Куда шаги твои направит Странник

— Тори-Тори-Тори, — игриво распевал Анси и приплясывал вокруг него. Была ночь полного Сомана. Его белый свет менял все вокруг, делая черноту еще глубже, тени резче, движения обрывистее. Волосы любимого стали какого-то соломенного цвета, кожа поблекла, глаза прятались под густыми ресницами. Торин знал, что это сон, и непростой сон, но власти над ним не имел. Они как будто были в небольшом городке, похожем на Поречье. Круглая площадь, мощеная булыжником, свободная сейчас от торговцев, крепкие домики… Тишина стояла такая, какая бывает только глухой зимней ночью. Ни птичьего гомона, ни лая собак, ни людских голосов. Только звон гунгру на лодыжках Анси и его слова, повторяющиеся снова и снова: «Тори, Тори, Тори, где ты? Я тебя не вижу, я тебя не слышу, я тебя не чувствую» А сам Торин стоял, не в силах пошевелиться, как тоже бывает только во сне. Будто погрузился по пояс в зыбучий песок и может только следить взглядом за танцующим княжичем. А тот двигался гораздо более умело и ловко, чем он помнил. Соблазнительнее? Раскованнее? И улыбался неестественно, пропевая свои вопросы тоненьким, кокетливым голоском. Торин потянулся всем телом к любимому, но не мог даже поднять руки. Сердце, радостно трепыхнувшееся было, сжалось тоской, когда он осознал, что все это не настоящее. А потом и вовсе стало не по себе, с осознанием странностей. Анси описывал круги вокруг своего наперсника, вращаясь еще и вокруг своей оси. Вместе с речитативом повторяющихся вопросов «где ты», гнетущей тишиной и оглушительным звоном колокольчиков, получался не просто сон, а мучительный и тягучий кошмар. Анси вдруг оказался вплотную к Торину, остановился и посмотрел в упор, полыхнувшими огнем глазами. — Скажи мне, где ты, — требовательно произнес он и капризно топнул ногой. Гунгру брякнули громко, но безжизненно. Торин открыл рот, собираясь назвать городишко, рядом с которым он был, но тут сердитый голос Ганса рявкнул: «Ты обнаглела, дорогая!» Анси, который оказался кем-то другим, зашипел, как змея перед броском, а Торин смог двигаться. Но, вместо того, чтобы бежать от пугающего двойника, взял и обнял. С силой сжал извивающееся тело, забормотал в волосы обычные глупости, пережидая сопротивление. — Тихо-тихо-тихо, малыш, это же я, боги, как же так, сон ведь, пусть хоть во сне, плевать. — Тори? Это правда ты? — Анси в его объятиях тяжело обмяк, засопел. И говорил он простуженно, в нос. Торин обхватил его лицо ладонями, заглянул в покрасневшие, но совершенно обычные глаза, тронул губами скулу, еще и еще раз. Кожа была соленой. Он хотел запустить руки в светлые кудри, но задел тяжелые, сверкающие колким блеском серьги. Потрогал осторожно распухшую мочку уха. Анси коротко простонал. — Странник связал наши судьбы, мы все равно пройдем наш путь вместе. Потерпи, малыш, я придумаю, как, — пробормотал Торин. Серьги! Достойные новобрачной, а не отданного в заложники княжича. О, боги, неужто… — Какой хороший сон, Тори, — бывший княжич блаженно зажмурился, — только я уже не малыш. У меня другое имя. И Владыка меня… Торина выбросило из сна мгновенно. Руки еще чувствовали тепло и тяжесть родного тела, на губах был вкус его слез, во рту горечь. И сильно болело сердце. Так дерьмово он себя не чувствовал даже когда вез Анси в столицу. И когда боковая дверь захлопнулась за его мальчиком, было не так. Все еще теплилась странная надежда на быстрое разрешение всех проблем. Ему так по-детски казалось, что придет кто-то более сильный и смелый, вмешается, поможет, а его делом будет только держать любимого перед собой в седле, да подгонять коня. Почти прогоревший костер звонко треснул лопнувшей головешкой, небольшой сноп искр осветил холмики спящих тел и силуэт сидящего Ахада. Если он и дремал, то с открытыми глазами. Торин понял, что не сможет больше уснуть, и резко сел. Ахад только чуть повернул лицо в его сторону, приопустил тяжелые веки и снова уставился на мерцающие угли. — Чего не спишь, аль Хассна? — проворчал он тихо. За неделю, что они двигались на север, приоритеты изменились. Торин охотно признал, что у десятника практического опыта больше, попросил не называть его господином, не упоминать фамилию прилюдно и взять на себя командование маленьким отрядом наемников. Статус того, кто их нанял, по-прежнему оставался неясным. Он вызывал ожесточенные споры у вечернего костра, заканчивающиеся, обычно, досадливыми плевками в огонь и обещаниями открутить хвост тем, кто загнал их в неопределенность. — Сон странный был, — признался Торин. Он встал, потянулся, разминая затекшее тело, присел рядом с Ахадом. — Отвар остался? Дай глотнуть. С трудом подбирая слова, запинаясь, он рассказал свое видение. Смятения чувств, похоже, скрыть не удалось. Десятник сочувственно сжал его кисть на мгновение. — Кажется, княжичу там нелегко приходится. Но ты, парень, не рви себе сердце понапрасну. Мы-то сделаем, что сможем. Я, правда, не слишком понял, что мы должны искать. Была бы вещь какая — все ясно сразу, а тут, — Ахад заворчал по новой. — Ганс сказал смотреть и слушать. О чем люди шепчутся, что у богов просят… — Слушай, это ты политесам обученный, может. А я человек простой, — вполголоса рыкнул мужчина, — что я могу? Ну слышал в трактире, как мужики ругают все подряд. И старик один, местный дурачок, кричал, что конец мира скоро настанет, мол бабы рожать почти перестали, а князья, наместники да бургомистры то и дело от Империи отвалиться хотят. Но войска-то быстро в ум их приводят. Владыка скорый на расправу, говорят. — Ну вот! А ты говоришь, что ничего не смыслишь! Слушай, а почему дурачок-то? Ну, тот старик? — Так он голышом бегает всегда. Мужики так и называли его — Дурак Бо, подливали ему да насмешничали. А тот бороденкой трясет, плюется, да повторяет, что Жива в разные стороны смотрит теперь. Потому, и смерть дарует чаще, чем жизнь, — сказал Ахад. Торину показалось, что в голове его кто-то громко щелкнул пальцами и хмыкнул: «Вот оно!». Он выпрямил сгорбленные плечи, удивился странностям сегодняшней ночи. — Ахад, а что ты знаешь про Владыку? — спросил он медленно. — Ничего, — пожал плечами десятник, — сидит себе в Аттерне, правит много лет, Империю вот держит… — Много — это сколько? Мне вот девятнадцать, а я сколько помню, все Владыка и Владыка. Другой, предыдущий кто был? Ахад даже оживился, поскреб смоляную макушку, потеребил в задумчивости длинный ус. — Мне-то скоро сорок, и я не уверен насчет предыдущего. Может у них, в столицах-то принято титул так передавать? На