину мотнуло и затрясло, они повернули на грунтовую дорогу. От тряски и вибрации голова едва не взорвалась от боли, а кровью уже пропиталась вся ткань футболки на боку, не говоря уже про повязки — их можно было выжимать.        — Приехали. Выходи, — отчеканил отец, когда машина наконец притормозила у кованых ворот, за которыми угадывались очертания каких-то построек и ещё одни ворота.        Послушно открывая дверь, он чуть ли не выпал в пыль, пока его отец, даже не обратив на это внимание, подошёл к воротам и, нахмурившись, несколько раз громко по ним постучал. Стук будто застрял внутри черепа, заставляя сдавленно завыть и схватиться за голову. На землю упало несколько алых капель, но всё же из машины он смог выбраться и даже захлопнуть за собой дверь, шатаясь и пытаясь понять, куда это они приехали. Убедившись, что его стук, наконец, услышали, и к ним уже кто-то спешит тяжёлой и шаркающей походкой, мужчина быстро развернулся, и, не оглядываясь, вернулся к машине, садясь в неё, хлопнув дверью и заводя мотор. Он что, хочет оставить своего сына здесь?!        — Нет, папа, стой! — но машина взревела, и, поднимая облачко пыли, резко тронулась с места, быстро удаляясь.        Ему бы закричать, да из горла вырывается лишь сдавленный хрип. Кажется, позади него кто-то с лязганьем открыл ворота, но оборачиваться и поглядеть не было сил. Он смотрел лишь на стремительно удаляющуюся от них точку. Точку невозврата.        — Мальчик! — кто-то сграбастал его за плечи, разворачивая к себе и охая, — Мальчик, в той машине твои родители?        Нет, там только папа, мама вообще не захотела меня видеть, хотел бы он сказать. Но вместо этого он лишь слабо кивнул, чувствуя, как мир опять меркнет, пока кто-то рядом с ним кричал:        — Срочно сюда зови всех, кто свободен! У нас «подкидыш» истекает кровью. Мальчик, как тебя зовут? Не вздумай закрывать глаза!        — Поздно… — подумал он, проваливаясь в темноту. Это даже смешно, ведь остался только один глаз, который он мог закрыть.        Я хочу умереть.        Интересно, а после смерти он будет призраком, и у него оба глаза будут на месте или один?        Боль вдруг исчезла, а помимо темноты появилось что-то ещё. Как будто он лежал на чём-то твёрдом, шершавом и тёплом. По ощущениям похоже на асфальт… да и пахнет тоже асфальтом. А ещё травой. Так, стоп, если есть осязание и обоняние, то должно быть и всё остальное.        Он резко распахнул глаза. Именно глаза, потому что повязка исчезла. Над ним было небо, а под ним — старый и потемневший от времени асфальт, сквозь который местами пробивалась жухлая трава. Сев, он сунул руку под футболку, ощупывая левый бок, но не нашёл там ни крови, ни шрамов. Странно, даже пугающе, но в то же время и интригующе.        Оглядевшись по сторонам и обнаружив, что дорога хоть и старая и разбитая, но всё же ещё не совсем заросшая и может куда-нибудь да привести, он встал, отряхивая пыль и просто пошёл вперёд. Почему-то его не покидало ощущение, что он всё делает правильно, а потому каждый шаг давался уверенно. Он же умер, так чего теперь бояться?        Дорога становилась всё хуже и хуже, и скоро уже больше напоминала траву с редкими вкраплениями асфальта. Интересно. И куда же он должен был тогда прийти? Может, стоит вернуться обратно и пойти в другую сторону? Впереди не было ничего, кроме поля и редкой жухлой растительности.        — Что же это за место такое? — прошептал он, садясь в траву. Надо было всё обдумать. Может это загробный мир такой? Бабушка говорила, что есть Рай и есть Ад, в первый попадают хорошие люди, а во второй — грешники. К кому себя причислить, он не знал.        — Наверное я грешник, раз семья отказалась от меня…        В горле защекотало от слёз, и он дал им волю впервые за последние два дня. А они у него выдались нелёгкими. Да и всё равно никто не видит, так что можно выть в голос, размазывать сопли, слюни и слёзы, будто ты снова в детском саду получил ногой в живот от одного чрезвычайно вредного пацана, не поделив с ним игрушку.        На плечо ему осторожно опустилась жилистая рука, и он чуть не подпрыгнул на метр, услышав слегка насмешливый и размеренный голос:        — Что, проездной потерял?        Вскочив и развернувшись как юла, он обнаружил перед собой парня старше себя раза в два. Тот был невысоким и худым, с русыми волосами, похожими на два крыла. На поясе узлом по-ковбойски была завязана красная клетчатая рубашка. Враждебным незнакомец не выглядел, но для него все подростки сейчас были врагами:        — Не трогай меня!        — Ого, успокойся, маленький воин, — парень тут же поднял руки, демонстрируя, что бить приготовившегося к бегству восьмилетнего пацанёнка не собирается, — Ну и как тебя зовут, юный покоритель Изнанки?        — Ч… чего? Какая изнанка?        Незнакомец оторопело моргнул, переваривая вопрос:        — Тебе что, старшие не рассказывали про Изнанку? Про Лес? Или твоя стая?        — Лес? Стая? — вопросов становилось всё больше, а парень присвистнул:        — Ты как вообще сюда попал, ковбой?        — Ну, я вроде как умер, — он пожал плечами, замечая, как вытягивается от недоумения лицо собеседника, — Последнее, что я помню, что у меня кровь текла, аж на землю капала, я стоял у каких-то ворот, а потом…        — Ворот? Так ты что, вновь прибывший? — теперь в голосе незнакомца так и сквозило неприкрытое изумление. Это одновременно раззадоривало и раздражало. Сколько можно говорить загадками?        Парень задумчиво потоптался на месте, а потом ткнул себе в грудь большим пальцем жилистой руки:        — Зови меня Байкер.        — А меня зовут…        — Забудь своё имя. В Доме всем дают клички, а твоё обычное имя только для Наружности. Здесь же… — назвавшийся Байкером парень задумался, — Я хз, что тебе придумать, так что просто следуй за мной и не отставай. Будь как хвост. О, а вот и кличка тебе нарисовалась. Хвостом будешь зваться.        — Зачем мне менять своё имя? — искренне удивился новоиспечённый Хвост. Кличка ему не очень то нравилась, но сейчас он действительно хвостом тащился за своим провожатым, обуреваемый множеством неотвеченных вопросов. А может это какая-то игра, где все играют под вымышленными именами? Тогда он тем более не хотел быть Хвостом!        — Тебе сколько лет? — неожиданно спросил Байкер.        — Восемь, — Хвост хотел было добавить, что через полгода ему бы стукнуло девять, но ведь он умер, а значит, какая теперь разница? Хотя немного жаль, что он не дотянул до десяти совсем чуточку.        — Значит попадёшь сразу к старшим… Это может быть даже и хорошо, — протянул собеседник, ведя Хвоста через пожелтевшие заросли иван-чая, стебли которого были ему по плечо. Боясь потеряться, Хвост ускорился:        — К каким старшим? Куда мы вообще идём?        — Уже пришли, — объявил Байкер. Поле с зарослями закончилось, а перед ними раскинулся лес. Даже не так, Лес. Хвост был уверен, что впереди ничего не было ещё мгновение назад, так как он не мог не увидеть такие большие деревья издалека. Хотя, может в этом месте просто так принято?        Байкер неотрывно смотрел, как Хвост выходит из зарослей в тень древесных крон, будто ожидал, что сейчас на мальчугана выскочит какой-нибудь дикий зверь. Но ничего не произошло, и новичок запрокинул голову вверх, восхищённо приоткрыв рот и пытаясь вычислить на глаз высоту дерева.        — Вот как, да?— Байкер тихо хмыкнул и потёр костяшки левой руки, — Не слишком ли это мощно для такого молокососа?        Услышав невнятное бормотание, Хвост развернулся и подошёл к нему.        — Что это за место? И почему тебя зовут Байкером? Я никогда не слышал таких имён.        — Сядь, — голос его провожатого был усталым, но мягким и внушающим доверие. И Хвост послушно уселся прямо между корнями дерева, сверля собеседника пытливым взглядом.        И тогда Байкер поведал ему обо всём. О Доме и об Изнанке, о стаях и именах… Хвост слушал, приоткрыв рот, а потом нахмурил брови:        — Ты меня разыгрываешь, да? Это такая игра?        — Не игра.        — Да врёшь ты всё! Я же… — он сбился, вспомнив кованые ворота и чей-то голос, — Я же не…        — Да, это тебе не в школке двойку получить, — усмехнулся Байкер снисходительно, словно говорил с несмышлёным малышом, — Понимаю, что это реально может звучать как бред, но со временем ты всё поймёшь.        — Но так ведь не бывает! — У Хвоста заканчивались аргументы, — Такого не может быть!        Где-то в глубине души он чувствовал, что может. И всё сказанное Байкером — правда. Тот же вдруг прищурился, глядя будто сквозь Хвоста, и одними губами произнёс:        — Тебе надо уходить. Сейчас же!        — Что? Эй, я не хочу уходить! — запротестовал Хвост, только сейчас увидев, что у Байкера один глаз голубой, а второй — карий. Разве такое возможно?        — Это пока не тебе решать, — отчеканил его новый знакомый строго, но тут же смягчился, — Приходи как сможешь. Я буду ждать тебя здесь.        И, прежде чем Хвост успел ещё что-либо возразить, Байкер сильно толкнул его в грудь, заставляя опрокинуться на спину. От падения вышибло дух. Вместе со сбившимся дыханием вдруг вернулись боль и темнота, а в нос ударил резкий запах медикаментов. Были слышны так же чьи-то голоса, будто кто-то кричал через толщу воды:        — Введите ещё один кубик! Мы его вернули!        — Нифига подобного, — хотел возразить он, — Я сам вернулся. Или это Байкер…        Вместо слов из горла вырвалось лишь слабое бормотание, и кто-то ласково сказал ему:        — Чшшш, не бойся. Всё будет хорошо, ты в безопасности. Отдыхай.        Боль и правда притупилась, окутывая тело мягким и липким коконом, похожим на мёд. Не в силах сопротивляться медикаментозному сну, он позволил себе уснуть.

***

       Через несколько дней ему уже разрешили самому передвигаться по палате. Шаркая босыми ногами по потёртому паркету, Хвост, решивший пока оставить себе это имя на всякий случай, заново учился ориентироваться теперь в пространстве. Как объяснили ему врачи, глаз спасти удалось, а вот зрение — нет, так что даже когда эту дурацкую повязку, от которой постоянно чешется лицо и отлетают белые тонкие нитки, снимут, то ничего не изменится. Так что лучше учиться уже сейчас. Он будто часовой проходил туда-обратно рядом с окном, вертя головой на каждый доносившийся с улицы звук.        Байкер действительно ему не соврал, рассказав про Дом. Хвост слышал голоса других детей за дверью, видел нескольких подростков за окном, а ещё, похоже, кто-то лежал в соседней с ним палате, потому что медсёстры часто туда заходили, гремели тележками с едой и лекарствами, а ещё что-то негромко спрашивали. Ему же было откровенно скучно, поэтому утренняя новость о том, что через пару-тройку дней его уже могут отпустить, одновременно радовала, будоражила и пугала. Там, куда его отведут в скором времени, всё дышало жизнью, бурлило и находилось в постоянном движении, навевая страх оказаться слишком неподготовленным для всего этого. Байкер достаточно много говорил о старших и стаях, но у Хвоста по личным ощущениям всё равно назрел, кажется, океан новых вопросов, требующих ответы.        Пока он лежал, он ждал, что снова сам по себе очутится в том Лесу и встретит своего нового знакомого. Но, как он ни старался, он не знал, что надо сделать, чтобы попасть в Изнанку. Хвост пробовал и зажмуриваться, и задерживать дыхание, и представлять, что он уже в Лесу, но ничего не помогало. В отчаянии он даже подумал, что нужно причинить себе боль, и ужаснулся от этой мысли.        Так или иначе, получив возможность ходить и выждав момент, когда медсёстры ушли, оставив его одного, сегодня Хвост был преисполнен решимости предпринять ещё одну попытку попасть в Лес. Сначала он попробовал прыгнуть, тут же охнув от резанувшей его боли в боку, стянутом швами и повязкой. Хорошо, что рана не открылась. Нет, так рисковать не стоило.        