западе были королевства небольшие, там, старики рассказывали, под номерами правители были, если имя одинаковое. — Интересно, — почти беззвучно произнес Торин и остро пожалел, что не хотел слушать учителей княжича, да его самого, бывало, утаскивал с урока. Тут же всплыли яркие картинки гонок по степи, мощная и короткая гроза, умчавшиеся перепуганные кони, не захотевшие улечься в траву. И они вдвоем, промокшие насквозь, хохочущие, не боящиеся ничего. Как Анси вздрагивал от оглушительного треска, с которым рвалось небесное полотно, а потом смеялся и пытался танцевать! Скользил по мокрой траве, валился на Торина, неловко тыкался холодными и мокрыми губами в шею. Как же они были переполнены восторгом, будто Отец Всего сущего влил им своего белого, небесного огня в жилы. — Торин, а вдруг это и не человек вовсе? — опасливый вопрос Ахада вырвал из задумчивых и приятных воспоминаний. Юноша не успел ничего ответить. С недовольным ворчанием: «Что же здесь так холодно-то» — проснулся Бален, за ним его брат-близнец Мален. Завозились остальные. Небо светлело, ночь прошла, начинался новый день их непонятного похода. *** Анси плавал в горячечных снах трое суток. Об этом он узнал от Поула, который успокоительно ворковал, вливал сквозь пересохшие губы какое-то питье, рассказывал о том, какой он замечательный мальчик, послушный, красивый, ласковый. Называл он его почему-то женским именем Аша. И Анси, несмотря на полную и абсолютную слабость, всколыхивался раздражением на это имя. Он резко обрывал зарвавшегося слугу, велел ему заткнуться, но только про себя. Сил не было ни на что. И это тоже приводило в бешенство. Каждый раз после нескольких глотков вкусного, но явно непростого отвара он проваливался в бесконечный кошмар. В нем он убегал по гулким коридорам от бесполого голоса, что звал его, искушал, издевательски смеялся, уговаривал взять нечто такое, что вознесет на вершину блаженства. Анси бежал, спотыкался и падал, больно отбивая колени и руки. И не понимал, где он и что он. Боль была совершенно реальной. И слезы он размазывал по лицу совершенно настоящие, смешивая их с кровью из рассаженной ладони. И из носа текло, как в жизни. Он старался сопеть потише, забившись в какую-то нишу. Тер колени, ерзал, не зная, как пристроить болящий зад. Все он помнил. Всю Церемонию до мельчайших деталей. Только когда открывал глаза в пестроцветной шелковой комнате, на мягкой постели, эти унизительные картины подергивались дымкой, как будто и не его воспоминанием это было, а пересказанной чужой историей. А потом Анси снова оказывался в той же нише, сжавшейся в комок испуганной мышкой. И слышал шаги. Они приближались вместе с насмешливыми словами: «Аша, малыш, ну что же ты прячешься? Выходи-и-и-и. Я не сделаю тебе ничего плохого! Мы только продолжим с того момента, на котором остановились. Тебе ведь понравилось, признайся, мальчик!» Анси с трудом заставлял себя двигаться, а не скулить бессильно в ожидании конца. Откуда-то он знал, что если они «продолжат» здесь, в пространстве то ли бреда, то ли сна, его ничего не спасет. Он не сможет закрыться от высасывающего холода, сердце просто остановится. Скорость, с которой он уже просто плелся, цепляясь за шершавые стены, была как у улитки. Но он двигался, отдавая этому все силы. Именно сейчас хотелось жить. Пусть в этом проклятом гареме, он вытерпит. Только бы выбраться на воздух, увидеть небо. Не может быть, только не с ним… Хотя еще один злой голосок, поселившийся внутри, рядом с бешено колотящимся сердцем, пел о сотнях таких глупых мальчиков, которые не верили, что с ними может произойти подобное. «Ты сдохнешь, как они, — хохотал он, — и никто не вспомнит, что был такой княжич, который мечтал, ну надо же, просто жить, просто любить и делить тепло, а не боль». — Да где же ты, Странник, помоги мне, пожалуйста. Покажи путь. Я сам выползу уж как-нибудь, — прошептал Анси безнадежно. Бороться с двумя голосами стало невозможно. Тот, что загонял Анси, расписывал все прелести плотских утех такими словами, что его подташнивало. Хорошо, что половину из них он просто не понимал. А внутренний злобился все больше, бился уже в голове, требовал развернуться, отдаться, понять, что в этом и есть теперь смысл его жизни. — Я не хочу, я не смогу так, — прохрипел Анси, оперся о стену и провалился в появившееся ниоткуда отверстие. Он рухнул на пол потайного коридора, чувствительно приложившись плечом, развернулся на спину, быстро отполз, отталкиваясь ногами. Он просто боялся отвести взгляд от проема. И не зря. Тот, кто шел за ним, опоздал на мгновение. Рухнувшая сверху стенка отсекла беглеца от преследователя. И Анси снова очнулся в мягкой постели. Сил не было даже покоситься на свои руки и ноги, убедиться, что болят они не просто так. — Аша, вы проснулись! — довольно вскричал Поул. — Воды, дай мне просто воды, — твердо сказал Анси. Он осторожно опустил веки, опасаясь провалиться обратно в такие материальные видения. Ничего не случилось. Вода освежила и наполнила силами почти как еда. — А теперь крепкого бульона мне. Потом мыться, — тот, кого теперь звали Аша, перекатил голову по подушке и впился взглядом в глаза слуги. Он прочел там то, что ожидал: удивление. И, может быть, капельку уважения? Что ему какие-то слуги, пусть и непростые! Тот момент, когда он увидел безупречно прекрасную маску, искаженную недовольством, останется в памяти навсегда. Прежде чем стена разделила их, пахнуло таким смертным холодом, что Анси осознал — это существо не может быть человеком, даже Владыкой. Пусть и лица их были похожи, как две песчинки в пустыне. *** Пару дней маленький отряд заезжал во все более или менее крупные поселения. Они с независимым видом никуда не торопящихся людей посиживали в тавернах, посещали храмы, заводили разговоры на базарах. Особо ловок в деле выкапывания слухов оказался тихий кряжистый Халед. Крестьянский сын, он почему-то не ушел тогда со своими сгинувшими сослуживцами в храм Плодородия. На вопросы отвечал молчаливым пожатием плеч. Зато на базарах ему цены не было. Все выспросит, с видом знатока покивает, расскажет, как обстоят дела с удоями и урожаями в других местах огромной Империи. Торин валился с ног в снятой на ночь комнатке, вскакивал утром, вносил свой вклад в дело странных поисков, разговаривая с более заносчивой публикой. Пусть это даже был бы староста деревни. Но пугающую мысль о нечеловеческой сути Владыки крутил-вертел так и этак целыми днями. Здесь, в провинциях не таких уж и далеких от столицы, народ на Владыку только что не молился. Это несколько настораживало, как и рассказы людей разного возраста о его невероятно эффектной внешности. А уж когда шамкающий старикашка, греющий кости на лавочке перед храмом Двуликой, излил свои восторги от прекрасного Владыки… — Слушай, Ахад, этот старый пень сказал, что видел в юности Владыку. Издалека, конечно, когда тот на балкон дворца выходил. Интересно, сейчас он показывается простым людям? Стой, я не о том хотел сказать! Это сколько ему лет тогда получается? Точно — бог какой-нибудь помогает, — снова завел разговор о личности правителя Торин. Они снова ночевали на природе. И здесь, на опушке густого леса, о таких вещах говорилось легче, чем в поселениях, густо утыканных храмами. Какая-то мысль скользнула по краю сознания и пропала. Ухватить ее Торин не успел.  — Ахад, а может быть, и в самом деле… Вот смотри, ты ведь заметил, что в Аттерне Двуликую почитают больше всех, да? И что там на площади перед ее храмом с нами произошло, даже Ганс не объяснил. Ты слыхал когда-нибудь про такие штуки со временем? Чтобы люди терялись, а потом появлялись и не помнили ничего? Десятник долил им в походные чаши отвара трав из котелка, выплеснул мутный осадок, повозился, пристраиваясь более привычно, полулежа на боку. Земля здесь ночью остывала гораздо сильнее, чем в теплых степях, пришлось подкладывать еще попону. Мужчина перебирал в памяти множество историй. На свете пожил он подольше этого горячего юнца, да повидал всякого. Частенько сопровождал караваны, бывал и дальше на севере. Столицу только вот впервые посетил, успел напугаться, как мальчишка, потерять половину десятка, репутацию и возможность вернуться домой с честью. Ахад прекрасно понимал, что пока жив — все поправимо. Выполнят это невнятное поручение и тогда… Мужчина мялся и не знал, как спросить аль Хассну, который все одно не был ровней ему, почему он не боится Ганса. Самого его пробрало морозом, как увидел этого прикидывающегося простым бродягой голубоглазого мужика. Не человек это был, чем угодно поклясться готов! От каждого его слова дрожало внутри головы что-то, готовое лопнуть и затопить потусторонним ужасом. Так же было и у храма Двуликой. Видать, действительно есть такие люди, что могут спокойно смотреть в лицо бога, да еще и спорить с ним! Мальчишке он нисколько не завидовал, наоборот. Рад был безмерно, что его минула участь стать благословленным. — Когда я малой был, помню, дядька рассказывал байки разные. Он был странником, ходил-бродил дорогами своего бога. Мне лет восемь было, когда он последний раз завернул в наш поселок. Отец только отмахивался всю жизнь, да говорил, что брат его жив, но далеко. Не о том я. Подслушивал, конечно, кто бы допустил меня до взрослых дел! Может потому и запомнил. У нас тогда пропала жена одного из старейшин. Сначала дите пропало, девочка, может, коты камышовые задрали, может, еще какая беда приключилась, а потом и мать. Я помню, как разъезды по степи шастали, искали. На измену даже не думали, ну, что сбежала с кем. Не принято это у нас. А дядька и рассказал легенду наших южных соседей, которые совсем в пустыне живут. Мол, случилась в стародавние времена похожая история. А надо сказать, что у Всадников, как мы их называем, баб вообще за людей не держат. Что о четырех ногах кобыла, что о двух, не важно. Имущество, только говорить может, что не особо поощряется. И вот та женщина, как все подумали, пошла искать свою пропавшую дочь, тайком, никому не сказав, да и не пустили бы ее. В пустыне опасностей еще больше, чем в степи. Просто от жажды сдохнуть можно, много ли надо слабым существам! Больше их не видели. Но через два года прямо из пустыни пришла девочка, одетая, как парень. Только было ей лет пятнадцать уже, а должно было исполниться пять. Она помнила юрту своего отца, братьев старших, но имя свое забыла. Рассказала, что дорогу найти ей помог добрый дяденька с глазами цвета утреннего неба. Маму он отвел в другое место, сказал, что там ей будет лучше. А сама она двенадцать лет прожила в странном месте. Видно, слов у нее не хватало рассказать, она стала писать палочкой на песке, объясняла такое, что старейшины были в панике. Ибо даже они не знали такой мудрости. Девочку нарекли новым именем — Ан-Амаль. Что значит надежда, на их южном диалекте. Замуж ее никто не взял, боялись, поди. Она стала вроде блаженной предсказательницы. Обычно старики у них этим занимаются, а у нас старухи — ворожат, мирят разругавшихся, у богов всех сразу одобрения спрашивают, советы дают мудрые. А тут девка молодая! Но она и в самом деле принесла надежду на лучшую жизнь для пустынных племен. Они объединились в единый каганат, давали отпор всем желающим добраться до скальной гряды, в которой Всадники стали добывать самоцветы. Были у них, да и сейчас есть свои секреты. Ан-Амаль прожила долгую жизнь, стала вроде советника при каганах. И к бабам у пустынников отношение немножко изменилось. Хоть к пожилым стали прислушиваться, признавать, что могут дельное что сказать. Ахад снова повозился, сел, скрестил ноги, подбросил в почти потухший костер приготовленные бревнышки. — Сколько лет этой легенде? — тихо спросил Торин. — Я не знаю точно. Думаю, что много. Был я в каганате, это жалкие остатки былого. Присоединение к Империи не пошло им на пользу. — А у вас тогда не нашли пропавших? — спросил зачем-то Торин. — Нет. Как в воду канули, говорят на севере, — Ахад усмехнулся, — ну, я пока Сулонг не увидел впервые, не понимал, как можно исчезнуть в воде. Раствориться, как мед, что ли? Ее же всегда мало, воды. — Странная история. Я не знал такого, даже не думал… У нас вроде бы нет таких сказаний. Люди теряются, да, но чтобы так… — Да, аль Хассна, чаще все объясняется просто — воруют, чтобы выкуп взять или продать в рабство, которого у нас нет, как утверждает Владыка, — Ахад зло оскалился. — Знаешь, была еще история такая, когда я первый раз с караваном на юг ходил, лет так десять назад. Городок там такой, Халель, на стыке каганата, нашего княжества и еще одного, крошечного. Базар осенний хороший там, все свозят свое. И из Аттерны как раз являются сборщики налогов да ловцы неосторожных, которые и пропадают навсегда. Так вот один молодой Всадник ходил, распрашивал, не видал ли кто его напарника-побратима. Такой отчаянный дурак, к столичным влез на постоялый двор, пробовал нахрапом взять, обвинить даже. Выкинули его пинками, спасибо не убили. К нам подсел, в таверне. Окосел с одной кружки пенного, не пьют они спиртного совсем, чуть не