Он закрыл глаза, представляя перед собой то самое поле, по которому его вёл Байкер. Как же называлась та высокая трава…? А, да неважно. Что дальше? Прыгнуть? Нет, это будет больно. А может, просто шагнуть вперёд? Но не сразу! Так никто никогда не делает! Перед тем, как скатиться с горки или прыгнуть с небольшой высоты, он всегда считал хотя бы до трёх, собирая мысли в кучку и группируясь. Но будет ли достаточно трёх? Нет, тут надо как минимум до десяти! Хотя десять — это тоже слишком просто. Он же не сопливый первоклассник! Пусть будет… восемь! Ему как раз восемь лет, и он как-то слышал, что это число символизирует бесконечность. Такую же бесконечность, как Лес. Так, всё, сосредоточиться…        Мысленно сосчитав до восьми, он шагнул вперёд, не открывая глаз и коря себя за собственную глупость. Он наверняка сейчас выглядел так по-дурацки! Ноги вдруг утонули в чём-то мягком, а в лицо подул лёгкий ветерок, неся медовый аромат цветов. Неужели…?        — Ого, пришёл всё-таки! — раздался совсем рядом ободряющий голос Байкера, — Я то уж думал, что не заявишься!        Хвост открыл глаза, машинально ощупывая левую сторону лица. Повязка исчезла, будто бы её вовсе и не было. Байкер насмешливо наблюдал за ним свысока, сверкая разноцветными глазами:        — Что, пиратом заделался?        — Повязка… Она исчезла! Врачи сказали, что я всё равно не смогу видеть! — Хвост даже прикрыл ладонью правый глаз, чтобы убедиться в том, что зрение не пропало.        — Здесь на тебе всё заживает быстрее, чем на собаке, — пояснил Байкер, — А ты, стало быть, до сих пор в Могильнике…?        На этот раз Хвост задавал уже куда меньше дурацких вопросов и больше слушал, вертя в пальцах травинку. Когда с объяснениями было покончено, он слегка смущённо произнёс:        — То есть, раз ты дал мне имя… То ты мой крёстный?        — Да. Такая вот традиция. Нельзя самому себе с бухты барахты придумать кличку. Это должен быть кто-то другой.        — Если всё так, как ты говоришь, то почему ты не пришёл в пал… Могильник и не рассказал мне лично? Ты ещё тогда сказал, что можешь помочь мне стать Ходоком, а не Прыгуном, так почему ты не приходил? Разве тебя бы не впустили, если бы ты сказал, что знаешь меня?        — Оу… — Байкер ненадолго замолчал, — Ну, скажем так, я не могу. Честно говоря, я даже не знаю, какой сейчас год там, у вас, да это и не суть важно. Я сам принял решение остаться здесь после выпуска.        — А так… Можно?        — Если ты Ходок или Прыгун, то можно.        — А почему ты решил остаться?        — Потому что реальность сосёт, — просто и без обиняков ответил Байкер, откидываясь назад и опираясь спиной о ствол дерева, — И не делай такие глаза, будто впервые слышишь матерные слова! Тю, малышня!        — И вовсе я не малышня! — искренне обиделся Хвост, — Я же всё-таки пришёл сюда!        — Ты прыгнул. А можно ещё лучше, если станешь Ходоком. У тебя могло бы получиться.        — Тогда я хочу стать Ходоком, — заявил Хвост решительно и даже не раздумывая. Если всё действительно так, как говорит этот парень, то уметь по своему желанию перемещаться в место, где нет ни боли, ни голода, ни горя, не согласится только полнейший глупец.        Байкер лениво потянулся, приоткрыв один глаз:        — Тогда… хм, выйди и зайди снова, только теперь попробуй представить, что Лес не только в твоей голове, а вокруг тебя.        — Эээ, а выйти как?        — Так же, как и пришёл.        Нет, этот парень точно над ним издевался! Насупившись, Хвост закрыл глаза и замер, сосчитав до восьми. И… очнулся, лёжа на полу в своей палате. Часы на стене показывали, что его не было от силы минуту или две. Получилось!        Поднимаясь и потирая ушибленное при падении место, он стащил с кровати одеяло, постелив его на пол. А то так и недолго до открытия ран! Пауки его, конечно, подлатают, но судьбу испытывать не хотелось. Закончив обустраивать свой тренировочный полигон, Хвост вновь закрыл глаза и сосредоточился. Вокруг шумят деревья, шелестит в листве ветер, трещат на все лады птицы, а где-то в глубине леса ярко светятся светлячки…        — Вот теперь точно получилось, — довольно выдохнул Байкер, глядя, как тяжело отдувающийся пацан вновь появляется из ниоткуда прямо перед ним, еле слышно ругаясь сквозь зубы и приземляясь на собственные колени, — С четвёртой попытки! Не так уж ты и безнадёжен!        — Пошёл в жопу! — зло рявкнул Хвост, пустив в ход самое серьёзное ругательство из всех, что он слышал, заставив подростка расхохотаться, — У меня, кажется, рана на боку открылась!        — Заживёт, — отмахнулся Байкер, — Здесь всё заживает. Поэтому сюда многие из Дома приходят, чтобы ускорить заживление травм, полученных на той стороне. Только если ты здесь умрёшь, то и обратно уже не вернёшься. Но коли изучишь Лес толково, то всё будет окей. И раз теперь ты Ходок, то пользуйся этим на всю катушку. Только не афишируй сильно, а то другие могут не понять.        — Как это? Разве не все в Доме могут приходить сюда?        Байкер издал странный смешок, похожий на клёкот большой хищной птицы, а потом пояснил:        — Нет. Далеко не все. Даже Прыгуном может стать отнюдь не каждый. Потому что Изнанка сама выбирает, кого впустить. А Лес тем более.        — И она впустила… меня? — Хвост был ошарашен. Не то что бы он не мечтал быть каким-нибудь супергероем со сверхспособностями, но такое…        — Я и сам не знаю, — отозвался Байкер, — Как и почему она разрешает кому-то приходить сюда. Знаю лишь, что в самом Доме к этому относятся с подозрением и даже с опасением. Так что лучше не кричи направо и налево, что ты Ходок.        Житель Леса ещё долго рассказывал про правила, традиции, вожаков и даже Ночь Сказок, прервавшись лишь ровно за секунду до того, как собеседник и сам это почувствовал.        — Возвращайся, — тихо приказал он, и Хвосту не надо было повторять дважды. Кивнув, он ухватил пальцами какую-то попавшуюся под руку травинку и исчез из Леса, оказываясь в своей палате. Ноги дрожали, палата норовила сделать кульбит перед глазами, а смятое от предыдущих падений одеяло валялось рядом с кроватью. Рана на боку саднила и горела, и Хвосту стоило неимоверных усилий нагнуться за одеялом, чтобы поднять его. В таком виде его и застала вбежавшая в палату медсестра — Паучиха.        — Вот ты где! Мы тебя потеряли!        — А я, ээээ…        — У тебя рана открылась?! А ну быстро в постель! — Паучиха рассерженно цыкнула, проследив за пациентом, а потом крикнула кому-то в коридоре, чтобы принесли чистые бинты. А Хвост, стиснув зубы от боли, послушно терпел все манипуляции и впервые за столько дней улыбался, чувствуя сжатую в кулаке травинку.