плакал, все про своего Тео рассказывал, описать пытался. Красивый, говорил. Ну, по мне так они все на одно лицо — темноволосые, темноглазые, скуластые, высокие, но такие не мускулистые, а жилистые, пустыней высушенные и зажаренные. А, еще татуировку показывал на правой лопатке, небольшой силуэт крыла. Сказал, что у Тео такая же с левой стороны. Принято так у них, парные изображения делать, вроде как брачные у нас на плече. Ахад вовремя прикусил язык, а чуть ведь не сравнил того парня с Торином! Надо же, столько лет прошло, казалось, что забыл, а заговорил — и всплыли в памяти больные глаза того Всадника. *** Когда бессловесные младшие слуги вымыли Анси до скрипа, переодели в принесенные Поулом одежды, причесали и подвели глаза, юноша почувствовал себя совсем бодрым. Поманив рукой Поула, который наблюдал за ним прямо-таки с родительской улыбкой на лице, он вспомнил, что все-таки принадлежит к одному из древних родов Империи: — Что дальше? — спросил он надменным голосом. Поул, низко кланяясь, извлек откуда-то — возможно, прямо из воздуха — алый бархатный футляр, раскрыл перед Анси: — Владыка! Сам! Несказанная честь! На кровавого цвета подкладке лежали, дробя солнечный свет на сотни радужных осколков, бриллиантовые серьги с длинными подвесками. Подобные мать Анси надевала на самые важные церемонии, но вместо бриллиантов в них были сапфиры. Анси вспомнил, что такие серьги дарили молодой жене после первой брачной ночи — если она была невинной, конечно. У крестьян и слуг вместо бриллиантов было цветное стекло, у купцов — янтари и цитрины, но форма оставалась неизменной. — Я не буду это носить! — возмущенно вскинул голову княжич. — Это для женщин! Поул, сладко улыбаясь, уже раскладывал на золотом подносе толстую иглу, пузырьки и кусочки белой ткани. — Это великая честь, этре Аша, — приговаривал он. — Все будут завидовать вам. Бриллиантовых серег в гареме нет ни у кого, это знак высшей милости. Даже сам этор Суэль удостоился только рубинов и изумрудов. Если вы позволите дать вам совет, этре, — обязательно, обязательно поблагодарите Владыку! — Я. Не. Буду. Это. Носить. — Анси стукнул по подносу, и все его содержимое разлетелось по узорчатым коврам. Почему-то надеть эти серьги и выйти в них в общие залы было для Анси страшнее, чем пройти Церемонию. Это значило показать всем, что он гордится новым положением, что смирился, что ему это нравится. Что он отказывается от Торина. Поул, укоризненно цокая языком, собрал свои инструменты с пола, отошел к столику у окна: — Я знал, этре, что второй поднос понадобится, — глаза его смотрели ласково, но Анси увидел в них стальной отблеск. Этот слуга был не прост! Анси поежился, приготовился ко второму раунду борьбы за свою честь, но Поул не подошел к нему. Хлопнул в ладоши дважды — и двери раскрылись, впуская двух дюжих молодцев в одежде стражников. Явно делая это не впервые, один из них завел Анси руки за спину так, что новоиспеченный наложник не мог шевельнуться, не испытывая боли, а второй сжал коленями ноги юноши, а руками сдавил виски и челюсть. Анси не мог двигаться, только злобно зыркал глазами и возмущенно сопел. Гнусный слуга тем временем, приговаривая что то успокаивающее, как неразумному зверьку, оттянул мочки ушей Анси и по очереди больно проткнул их иглой, вытерев капельки крови. Серьги заняли положенное место, замки защелкнулись, и стражники отошли в сторону, замерев истуканами. Поул поднес зеркало: — Смотрите, этре Аша, как вы хороши в них! О, наш Владыка знает толк в цветах для своего сада! — Не смей называть меня этим именем, меня зовут княжич Анси аль-аб Фаррах! — взвился Анси, рассвирепев. Тяжелые подвески хлестнули по щекам, мочки ушей отозвались резкой болью. То ли от этого, то ли от чувства обреченности хотелось плакать. Превозмогая боль, Анси подергал серьгу. — Она не снимается, этре Аша, — ласково сказал Поул. — И вам нельзя вспоминать прежнее имя. Простите меня, этре, но я должен доложить о вашем проступке. Вы привыкнете, вы скоро привыкнете, — участливым тоном продолжал он, глядя на княжича. — Вы умный и красивый мальчик, проявите покорность — и скоро станете любимым наложником! — Ты! Слуга! Смеешь указывать мне, что делать! — В Поула по очереди полетели все фрукты с тяжелого золотого блюда, а потом и само блюдо, но ни один снаряд не достиг цели — опытный слуга, привыкший к истерикам новичков, с легкостью уклонился. — Этре Аша, я буду служить вам с верностью и заботой, — ответил Поул, когда блюдо упало, врезавшись в шкафчик. — Но и у меня, и у вас есть общий хозяин, и я предан ему. Вас ждут в Утреннем Зале, этре Аша. *** Утренний Зал был прекрасен. Построенный так, чтобы ласковые лучи восходящего солнца наполняли его теплом и нежным светом, он был полон золота и зелени. Живые цветы росли, казалось, прямо на полу, и Анси удивленно открыл рот — такого у них дома не было, цветы сажали в горшки, да и были они куда скромнее. Спрятанные в густой листве, щебетали птицы в золотых кованых клетках. Решетки на окнах — и те были золотыми, украшенными гроздьями винограда, каждая ягода в которых была драгоценным камнем. Анси впервые осознал, что легенды о богатстве Владыки не преувеличивают, а преуменьшают правду — у сказителей просто не хватало фантазии, чтобы представить все красоты дворца. Наложники тоже, как райские пташки, сидели и лежали на бесчисленных кушетках и диванчиках огромного зала. По одному и группками, они дремали, клевали фрукты и сладости с блюд, болтали и хихикали. Высокий худой парень, похожий на хищную птицу, ловко плел косы темнокожему юноше с пухлыми губами, а на другой кушетке веснушчатый здоровяк — сосед Северянина, не иначе, — массировал спину кому-то из товарищей, отпуская при этом похабные шутки. Анси бы никогда не позволил себе подобного! — Сюда, сюда! — раздался знакомый голос. Этор Суэль призывно махал рукой из укромной ниши, образованной лианами. Поул легонько подтолкнул Анси в спину — «Идите, господин!» — и испарился. В нише, перед вычурным ложем, уже сидели в положенной позе несколько наложников. Из них Анси знал только Северянина, остальные были ему незнакомы. Он поискал глазами приморца, но ни в стайке богато одетых наложников, ни среди четырех мальчишек, одетых поскромнее, не нашел. — Вы как раз вовремя, этре Аша, — льстиво начал этор Суэль, но тут же яростно сверкнул глазами, заметив новое украшение: — О, великолепные серьги, этре! Я рад видеть, что мои уроки не прошли даром и вы понравились господину. — Больше, чем вы, видимо, — съязвил Анси, и тут же понял, что зря — глаза Суэля стали ледяными, а рот искривился в злобной усмешке: — Ну, раз уж вы получили особую милость Владыки, то и ваше обучение должно быть расширенным, чтобы вы могли доставить нашему господину больше удовольствий, чем я. Фаворит протянул руку к серьгам, якобы полюбоваться на подарок, и при этом так дернул Анси за ухо, что мальчик застонал от боли. «Кто, кто меня за язык тянул? — подумал он раздосадованно. — Молчи, дурак! Молчи и притворяйся слабым!» *** Дни потекли, сливаясь с полотном дорог. Маленький отряд кружил, казалось, без цели и без смысла. Пару раз их наняли сопроводить не караван даже, так, несколько подвод из одного поселения в другое. Люди переезжали несколькими родственными семьями. — Странник не попустит, путь будет легким, — без конца бормотала морщинистая старуха. Другая, покрепче, видимо дочь, ворчала, что охрана-то надежнее пустых молитв. Пресловутая охрана честно отработала двухдневный перегон. Ахад в какой-то момент показал Торину на взгорок с высокой травой, где, по его мнению, происходило подозрительное шевеление. — Наверняка парочка начинающих разбойничков там, аль Хассна, — тихо сказал он. Подводы проскрипели мирно, снова потянулись все более густые перелески, переходящие в настоящие заросли. — Почему не напали? — Так нас же больше! Ну и богатство тут невелико, — пожал плечами десятник. Деревня, в которую прибыли переселенцы, была безымянной. Табличка с названием, обязанная быть по регламенту Империи, отсутствовала напрочь. Еще одну странность Торин долго не мог уловить. Две на две недлинных улицы, пересекающиеся крест-накрест, просматривались с небольшого пригорка. Стены из тесаных бревен уже начали возводить. Люди, похожие на муравьев с большого расстояния, работали споро. — Ахад, тут нет храмов, — поразился Торин. Сказал он это недостаточно тихо. Угрюмые крестьяне зыркали исподлобья, но разъяснять что-либо отказывались. Они уже прибыли, получили скромную оплату, но не торопились покидать странное место. Торин внимательно прислушался к себе, почему-то. И понял, что ощущает себя здесь как на лесной стоянке, а не как в любом из человеческих поселений. Может, потому, что это было таким маленьким и только строилось? Он посмотрел на бойко разгружаемые подводы. Все имущество переселенцы тащили в небольшой домишко. Рядом было размечено место для постройки чего-то большого. Заняты были все, даже дети. Только та ворчливая бабка сидела в сторонке, на бревнышке. Разумно, кивнул про себя юноша, нечего мешаться молодым. — Простите мое любопытство, бабушка, а почему вы всем кланом, я смотрю, переехали? От столицы дальше, землю еще разрабатывать надо, — Торин немного нахватался от Халеда словечек. — Так в безбожники подались зятья все мои, — вздохнула бабка. — Говорят, что будем сами жить. И никто нам не указ. — выцветшие глаза смотрели мимо Торина. Он поежился. Хотелось бы, чтоб никто не распоряжался ни его жизнью, ни Анси. Он скрипнул зубами. Старуха поманила его наклониться поближе: — Отец мой говаривал, что если хочешь насмешить богов — расскажи о своих планах, — бесцветные глаза на коричневом от загара, морщинистом лице налились синевой, обдали утренним морозцем и снова стали обычными. Торин почти отпрыгнул и пошел прочь, постоянно оглядываясь. Заметил только, что из холщового мешочка, что бабка прижимала к груди, как младенца, она вытащила фигурку шагающего человека. Юноша со слабой усмешкой покачал головой. Точно же пройдоха! Пройдет везде, просочится, как вода, как песок. Как знать, к лучшему, к худшему ли. *** Анси не знал ничего из того, что преподал наложникам на уроке этор Суэль. Сначала он напомнил им о том, что все они — собственность Владыки, и цель их существования — доставить Господину удовольствие, снять усталость и восстановить его жизненные силы, — «Ведь это так тяжело — держать в своих руках всю Империю!». Анси только поморщился, а вот Северянин, что сидел рядом, злобно бубнил себе что-то под нос. — Вам что-то непонятно, этре Ясмин? — обратился к нему Суэль, натянув на лицо милейшую из улыбок. Северянин передернулся, но промолчал. Наставник продолжил: — А для того, чтобы доставлять господину удовольствие, нужно учиться. Сегодня я покажу вам, как ласкать Царственный Ствол губами и языком. Анси вздрогнул, вспомнив: он лежит на своей кровати, а Торин, спустившись вниз по его телу, делает там что-то такое, от чего в животе становится жарко и трепетно, и хочется войти глубже в горячее и влажное. Член в крошечных трусиках тут же напрягся, пытаясь вырваться. Это что же — этор Суэль сейчас будет делать с ним то же самое? Наставник между тем открыл коробку, стоящую перед ним, и вынул из нее золотой продолговатый предмет: — Это копия Царственного Ствола. Каждому из вас достанется одна такая, и вы будете держать ее на прикроватном столике в спальне. То, чему я буду учить вас здесь, вы будете повторять в своих покоях. Один из мальчишек, одетых более скромно, раздал наложникам золотые дилдо, но не вернулся на место, а присел в положенной позе возле ложа наставника, где к нему присоединился еще один. А потом зрелище стало и вовсе стыдным. Анси краснел и прикрывал пах руками, когда этор Суэль взял золотую копию в рот и начал вытворять такие штуки, о которых юноша и понятия не имел. Да что там — он и члена-то чужого толком до этого не видел — так, стыдливо прикасался к Торину через ткань штанов да несколько раз подглядывал за ним же, когда купались в озере. Но золотая штука была значительно больше, и Анси даже вздрогнул, представив, что это побывало в его заднице. Да как оно поместилось-то? — Этре Ясмин, — отвлек его от воспоминаний голос наставника, — покажите нам, как вы усвоили урок. — Ничего я тебе показывать не буду, извращенец! — прошипел Северянин. — Это позор для воина. Сам соси. — Для воина, может быть, и позор, этре Ясмин. — Улыбка на лице Суэля становилась все шире и злее. — Но вы не воин, вы наложник Владыки, инструмент для удовольствия. Северянин вихрем ринулся к ложу наставника, но не добежал — из лиан как по волшебству выступили стражники, скрутили бунтаря, поставили на колени. Правый вопрошающе глянул на Суэля, тот коротко мотнул головой — пусть останется здесь. Один из стражников достал уже знакомые браслеты, сковал парню руки за спиной, и все трое снова растворились в тени лиан. — Кажется мне, что этор Феб был не прав, когда отодвинул срок вашего наказания, этре Ясмин, — неодобрительно покачал головой этор Суэль. Ему очевидно доставляло удовольствие произносить