***

       Утром он первым делом пошарил под подушкой, отыскивая то, что забрал из Леса. Хвост хотел убедиться, что всё происходящее — правда. Вытащив травинку на свет, он какое-то время тупо пялился на неё, а потом шумно выдохнул. Настолько шумно, что к нему тут же заглянула делающая обход Паучиха:        — Всё хорошо?        Заверив её, что всё хорошо, Хвост также клятвенно пообещал, что будет осторожнее и не станет снова бередить раны. И он правда решил повременить пока с Лесом, тем более, теперь у него под подушкой было доказательство. Так что утро Хвост посвятил заседанию на подоконнике, взирая из своей клетки, щурясь и сосредотачиваясь на всём происходящем за окном. Какие-то помещения, забор, люди, которых Байкер абстрактно назвал Ящиками, снующие туда-сюда. Очень скоро Хвост станет частью местного сообщества, окажется чьим-то состайником и будет звать кого-то вожаком. Конечно его пугало, что ребята постарше могут оказаться злыми, но Байкер заверил его, что в его времена чтили законы и внутри стай старшие маленьких не обижали. Может, это сохранилось и до сих пор?        После обеда он продолжил свои наблюдения. Пауки цокотали лапками, перемещаясь по коридорам и отчего-то точно зная заранее, в какую из палат заглянуть. Точно как настоящие членистоногие, в чьи сети попалась зазевавшаяся муха, дёргающая ниточки. Периодически он слышал звук, похожий на грохот тележки, но тише и мягче, и не сразу сообразил, что так ездят инвалидные кресла. Ему внезапно захотелось выбраться отсюда, не в силах больше жить один на один с томительным ожиданием.        За окном пролетела какая-то птица, и Хвост отрешённо проследил за ней взглядом. Хорошо ей — распахнула крылья и улетела прочь. А он… родители его бросили, сам он теперь чуть ли не калека, да ещё и в каком-то странном месте. Ни семьи, ни друзей — лишь какие-то смутные перспективы стать частью какой-то стаи и способности к перемещению в другой мир, о котором, оказывается, следует помалкивать.        Отвернувшись от окна и стирая рукавом выступившие слёзы, он, пошмыгав носом, хотел было лечь обратно и немного поспать, приближая себя к вожделенной выписке, но, увидев приоткрытую дверь в коридор, передумал. Неужели Паучиха, забирая посуду, забыла запереть? Никто не говорил, можно ли выходить из палаты, но Хвост всё равно сначала осторожно толкнул дверь и выглянул, осматривая обстановку на предмет медперсонала. Коридор был чист, разрешая смело отправляться на исследование.        Палата, где он лежал, была одной из самых крайних. Слева, как он разглядел, был выход на лестницу, оборудованную пандусом. Справа же коридор уходил далеко вперёд, белея множеством дверей. Туда-то Хвост и направился. Он пытался красться как можно тише, но пол под ногами предательски скрипел. Так далеко не зайдёшь, ибо услышат даже на Луне. О, а вот и соседняя палата!        Дверь в неё была так же приоткрыта, и Хвост с любопытством подкрался ближе, заглядывая внутрь. Такое же маленькое помещение с белыми стенами и потолком, которые намертво впитали в себя запах медикаментов. Хвост надеялся, что не пропитался сам этим ароматом, потому что лекарства, как и их запах, ему никогда не нравились. Окно было открыто настежь, и порывы ветра врывались в комнату, бесцеремонно перелистывая страницы книжки устроившегося полусидя на койке светленького парнишки с перебинтованной головой примерно одного с Хвостом возраста. Поджав губы, тот одной рукой начал листать страницы обратно, ища место, на котором остановился. Как-то он странно читает вообще, неудобно же так.        Хвост не любил отрывать людей от дел, но тут ноги сами понесли его вперёд, а рот открылся, выдавая неловкое «Привет» и сразу же привлекая к себе внимание читающего. Тот как-то сразу же напрягся, но виду не подал, подняв глаза. И, хоть и Хвост теперь был зряч лишь наполовину, он даже отсюда будто увидел отражение своих же эмоций во взгляде собеседника. Страх, боль и… робкий огонёк надежды?        Он провёл в обществе своего нового знакомого до самого ужина, рассказывая ему всё, что в своё время узнал от Байкера. Оказалось, светловолосый и сам тут очутился совсем недавно, и ничегошеньки не знал ни про Дом, ни про стаи, ни даже про Могильник, а потому слушал внимательно, изредка задавая вопросы. Только вот Хвост был почти уверен, что многое из этого он не воспримет всерьёз, решив, что это игра, поэтому не стал пока говорить про Лес и Изнанку. Да и собеседник у него оказался разговорчивым, ещё и знатоком множества забавных историй, с которых оба хихикали, пока Хвост не начинал охать, держась за бок.        — Так, это что тут за беседы? — их разговор очень невовремя прервала вчерашняя Паучиха, брюзгливо обращаясь к Хвосту, — Ты почему из палаты ушёл?        — Хотел воды попить, но не нашёл, где её взять, — наобум брякнул Хвост, и обречённо поднялся, позволяя вывести себя из палаты. Уже на самом выходе он гаркнул:        — Я к тебе завтра опять приду! И придумаю тебе имя!        Светловолосый улыбался ему вслед, помахав на прощание левой рукой. Правой у него не было, он сам продемонстрировал. Мда, а Хвост то ещё расстраивался из-за глаза! Что бы он делал без руки или ноги? Хотя, кажется, новый друг говорил ему про протез. У него что, будет самая настоящая железная рука? Звучит очень круто, но всё же свои настоящие живые конечности Хвост ни на что бы не стал менять. И тёмное пятно слева без единого проблеска света там, где раньше было зрение, будет напоминать ему об этом лучше любых слов.        Зайдя в свою палату и слегка вздрогнув от хлопнувшей за ним двери, Хвост быстро опрокинул в себя уже остывший ужин. Почему-то теперь он чувствовал себя намного лучше. Он был не один, и это придавало небывалой уверенности. Хотелось бы думать, что пацан в соседней палате считает так же. Забавно, что будучи знакомым с ним от силы несколько часов, Хвост считал его другом лучше, чем всех своих друзей там, в Наружности. Интересно, а помнят ли они вообще про него и будут ли искать?..        Не будут. С этой мыслью он закрыл глаза, повторяя своеобразный ритуал. Получилось даже легче, чем вчера.        — А ты зачастил, — лениво отметил Байкер, лёжа в траве с соломинкой во рту, — Как там твоя рана?        — На месте, — буркнул Хвост. Он не хотел грубить, но почему-то чувствовал, что Байкер ничуть не обидится. Как будто он уже знал этого парня всю жизнь, — Я хотел спросить, а можно ли научить кого-то ещё стать Ходоком?        — Зачем тебе?        — Сегодня я встретил кое-кого, — Хвост слегка смутился. Почему-то знакомство с новым другом согрело его не хуже солнца в Лесу, — Он не знает ни про Лес, ни про прыжки, но я хотел бы показать ему! Может у него тоже получится?        — Показать ты можешь и без этого, а вот научить — нет, — отрезал Байкер, выплюнув соломинку и поднимаясь на ноги, — Лес сам должен позвать.        — Но ведь у меня же получилось стать Ходоком!        — Ты — другое дело. Изнанка сама привела тебя сюда.        — Вообще-то ты меня привёл!        — Нет. Я просто почувствовал, что появился кто-то новый, и поспешил на поиски. Ты бы и сам сюда пришёл, если бы не решил пореветь как потерянная школьница.        — А как же тогда прыжки? — не унимался Хвост, проигнорировав обидную подколку, — Ты же сам сказал, что те, кто прыгают, переносят сюда лишь своё сознание.        — Тебе просто не хватало практики, — зевнул Байкер, — Все Ходоки так начинают — с прыжков. Просто кому-то Лес позволяет пройти дальше, а кто-то так и остаётся Прыгуном.        — А откуда тогда ты знал, что я — будущий Ходок?        — Хз. Просто знал.        — Какой тут всё-таки странный мир, — раздражённо пробормотал Хвост, плюхаясь в траву и понимая, что большего он не добьётся.        — Не страннее того, что в Наружности, — отозвался Байкер, — Вот ты как сюда попал? В Дом?        — Меня привёз отец, — в горле предательски заскребло, — Привёз и оставил у ворот.        — Это он тебя избил? — тихо и напряжённо спросил Байкер, снова приподнимаясь, — Ну, что-то сделал с глазом?        — Что? Нет! — Хвост закричал это так громко, будто от этого зависела положительность образа его папы, каким бы он ни был, — Я… поругался со своей семьёй и ушёл из дома. Они сказали, чтобы я не смел возвращаться. И я поздним вечером пошёл пешком через весь город к бабушке, думал пожить у неё. Но не дошёл, потому что ко мне пристали какие-то взрослые парни, стали требовать денег, а у меня вообще ничего с собой не было! Тогда они напали… с ножом…        Хвост сглотнул, а Байкер слушал, не перебивая, позволив восьмилетке рвано выдохнуть и продолжить:        — Они меня поранили, но я смог от них убежать. Сам не знаю как. Еле дошёл до дома, звал на помощь, но мне даже не открыли. Потом я помню, что отец вышел, сказал идти за ним в машину. Там он мне перевязал раны бинтом из аптечки, а потом кому-то позвонил… Но я, кажется, отключился. А потом уже помню как мы ехали куда-то долго…        — Животные, — зло сплюнул Байкер, — Что те мрази, что твои родаки. Как они вообще так просто отказались от своего ребёнка и бросили его подыхать из-за какой-то идиотской семейной ссоры?        Хвост чувствовал, что вот вот расплачется. Ещё неделю назад он был обычным мальчишкой, а теперь… Байкер участливо похлопал его по плечу:        — Не распускай сопли и побыстрее забудь обо всём этом. Потому что нахуй таких родителей. Жесть у тебя история, конечно. У меня всё было не так драматично. Я в Дом попал, когда мне было шестнадцать. Упал со спортбайка и отбил себе всё ниже поясницы. Имя, кстати, из-за этого и дали такое. Родители решили, что сын с инвалидностью им не всрался, и отправили сюда, мотивируя это «хорошими условиями» для людей вроде меня. В реале же просто бросили.        — И… как ты с этим справился?        — Да никак. Сначала, само собой, бесился и всех ненавидел, а потом привык и забил хер. Здесь все к этому приходят рано или поздно. Тем более, когда я стал Ходоком, я совсем перестал париться. Там, за стенами в Наружности, таким как мы нет места среди «нормальных и здоровых» людей. Что бы там вам не заливали учителя или воспитатели. Настоящая жизнь… Она здесь.        Помолчав, он добавил:        — Если повезёт со стаей, то она станет тебе хорошей семьёй.

***

       Корица открыл глаза и тут же закрыл их, сдавленно матерясь.        — Зараза ты пернатая! — прошипел он, отпихивая рукой серого сапсана, чьи перья отливали голубым, подальше от себя, — Прекращай уже так делать!        Тот насмешливо склонил голову набок, слушая, как серый Кот не самыми хорошими словами описывает, что бывает с нахальными птицами вроде той, что только что его разбудила.        — Серьёзно, Байкер, мать твою, прекращай! — Корица натянул на себя толстовку, — Я пришёл отоспаться!        Сапсан распахнул крылья, издав звук, похожий на смешок, и взмыл в небо, увернувшись от брошенного в него кеда.        — Скотина, — сердито проворчал брюнет, шаря в траве в поисках пущенного им «снаряда». Найдя пропажу, он начал возиться со шнурками, возвращая обувь на место. Остатки сна улетучились, но серому Коту казалось, что он выспался на месяц вперёд, а в том мире прошло от силы три часа. Возвращаться в комнату так рано не было смысла, и Корица начал медленно отращивать себе серый пушистый хвост, чёрные ушки с кисточками и когти, потом опустился на четвереньки, полностью покрываясь серебристой шерстью.        Байкер с шорохом опустился на ветку, щёлкая клювом и не сводя глазки-пуговки с серого лиса, задравшего морду вверх и улавливающего носом самые слабые запахи. Дёрнув ушами, хищник потрусил вглубь Леса, с вызовом махнув сапсану хвостом, мол, попробуй, догони. Возмущённо распушившись, птица сорвалась с ветки как пущенный из рогатки камень, и лис рванул за ним, огласив округу радостным лаем.        Они часто так дурачились. Едва Корица научился превращаться, он просто с ума сходил, носясь по лесу в лисьей шкуре, преисполненный первобытной радостью. Здесь он мог всё. Он мог летать на настоящих крыльях, мог отрастить хоть девять хвостов и прыгать по деревьям, мог издалека разглядеть крошечного муравья в кромешной тьме, мог изваляться в листве, не боясь испачкаться, мог с разбегу прыгнуть в озеро и переплыть его. Это был его дом, его территория, и мелкая снующая дичь, в страхе прячущаяся в корнях деревьев, была обречена, если лис решал поохотиться.        