новое имя Северянина. — Но сегодня вы получите его. А после — еще и наказание за неповиновение наставнику. А сейчас — продолжим. Этре Амизи, покажите нам, что вы усвоили. Тоненький белокурый юноша поднялся с места и без стеснения поднес дилдо к губам. Ему, конечно, не хватало умения, но этор Суэль был вполне доволен его старательностью и даже ласково потрепал светлые кудряшки. Затем двое наложников, что сидели перед ложем, скинули с себя одежды, и этор Суэль объявил, что сейчас будет показано то же самое, что делал он с копией Царственного Жезла, но в исполнении Рожденных в Цветнике — так сказать, вживую. Анси наблюдал за действом, думая о своем, но вдруг его пронзила мысль: а ведь делать это будет он, для владыки! Не ему будут доставлять удовольствие ртом, а он! Анси даже забыл, как дышать, когда представил себя на коленях перед существом в маске. Он покраснел до корней волос и прикрыл глаза. — На сегодня достаточно, — услышал он голос наставника. — Этор Феб, можете забрать этре Ашу и этре Ясмина для наказания. *** Торин предложил встать на ночевку неподалеку от того безымянного поселения. Отъехали они не так чтобы далеко, смеркаться начинало все раньше, близилась осень. Бабка эта все изменила, протащив фигурку Странника. Но вообще было о чем подумать. Торин беззастенчиво свалил всю работу по подготовке стоянки на отряд. Обычно он не чурался и сушняка собрать, и жирную лесную птицу подстрелить на ужин. Но тут отлынивал, бродя по дороге туда-сюда. Ахад кидал на него косые взгляды, но не спрашивал ни о чем. Торин в задумчивости прошелся, хмуро посмотрел на пустую дорогу, которая была просто двумя колеями, между которыми росла трава. Подумал вдруг, что здесь везде был лес. Как люди пробивали себе путь? Ему, рожденному на границе степей, было сложно представить раньше такое количество деревьев. Это ведь каждое необходимо свалить! Он с уважением посмотрел на проложенный путь. Потом из этих бревен можно строить, конечно, но надо еще дотащить до нужного места. Торин покачал головой. Голова эта уже была готова лопнуть от мыслей. С одной стороны размышления о том, как живут люди здесь, изрядно севернее столицы, отвлекали от беспокойства за Анси. Оно, это беспокойство, все равно жило в нем. И в сердце, и в голове, как тихий зуд от укуса насекомого — чесалось и ныло. Привычным уже усилием воли юноша загнал тоску поглубже. Он прислушался к окружающему пространству и к себе. Пусто. Это было так необычно! Как он не обратил внимания раньше? Просто за разговорами он не почувствовал отсутствия чьего-то наблюдающего и любопытного взгляда. Или давления? Неужто и в самом деле боги не дотягиваются туда, где нет их храмов? А как же вера? Что значит здание, если какая-то бабка может привезти с собой статуэтку Странника и перевернуть все планы своей родни на безбожное существование? «Ну и что дальше, Ганс? Видишь, есть те, кто без тебя просто никак. А есть такие, что готовы жить сами, не полагаясь на богов» — Торин говорил мысленно сам с собой, даже не предполагая и не ожидая ответа. Просто хотел упорядочить собственные наблюдения. Если бы он видел себя со стороны, удивился бы, как и Ахад. Тот поглядывал на парня, вперившегося застывшим взглядом в никуда, и заметил, как глаза его посветлели. Десятник предпочел отвернуться. Ему показалось, что нехорошо подглядывать за чем-то гораздо более интимным, чем секс. «Мне-то как раз не важно наличие храма, малыш. Но кое-кому это просто необходимо. Только я не пойму кому больше — Живе или ее служителям. Раньше она не была такой», — услышал Торин внутри своей головы. — Ты? — вскрикнул он вслух. «Да что ты орешь? Я не глухой», — проворчал Странник. — «Двигайтесь дальше на север, к Загребью. И продолжайте расспросы. Вы уже здорово мне помогли» — сказал он. То ли подольстился к простым смертным, то ли поиздевался… Легко сказать — двигайтесь! Во-первых, вся команда наемников устала. Не столько физически, сколько душевно, что ли. Обычных стражников, вроде Жангира с Самиром, оставивших дома семьи с детьми, волновало только возвращение. Да и холостой Халед переживал за урожай родительского фруктового сада. Кто поможет с уборкой, если не он? Божьи просьбы игнорировать все боялись, конечно. Но простые человеческие потребности никуда не делись. Они рысили не спеша, покачиваясь в седлах. Дорога вывела на внезапный простор — лес поредел, распадаясь на небольшие рощицы. Дикие и возделанные поля чередовались, рассеченные небольшими холмами и быстрыми речушками между ними. Халед с одобрением цокал языком на какую-то группу домишек, окруженную деревьями. Издалека все это смотрелось очень живописно, как и пасущаяся скотина на склоне холма. — А неплохо здесь! Травы вон какие! Коровы упитанные, и яблок много будет, — с печалью вздохнул он. Самир немедленно возразил, принялся нахваливать своих поджарых коровенок. Сельскохозяйственный спор отвлек наемников. Даже Бален с Маленом подключились, хотя они только подначивали. Чувствовалось, что парней интересует совсем другая жизненная стезя. — Ахад, ты тоже хочешь домой? Тебя там ждут? — полюбопытствовал Торин. — Как сказать… — Ахад подергал себя за ус. — Жена меня устала ждать, я думаю. Да и не до того ей. Внуки уж пошли. — Ты женат? — изумлению Торина не было предела. Хотя, судя по всему, Ахад был никуда не годным семьянином. Разве что деньгами обеспечивал… — Так родители нашли хорошую девушку. Принято так, ты чего, аль Хассна? Как с неба рухнул! Тебе мать не сватала никого что ли? Или у знатных свои причуды? — Да нет, сватают, как без того, — немного смутился Торин, — но я же не старший, слава Отцу всего сущего. На старших обычно возлагают надежды. Они наследуют титул, им и детей надо заводить, чтобы дальше его передать. Матери я сказал, она благословила нас с Анси на воинский союз. А вот князю не успел. Эта история с заложниками все испортила. — В нашем княжестве это возможно? Я думал только у Всадников Пустыни напарники связывают себя узами в храмах, — подивился Ахад. — Нам бы разрешили, — пожал плечами Торин, — а, что теперь говорить. — Да, парень, попали вы в жернова судьбы, — сочувственно хмыкнул десятник. — Постой-ка, что еще за выражение? — Аль Хассна, ты меня все больше удивляешь. Тебе сколько лет? У мамки под юбкой что ли жил? Или под крылом князевым так сытно, что не вспоминал богов? Да-а-а, ну и молодежь пошла, — принялся глумиться Ахад, расхохотался, увидев насупленного Торина. — Тихет — бог случая или судьбы, ты что, забыл? Походил бы с мое с караванами, весь пантеон на зубок знал бы! Как вспомню то ущелье в Кариши, так волосы дыбом встают. Ведь все знали, что есть нормальная дорога, но как слепые кутята свернули на старую. Чуть всех ребят не положили дикие барсы. Их расплодилось столько, что на людей нападать стали, жрать нечего, что ли? А все почему? — Ахад приосанился, увидев, что Бален с Маленом тоже прислушиваются. — Все потому случилось, что один дурак из купцов проигрался в кости, напился да в храм всех богов пошел. У них там в Кариши тоже так строят. Так вот, этот глупец имел наглость претензии свои высказать. Прямо в храме! Знал бы, придушил сам заранее! Я там пока меж камней прятался, да отстреливал зверье это, всем помолиться успел. И Матоше, чтоб значит за детьми присмотрела и за урожаями, если уж не вернусь, и Отцу, за меткость и чтоб стрелы не кончились, и Страннику, чтоб отвел кошек диких на другой путь. Да я камням и веткам, как в седой древности делали, поклониться готов был. А уж Тихету за удачу наобещал всякого, — Ахад внезапно покраснел так густо, что внимательные слушатели заметили. — И что такого ты поставил на кон? — невинно округлив глаза спросил Бален. — Не твое дело, щенок, — беззлобно огрызнулся десятник. — Ахад, а Двуликой ты молился тогда? Жизни себе, смерти врагам просил? — пробормотал Торин себе под нос. Вопрос, что десятник мог пообещать богу удачи, его заинтересовал. Мысль о том, что это стоит осмысления мелькнула и пропала. Но вот богиня, по воле которой они, кажется, попали в серьезный переплет, волновала его гораздо больше. Ахад молчал, хмурился, припоминая то давнее происшествие. — Я не помню, Торин. Правда, не помню. В такой момент, знаешь, столько всего постороннего в голову лезет, потом удивляешься. Когда успел-то? Детей вспомнил, а жену нет. А вот одна подавальщица из придорожного трактира как живая перед глазами встала. Аж до слез жаль было, что не успел повалять ее на сеновале! Гнали как ненормальные, вот и загнали сами себя в ловушку, — Ахад ухмылялся, недоуменно покачивая головой. Очередной городок замаячил на холме. — Вот там и наверстаешь, десятник. Поди, трактиров в городе полно, — приподнявшись на стременах, Бален обозрел окрестности. Но поселение, как будто издеваясь, не приближалось очень долго. Холмистая местность играла в свои игры, дразня близким отдыхом. Они ныряли вниз, форсировали очередной ручей, вновь взбирались на холм, а городские стены становились лишь чуть-чуть ярче, выпуклее. — Лучше бы вон туда свернули, попросились на ночлег у крестьян, — проворчал обессиленный Самир. — Да там Тихет надвое сказал, добрались бы мы к вечеру до сеновала, — так же недовольно отвечал Жангир, — холмы эти проклятые. То ли дело в степи — ровненько, как на столе, и все понятно! Перед городскими воротами они нагнали короткую цепочку божьих странников. Пятеро пропыленных, потрепанных мужичков самого затрапезного вида тащились, вцепившись в веревку. Возглавлял процессию благообразный дядька с коротким посохом в руке. Торин подумал, что если их всех хорошенечко отмыть, то выглядеть они станут еще хуже. Двое были какие-то скособоченные, один со страшными, затянутыми бельмами глазами. Тот, кто брел первым, чью тощую талию перепоясывала веревка, со второго взгляда казался моложе. Это пыль припорошила сединой волосы с бородой. Так называемая стража — два расхлябанных пузана — принялась привычно требовать плату за вход. Торин заплатил весьма скромную сумму по столичным меркам. Оглянулся на убогих и заметил, что их не пропускают. Ведущий униженно кланялся, но стража, видимо, решила повысить себе настроение за их счет. До юноши донеслись скабрезные шуточки про нижних и верхних. А потом последовало предложение расплатиться натурой. — Сколько должны эти странники, любезный? — надменно задрав подбородок, поинтересовался юноша. — По две медьки с носа, — тут же сориентировался один из ленивых толстяков. — Да вы охренели совсем! — возмутился ведущий, — всегда было по одной! Торин спешился, всунул в потную ладонь десять медек, внимательно вгляделся в маленькие хитрые глазки стражника. Хотел было брякнуть про то, что пути ему не будет, но сдержался. — Проходите, — буркнул он убогим, — где приют Странника знаете? — Конечно знаем. Не первый раз тут, — прикидывающийся немощным стариком широко улыбнулся, блеснув молодыми, крепкими зубами, — спасибо, малыш, сочтемся. И связка странничков двинулась куда-то вправо, оставив Торина стоять в полной растерянности и хлопать ртом. — Аль Хассна, не отставай! Все уже с ног валятся, включая лошадей. Жрать хочу невыносимо, — крикнул Ахад. Торин помотал головой, но мысли и совершенно дикие предположения не захотели укладываться в стройную картину. Таверна, в которой они остановились, не отличалась от виденных ранее ничем. Простейший двухэтажный дом с комнатами для ночлега наверху и общим залом внизу. Разве что в предлагаемых блюдах было больше разнообразных пирогов. Открытых, закрытых, со сладкой ягодой, с мясом, с рыбой, с овощами. — Красавица, подскажи-ка нездешним как это едят? — Ахад бесцеремонно ухватил за пышный рукав пробегающую подавальщицу. Им уже сгрузили на стол гору печива прямоугольной формы. За соседними столами употребляли по-разному. Кто кусал, широко разевая рот, кто снимал верхнюю корочку и выскребал начинку ложкой. — Это все можно есть просто руками, — хихикнула пухленькая девушка, — только осторожно со сладкими, — она указала пальцем на горку пирожков поменьше, — могут брызнуть, больно ягода сочная уродилась в этом годе! — А в кружках что такое? — подозрительно принюхиваясь к темному напитку почти без пены, спросил Халед. — Это квас. Почти не хмельной. У нас же тут все из зерна, господа хорошие. Пейте, вкусно! — с жаром уверила падавальщица и помчалась дальше. Конечно же, ягодным соком испачкались все. Торин, совершенно разомлев от сытости и уютного тепла, лениво прихлебывал игристый квас, от которого забавно щекотало в носу, и вспоминал Анси. Опять. Подумал сначала, что он бы эти «сладкие» пирожки назвал бы кислыми. Меда явно пожалели. Тут же в воображении всплыла картинка: Анси берет с расписного блюда вываренные в меду дольки, кладет в рот, облизывает пальцы… Он, Торин, тянется к княжичу, чтобы снять с губы прозрачную, тягучую каплю. И поцеловать заодно, разделяя вкус лакомства на двоих. В паху сладко заломило, и Торин осознал, что на самом деле Анси никогда не смотрел так томно и расчетливо, как опытный наложник. И не было такого эпизода в их отношениях, больше похожих на детскую дружбу. Но он бы