Но сейчас он не был голоден. Его гнало вперёд осознание собственной безграничной силы, выносливости и ловкости. Ощущая подушечками лап каждую пружинящую травинку и улавливая носом океан щекочущих ноздри ароматов, лис летел низко над землёй, то равняясь, то чуть отставая от крылатой тени Байкера, с криком разрезавшего небо пополам. Они приближались к финишу, и азарт подгонял каждого из них, заставляя мчать ещё быстрее, вывалив языки. Оттолкнувшись от поваленного ствола всеми четырьмя лапами, он в один прыжок очутился на ветке большого дерева, опоздав к импровизированному финишу лишь на долю секунды. Байкер, приземлившийся первым, победно растопырил крылья, и лис шутливо клацнул зубами в опасной близости от одного из них, вынуждая птицу перебраться выше, ругаясь и клокоча что-то вроде: «Вот научил на свою голову!»        Долго на дереве они засиживаться не стали: переведя дух, Байкер слинял на уже настоящую охоту, а Корица ещё какое-то время побродил по округе, заглянул во все свои тайники, налопался недозревшей ежевики прямо с куста, а потом вернулся к реке, перевоплотившись обратно в человека. Ему ещё предстояло многому научиться, но он был счастлив и тому, что уже умел. Предел его «контролируемого озверения», как выразился Байкер, увеличивался с каждым разом. И очень скоро Корица эти пределы вообще преодолеет. Но не сегодня. Тем более, пора было возвращаться. Карманы толстовки оттягивали собранные неподалёку лесные орехи, и серый Кот уже представлял, как удивятся Мопс и Мутант, когда увидят утром такую добычу.        Улыбаясь, он выпрямился и закрыл глаза, считая до восьми и возвращаясь обратно в уже утренний полумрак комнаты. Казалось, что изображение Леса отпечаталось на сетчатке левого глаза, исчезнув лишь через пару секунд вместе со зрением.

***

       Следующие две недели дождь шёл почти беспрерывно, пропитывая каждый квадратный сантиметр ледяной сыростью. Неудивительно, что в Доме пышным цветом разошлась простуда: каждая комната время от времени сотрясалась от лающего кашля или громкого чиха, а на уроках из-за нескончаемого шмыганья носов порой не было слышно учителей. Грелки на время стали лучшими друзьями каждого домовца, заменяя им мягкие игрушки в постели, а из горячего душа не вылезали минут по двадцать, отчего из санузлов валил густой белый пар, готовя прекрасную почву для будущей чёрной плесени.        — Блядская погода, — процедил Корица, грея закоченевшие руки прямо над зажжённой плитой, — Ненавижу затяжные дожди!        — А там, откуда я родом, солнце светит триста дней в году, а жара днём может быть под сорок градусов, — мечтательно отозвался Пончик, сгружая грязные кастрюли в раковину.        — Тогда было бы неплохо сейчас оказаться там, — хмыкнул Корица, утирая рукавом нос и возвращаясь к импровизированной «грелке». Сегодня они с Пончиком вдвоём помогали с уборкой на кухне после ужина, заменяя заболевших поваров, и оба были даже отчасти рады тому, что здесь хотя бы можно было и погреться, и отвлечься от гнетущих мыслей о том, что произошло пару дней назад.        — Так что, — начал Пончик, подменяя Корицу у плиты, пока тот встал мыть посуду, — Как там учёба?        — Да никак. Многие болеют, и доклады постоянно откладываются. А ещё Гриб недавно последний проектор сломал, так что мы теперь совсем как динозавры. И никто не знает, когда приедет новая техника, если её вообще заказали. А у вас?        — Ну, ты же знаешь. Я сплю и вижу сладкие сны, — весело пробасил парень из стаи Голубей, — Да ничего, мне легко материал даётся. Я же ещё когда в школу ходил, то там… — он осёкся.        Корица ещё громче зашумел посудой. Пухлый паренёк был, можно сказать, гением, и в Доме ему было совершенно не место. Но кто же будет спрашивать у испуганного и зарёванного пацана, чья мать однажды словила белочку и сожгла дом, куда ему идти?        — Ну, короче, рассказывают многое из того, что я уже знаю, — закончил Пончик, а потом добавил, — А Подлиза так и лежит в Могильнике.        — Угу, — брюнет рассеянно кивнул, вспоминая мелкого парнишку из Койотов, который всегда чуть ли не ковром стелился перед учителями, заискивая перед ними ради хороших оценок. Пару дней назад его в полубессознательном состоянии забрали в Могильник прямо посреди ночи, а его стая теперь ходила мрачнее тучи. Пёс даже грозился врезать Тюремщице по лицу, и, говоря по правде, Корица был с ним солидарен: Подлиза свалился с тяжёлой простудой ещё после того похода на ЛФК под дождём.        — Я надеюсь, что в моей стае все доживут до выпуска, — вдруг выдал Пончик после недолгого молчания, выключая плиту и забирая часть вымытой Котом посуды, чтобы разложить её по местам.        — Все этого хотят, но увы, это не от нас зависит, — серый Кот нервно покусал губу, снова вспомнив Меломана, Певчего и Халву.        — Почему же? Ведь если бы Койоты были внимательнее друг к другу, то заметили бы раньше, что Подлизе плохо!        — Это только в вашей стае так.        — Как?        — Ну как, бля! — разозлился Корица, выплеснув мутную воду в раковину, — Сидите там, печёте печенье, вырезаете блядских ангелочков из бумаги, а по вечерам садитесь в кружочек и поёте церковные песни будто грёбаные мормоны! Порой посмотришь, как вы утром жизнерадостно уплетаете это серое месиво под названием каша в столовке… Я иной раз лучше бы этой кашей подавился нахрен.        — А что, по-твоему, лучше драться? — Пончику хоть и было всего одиннадцать, но вот рассудительности у него было как у взрослого, — Мир снаружи наполнен жестокостью и насилием, зачем плодить это ещё и здесь? Почему нельзя просто радоваться жизни и её чудесам?        — Потому что такова грёбаная человеческая природа, дружище, — выдохнул Корица, стараясь унять дрожь в руках: от ледяной воды сводило руки, — Никто тут на самом деле не хочет махаться и скалить зубы. Их хотят наши страхи, боль, желание быть замеченным и выглядеть в глазах других сильным и решительным.        — Об этом я как-то не подумал, — Пончик зарылся рукой в волосы, которые прославили его на весь Дом как «тот чел с афро», — Но знаешь, Иисус часто говорит, что слабость — это когда ты поддаёшься на провокацию со стороны того, кто на тебя наехал, и бьёшь в ответ.        — Это уже какой-то Библией попахивает, — скривился серый Кот, закрывая кран, чтобы сложить в раковину остатки грязной посуды.        — Так и есть! Иисус говорит, что Библия — это свод правил для всех, а не только для «христанутых фанатиков».        — Чел, не заливай мне про религию, — глухо прорычал Корица, — Даже не пытайся.        — Да причём тут религия то? Мы ведь говорим о том, что если бы все вели себя по-человечески, то…        — То что? Все бы сидели и пили бы чаёк и играли в куклы? Лично я предпочитаю Барби…        — С тобой невозможно говорить, — вздохнул Пончик, — Как твоя стая ещё с тобой не чокнулась?        — Мы все давно чокнулись, — огрызнулся Корица, отворачиваясь. Фраза про стаю задела ту самую больную мозоль, которую серый Кот тщательно избегал расковыривать.        — А хочешь, я тебе скажу, что думаю? — выдал Пончик, выключая плиту, — Если понаблюдать за вашей стаей со стороны, то знаешь, какой вывод напрашивается?        — Ну валяй, удиви меня, — задним числом брюнет понимал, что ведёт себя сейчас как козёл, но всё больше раздражался. Сейчас Пончик наверняка озвучит то, чего Корица всегда мысленно опасался и отчаянно запинывал эти мысли в самый тёмный угол, где они лишь набирали силу и пробирались тёмными щупальцами в душу, шелестя гадким и мерзким шёпотом.        Он не был самым рассудительным как Панда, не слыл сильным и опасным бойцом как Танк, не был ловким и надёжным как Скелет, не умел рассказывать истории как Искра, не смог быть максимально дружелюбным ко всем лапочкой как Мопс, не обладал здоровым прагматизмом Мутанта или талантами как у Азиата, да что уж смеяться, ему даже смелости Динамита не хватит, чтобы резануть себе лезвием по венам! Всё, на что он способен — это травить шуточки, сносно драться и перемещаться в Лес, в существование которого тут мало кто верит!        Корица прожил в Доме уже без малого восемь лет, но мысли касательно собственной нужности кому-либо словно так и остались на стартовой точке. Из Могильника он давно вышел, а вот восьмилетний и сомневающийся во всём и, прежде всего, в себе Хвост, остался.        Ты просто ничтожество.        — Я считаю, что без тебя Коты не были бы Котами, — просто и без обиняков сказал Пончик, заставляя Корицу обмереть и в диком недоумении уставиться на него своим единственным видящим глазом, — Ты у них что-то вроде клея. Знаешь, что Иисус как-то раз сказал про тебя? Что в каждой стае должен быть такой человек как ты. Который напоминает всем, что они одна стая, что они друзья, нет, даже не друзья, а семья. Кто-то думает, что для этого надо прям со всеми близко общаться, но это не так! Когда люди сидят в кругу, держась за руки, то ведь неважно, кто может быть рядом, а важен сам круг!        Пончик оборвал свою речь и сглотнул, а Корица надеялся, что он сейчас скажет, что это всё — шутка. Люди, круги, семья…        — Потому я и не хочу, чтобы были драки, — подытожил Пончик, звуча почти жалобно, — Чтобы ты дрался. Если тебя убьют, то погибнет и дух стаи. А она у вас хорошая, и тоже может однажды стать мирной как Голуби.        Корица пробормотал что-то вроде: «Не надейся, чел» и открыл кран с водой, даже не замечая по первости хлестанувшую по рукам струю ледяной воды. Он — клей? Дух стаи? Что за бред? Это скорее Искре больше подходит…        Хотя кого он обманывал. Он всегда об этом догадывался, но даже подумать не мог, что это настолько заметно.        — А ещё Голуби не дерутся, потому что наш девиз — быть таким, какой ты есть. Если не хочешь отвечать на агрессию, то и не отвечаешь, и плевать, что о тебе подумают, что ты слабак, — Пончик подошёл ближе, и Корица в ужасе осознал, что паренёк уже почти догнал его по росту. Какого чёрта?        — Так что просто будь собой, — заключил Пончик, улыбаясь, а потом заговорщически понизил голос, — Да, и ещё, мы не краснеем от слова «жопа», потому что знаем словечки и похуже, хахаха!        — Да ну тебя, — отмахнулся от него Корица, натягивая на лицо привычную маску беззаботного шутника, — Нашёл, чем гордиться. Все и без этого знают, что Голуби — не те, за кого себя выдают. Иисус то до сих пор не в курсе, что ты куришь?        — Не говори ему! — Пончик испуганно округлил глаза под ехидное прысканье Кота, — Он же тогда заставит все мои сигареты уничтожить, а я их с таким трудом раздобыл!        — А только что заливал, какой у вас хороший, мудрый и справедливый вожак, — усмехнулся Корица, покачав головой, — Диктатура! Хотя я бы и сам тебе сижки не дал, потому что не дорос ты ещё…        — Это я то не дорос?! — искренне возмутился Пончик, встав в позе руки в боки, — Да я вширь расту быстрее, чем…        — Вы там закончили? — рявкнул на них Зефир — один из главных поваров здесь, получивший своё прозвище за забавный колпак, — Если закончили, то выметайтесь отсюда! Мне кухню закрывать, а они языками чешут!        Тихо посмеиваясь и пихая друг друга в бок, парни покинули кухню, поднимаясь к себе. Любой бы, кто увидел это со стороны, покрутил бы пальцем у виска — пятнадцатилетний на равных общается с одиннадцатилетним. Но, то ли Пончик слишком рано повзрослел, то ли Корица всё ещё сохранил в себе детское дурачество, их обоих такое общение более чем устраивало. Тем более, парнишка из Голубей разительно отличался от Скелета, размолвка с которым всё ещё тяготила как намокшая в ледяной воде одежда, так что, как ни крути, от этой дружбы точно никто не страдал.        — Ну, до завтра! — Пончик открыл дверь в комнату Голубей, откуда доносились негромкие голоса Джигита и Коалы, шутливо отдавая честь Корице. Тот лишь закатил глаза и пихнул пухляша в бок:        — Пиздуй уже спать, артист. Детское время давно закончилось!        — Ой, иди-ка ты… — Пончик резко осёкся, осознавая, что Иисус может их услышать, и нахмурился, — Сам знаешь, куда!        Насмешливо хмыкнув, Корица пошёл дальше. На миг ему показалось, что он уловил на себе чей-то наполненный ненавистью взгляд, но это ощущение быстро исчезло.        — Совсем уже ебанулся ты, — тихо сказал он сам себе, заворачивая по пути в Кофейник. К Котам с таким раздраем в голове идти не хотелось, да и ледяные руки бы отогреть. На удивление, в помещении уже был выключен свет и было пусто, даже пепельницы были убраны подальше от глаз. Что это, все решили после ужина разойтись по комнатам, и даже Клещи, у которых всегда найдётся, о чём потрепаться? Странно даже… Но зато можно будет посидеть тут в одиночестве и всё обдумать.        Не включая свет, он почти наощупь включил чайник и нашарил в шкафу кружку и опустошённую на треть банку с дешёвым растворимым какао. Не самое любимое его сочетание, но большим довольствоваться тут не приходилось. Наведя себе напиток, он, чертыхаясь, доковылял до диванчика у самой стены, плюхаясь на него. Тяжело, когда ты видишь лишь половину картинки, да ещё и в темноте. Пару раз он так себе уже расквашивал нос, запинаясь в темноте о незамеченные препятствия. В то время он ненавидел себя за бессилие, пока Танк однажды уже в Лесу не сказал ему, что каждый кот начинает свой жизненный путь слепым и беспомощным котёнком. Что ж, котёнок вырос в Кота, но вот с темнотой так и не подружился.        За окном дождь на время прекратился, и лишь редкие крупные капли скатывались с крыши, звучно ударяясь о слив. Даже такой хаотичный звук имел свой ритм, если прислушаться.        Бам!        Он — душа стаи.        Бам! Бам!        Почему-то вдруг вспомнилось, как прошлой зимой Скелет решил пренебречь Ночью Сказок и уйти за добычей, бурча что-то вроде: «Это никому не интересно». Однако всё же красный Кот остался, потому что Корица тогда развернул целую операцию «по спасению», подключив всю стаю: от забаррикадировавшего дверь Танка до подготовившего вдохновительную речь Искры. По итогу та ночь прошла довольно весело: Скелета назначили ведущим, и он каким-то образом умудрился развести всех на довольно пошлую игру, когда все истории были рассказаны. Помнится, на их ржач даже пришли Осы и продулись в пух и прах, чем развеселили всех ещё больше.        Улыбнувшись этому внезапному, но ободряющему воспоминанию, Корица едва ли не присосался к уже слегка остывшей жидкости, чувствуя нарастающее тепло где-то в груди. И оно отнюдь не было связано с тем, что он только что выхлестал. По коридору кто-то быстро пробежал сначала в сторону лестницы, а через какое-то время обратно, не заглядывая в Кофейник, но Корица даже не стал заострять на этом внимание. Наверняка опять Растеряша потерял свои носки и теперь бегает за ними. Сжав кружку, Корица невидящим взглядом уставился в темноту перед собой.        У него всё это время была семья. Надёжная, заботливая, но в то же время несуразная, со своими тараканами и заморочками. И его задачей было следить, чтобы эти заморочки не помешали стае быть стаей, а не банкой с ядовитыми сколопендрами. Жёванный торт, каким же он был ебланом, что не понимал этого, а ходил и упивался собственной никчёмностью? Ещё и вбил себе в голову, что эти шутки и дурашливость — всего лишь маска! Да он столько этих шуток пошутит, что в Доме стены от смеха треснут! Всё это время он был и будет собой до самого конца, неся в себе саму сущность Котов. Он житель Дома. Он Кот. Он Ходок. И он, в конце концов, был крёстным как минимум для двоих человек, а это уже что-то да значило.        Кстати о крестниках… Давно нужно конструктивно и нормально потолковать со Скелетом, и, кто знает, может быть, их прежнюю дружбу можно будет вернуть? Почему-то Корица не сомневался, что у него получится.        Тучи за окном начали рассеиваться, и в прорехи проглядывало чернильно-чёрное небо, а он всё сидел, сжимая в руках давно уже остывшую пустую кружку. Кажется, пора бы уже и в комнату возвращаться, а то ещё получит нахлобучку за то, что припёрся поздно и всех перебудил, топоча как стадо бизонов и мешая нормальным людям вести здоровый образ жизни.        Сполоснув кружку и вернув на место, он покинул Кофейник, по пути едва не снеся собой стол. Лихо одноглазое, прошу любить и не жаловать… Дойдя до своей комнаты, он уже приготовил было дежурную шутку о своей ночной жизни, но едва он открыл дверь, как его тут же едва не снесла лимонно-жёлтая лавина, имя которой было Искра:        — Вот он! Говорил же я вам, что он где-то ошивается!        Выпутываясь из объятий блондина, Корица озадаченно огляделся: в такой поздний час никто из стаи до сих пор не лёг спать. Вместо этого они все сидели кто за столом, а кто на своих койках, дружно глядя на брюнета с видимым облегчением, хотя царившее напряжение в комнате можно было едва ли не рукой потрогать.        — Тебя где носило, дебила кусок? — возмутился было отчего-то встревоженный Мутант, вставая из-за стола, но Панда жестом руки велел ему сесть обратно.        — А вы что, заждались меня, дамочки? — Корица позволил себе всё-таки отпустить шуточку, но тут же посерьёзнел, — А чего вы в самом деле то тут так сидите как на вокзале?        — Мы подумали, что тебя забрали в Могильник, — сообщил ему Искра, обходя состайника с левой стороны и заставляя вздрогнуть от неожиданности.        — И искали тебя, придурка, — насупленно добавил Азиат, кивнув в сторону понурившегося и грозящего вырубиться прямо сидя Танка, который выглядел так, будто весь день разгружал вагоны. Неужели прыгал в Лес и искал Корицу там? Но с какой целью?        — Главное, что нашёлся, — рассудил Панда, заметно расслабляясь, — Где ты был? Искра искал тебя по этажу и даже у Пончика спрашивал, но он сказал, что вы разминулись ещё с полчаса назад.        — В Кофейнике сидел.        Динамит фыркнул как конь, а Искра звонко хлопнул себя по лбу:        — Бля, а свет включить не догадался? Я то думал, там нет никого, потому и заглядывать не стал!        — Так, ну всё, успокоились все, — Панда встал из-за стола, — Главное, что ты не в Могильнике.        — А с хера ли баня упала, и меня должны были забрать в Могильник? — Корица совсем запутался. Снова что ли по Дому зараза какая гуляет, за которую упакуют и изолируют при первом же чихе? В своём беззвучном недоумении он переводил взгляд с одного состайника на другого, пока Мопс, опустив голову, не проговорил еле слышно:        — Подлиза умер.