не отказался и в реальности ни от взглядов его, ни от поцелуев, ни от более существенных ласк. А в данный момент хотелось только спрятаться от всех и отдаться хотя бы фантазиям. — Ахад, пойду я, сил нет, засыпаю. За комнаты же заплачено? — Иди, наша последняя по коридору, — кивнул десятник. Сам он провожал глазами подавальщицу, снующую по залу меж столами. Поднимался по лестнице Торин уже в сопровождении какой-то девицы. — Ты не пожалеешь, миленький, — влажно шептала она в ухо, — я и денег с тебя не возьму. Такой красавчик, — она попыталась уцепиться за руку, но Торин дернулся так, что пошатнулись перила. — Отстань. Не нужна ты мне. Да отстань! — он говорил отрывисто и почти побежал. Но тело, теплое, живое, невыдуманное тело… согревало? И он в полном смятении захлопнул дверь перед носом разочарованной девицы. Он что, захотел эту продажную девку? Да нет, не может быть. Осталось запереться и воспользоваться редким моментом уединения. Запуская руку в штаны, Торин успел подивиться тому, что привык уже быть всегда в компании. Мысль о том, что Анси там, во дворце Владыки, так же окружен чужими людьми, он старательно гнал прочь. Как и о том, что могут делать с ним эти люди. *** Стоять на коленях, казалось бы, не трудно. Стоять на коленях, когда твои руки связаны за спиной — труднее. Еще труднее стоять на коленях, когда твоя шея жестко зажата в конструкции из ошейника и железной палки, закрепленной так, что ты не можешь ни присесть на пятки, ни вытянуться вверх, ни еще как-то поменять позу. Анси стоял так уже третий час и почти не чувствовал ног. Рядом в такой же позе получал наказание северянин, уже вволю наругавшийся, наоравшийся проклятий и спевший около дюжины боевых песен. Где-то на втором часу запас его бранных слов кончился и он, скосив глаза, обратился к Анси: — Эй, парень, я Эрхарт из Клеттасонуров, что правят Северным Эйлом, а ты кто и откуда? Анси помолчал, раздумывая, стоит ли ввязываться в небезопасный разговор: — Я Анси аль-аб Фаррах. Из Левии. Это раньше называлось Южные Пределы. Я младший княжич. Был… — Ансиии? — Эрхарт неверяще смотрел на соседа, потешно кося глазами и вывернув голову, насколько позволял ошейник. — Что, правда? У нас так нельзя называть никого. Это священное имя носил покровитель наших земель. Слуушай, — северянин безуспешно пытался извернуться так, чтобы видеть Анси, — а это, наверное, знак! Я должен быть рядом с тобой! — Ты должен забыть это имя, — резко ответил Анси. — Я теперь Аша, а ты — Ясмин. По крайней мере тогда, когда мы не уверены, что нас никто не слышит. — Я не Ясмин, пусть этот евражкин сын хоть каждый день меня палкой бьет! — северянин явно не собирался привыкать к новой жизни. — И что ты — хочешь так и сдохнуть здесь Эрхартом? — вся злость и отчаяние последних дней вырвались наружу, прямо на неуемного северянина. — Или таки желаешь выбраться отсюда, проявив немного показного смирения? Придержи язык, Эрхарт Клеттасонур, притворись покорным и слушай, запоминай, что творится вокруг! Эрхарт восхищенно косился на золотоволосого красавчика, которого в первую встречу записал в слабаки. Нет, этот парень не так прост, и Покровитель дал Эрхарту слишком явный знак, чтобы его игнорировать! Видать, не врали слуги в малиновых куртках, когда шептались о том, что этот мальчишка сам сошел с мерзкого белого ложа! Эрхарт не поверил — слишком хорошо он помнил, как холодные щупальца проникли внутрь и, казалось, обвили сердце. То, что делал Владыка с его задницей, было постыдным и позорным, болезненным, но не страшным. А вот когда Эрхарта пронизил этот могильный холодный ужас, какого он не испытывал и зимой на ледниках — вот тогда он струхнул по-настоящему. Захотелось вырваться и бежать, спрятаться от того, чему и названия не было, и скулить, как раненый волк. Но тело не подчинялось, покорное этому не-человеку. А потом Эрхарт потерял сознание. А этот парень выдержал. — Слушай, Анси, а как ты смог, ну… тогда… сам спуститься? — было неудобно спрашивать, но и не спросить Эрхарт не мог. — Я вообще думал, что у меня сердце замерзнет. — Я не впустил это холодное. — Как не впустил? Разве можно было не впустить? — Можно. Анси отвечал односложно — жизнь в родном доме научила его, что уши на стенах иногда растут гроздьями. Не хотелось выдавать секреты и тайны, не будучи уверенным в том, что за ними не следят. Да и северянин этот… нарывается. А в теле от неудобной позы болит каждая мышца, и когда уже кончится это наказание! — Домой после такого позора мне можно не показываться, — продолжал вещать неугомонный северянин. — У нас кто под мужчину лег– того только шкуры дубить возьмут, на самую грязную работу. Когда сбегу отсюда, придется здесь в наемники идти или где в других краях работу искать. Анси, а ты что будешь делать, когда сбежишь? — Торина искать, — механически ответил Анси, думая о своем. — Мы с ним хотели союз заключить, но не успели. Глаза Эрхарта стали почти круглыми: — Союз? Это что — жениться что ли?  — Да. Мы любим друг друга. Северянин замолчал, явно обдумывая услышанное. На его родине даже шутки о том, что двое мужчин могут спать друг с другом, были неприемлемы, а тут человек, которым он почти уже восхищался, открыто говорит о том, что любит другого парня! Чертовы южные извращенцы! Эрхарт даже не знал, как на это реагировать. Анси тоже молчал, но по другой причине. Он вспоминал придворные уроки выживания и слова Торина. Нужно было всеми силами избегать конфликтов и быть незаметным, чтобы понять расстановку сил во дворце Владыки и в гареме. Но как это сделать, если на нем теперь бриллиантовые серьги, как знак особого благоволения Владыки? Носить их — все равно что носить на груди табличку «Я пришел забрать ваши привилегии». И этот северянин еще… Иметь верного друга в гареме — это, конечно, прекрасно, но он же на каждом шагу спотыкается о свою собственную гордость! И собирает все возможные наказания, даже если всего лишь идет от собственных комнат до Утреннего Зала. — Слушай меня, Эрхарт из Клеттасонуров. Если ты хочешь отсюда выбраться — притворись незаметным и смирным, пока я не придумаю, как нам сбежать. И помни про уши на стенах! — Анси постарался сказать это важным и грозным тоном, как полагается тому, кто носил имя покровителя Северного Эйла. Эрхарт попытался кивнуть, но из-за ошейника не получилось. *** За стеной, в маленькой тайной комнатке, куда выходила подслушивающая труба, этор Феб встал с кресла и размял затекшие конечности: «Ну что ж, все идет даже лучше и быстрее, чем я рассчитывал».