Куда шаги твои направит Странник

Молчаливые слуги освободили Анси от оков и даже поддержали, не дали повалиться на пол. Болезненно скулить и шипеть он и сам мог. И скулил, потому что огненные шипы, такое впечатление, готовы были разорвать все мышцы, особенно правое бедро. — Тащите его сюда, да, а ты, Кайс, останься. Массаж такому ценному наложнику не повредит. И не зыркай на меня так. Все вон. А ты приступай, приступай. Да аккуратнее, дубина, или я самого тебя на пару часов поставлю в ту же позу. Положенное наказание он принял, все понял, а портить имущество — это расточительно. Вы ведь усвоили урок, этре Аша? Что Феб обращается уже к нему, Анси сообразил. Промычал невнятно. Но все-таки собрал волю в кулак и прошипел: — Да, этор Феб. И снова растянулся на твердой кушетке. Молчащий слуга, немой что ли, проминал его тело, щедро сдабривая маслом. Он как раз добрался до многострадального бедра. Анси прикусил костяшки пальцев, чтобы не заорать. Нет, тот банщик был определенно лучше. Вызнать имя, похвалить, выпросить к себе в эти иблисовы особые покои. Там места хватит для штата слуг такой величины, что и в отцовском доме не было. — Кайс, оставь нас, — раздался голос Феба над головой. Анси вздрогнул и понял, что успел расслабиться и чуть не скользнул в тяжелую дрёму. Он неловко подгреб руками, сел, натянул простыню на плечи. Почему-то стало зябко. — Выпейте сладкого, — кивнул Феб на столик, услужливо подвинутый поближе. Он был густо уставлен кувшинами, блюдами с фруктами и яркими, незнакомыми с виду яствами. — Благодарю за науку, этор Феб, — почти искренне выдохнул Анси после того, как залпом осушил бокал напитка. Глаз он почти не поднимал, но сквозь ресницы посматривал. — Вот и умница. Так и держитесь, этре Аша, — довольно покивал евнух, — Владыка особо отметил вас, я посмотрю. Вы кушайте-кушайте, подкрепитесь. Вас проводят в покои, там уж слуги позаботятся о вашем теле со всем тщанием. — Спасибо, этор Феб. А можно мне в личное услужение того массажиста, который первый раз мне так замечательно помог? — Анси благовоспитанно изобразил легкую улыбку, отметил еще раз одобрение на лице евнуха. Немного помялся для приличия, но спросил: — Этре Ясмин… Он будет в порядке? Я помню про двойное наказание. — Ничего страшного, переживет. Может, поумнеет, — жестко усмехнулся Феб, — я распоряжусь, чтобы он обитал неподалеку от вас, этре. Вы отрезвляюще действуете на этого дикаря. Анси пометался внутренне еще немного. Но вопрос жег его, вертелся на языке и казался важным. Евнух их наверняка подслушивал, и намекнул на это вполне открыто, но даже помогает. Зачем — вот загадка, но это после. — Этор Феб, с нами был третий наложник, тогда, на Церемонии. Что с ним, могу я узнать? — и затаил дыхание, предчувствуя нехорошее. — Он умер, — сухо ответил евнух. Как ни готовился Анси, все равно эти равнодушные слова ударили под дых. Он слепо нашарил кувшин на столике, хлебнул прямо из узкого горлышка густой и сладкий сок. Тот немного растворил заледеневший ком в горле. — Это именно потому что… — начал он, но был прерван резким взмахом руки Феба. — Обуйтесь, этре Аша. Смотрите, для вас специально изготовили обувь с уплотнением под правой пяткой. Это, пожалуй, ценнее украшений, не правда ли? Когда ты можешь ходить и не хромать! — воскликнул Феб с таким энтузиазмом, что Анси застыл с округлившимися глазами. Но, правильно поняв кивок на маленькую дверцу, обулся в действительно на диво удобные сандалии, натянул короткую безрукавку и, уже достаточно умело — многослойную юбку. Комнатенка оказалась крошечной, как шкатулка, обитая изнутри темным узорчатым шелком. Мебели в ней не было вовсе, как и окон. Только толстый ковер и гора ярких подушечек. Анси подумал, что здесь все подчинено правилам Феба, не нынешнего, а прошлого, скорее всего. Как знать, может, это напоминает ему родной дом? Бывший княжич не собирался ковырять чужие болячки. Со своими бы разобраться. — Садитесь. Прямо на пол, вот так, подушку под локоть… — У нас тоже так принято, — не удержался Анси и прикусил щеку изнутри. Феб тщательно запер дверь, зачем-то провел рукой по одной стене, присел рядом. — Я даже здесь не уверен в полной безопасности, этре Аша. Тот мальчик умер на ложе Владыки. Он просто перестал дышать. Такое случается время от времени даже с теми наложниками, что неоднократно бывали с Владыкой, — евнух внимательно смотрел на Анси, как дотошный учитель на своего лучшего ученика. С надеждой на правильный вопрос, который наполовину является ответом. — Значит про восполнение жизненных сил — это была не фигура речи? И он может убить просто для продления своего существования? Или цель не одна? — зачастил Анси. — Да на все вопросы, — тихо сказал евнух, склонился поближе, — я не знаю всего, на самом деле. Наложники стали умирать чаще. Жрецов стало слишком много во дворце. И они присматриваются к тем, кто крепче физически, хотя бы с виду. Их к Владыке и отправляют. — Подождите, он разве не сам выбирает? Он же Владыка все-таки, — Анси даже растерялся. «При чем тут жрецы?» — подумал он и тут же вспомнил свой сон. И свою уверенность в том, что то существо не было человеком. Но кто тогда Владыка? Анси тряхнул головой. — Иногда сам зовет тех, кто запомнился, видимо. Но иногда… Знаешь, малыш, боюсь я за твою задницу, — Феб невесело хмыкнул. И вдруг сунулся вплотную, подтянул за полы безрукавки к самому лицу, засверкал глазами, жадно высматривая ответ. — Как, скажи, как ты закрылся от него? Как отсек холод? Сам? Может боги благоволят тебе? — Я… я… я не знаю, вы что? Отпустите, дайте подумать, — Анси перепугался, почти как в тех бесконечных коридорах. Но евнух его и в самом деле выпустил, обмяк после вспышки гнева, отвернулся. — Я не пытался, я не пробовал вспомнить это, простите, этор Феб. Слишком тошно. Зачем вам? Вы хотите, чтобы я не закрывался? Чтобы отдал жизнь этому вашему чудовищу? Да? — Анси осторожно опустился спиной на ковер, вытянулся, ощущая мгновенное, а от того еще более острое удовольствие. Просто распрямиться, просто лечь, просто почувствовать свое тело, молодое, живое и жаждущее продлить этот миг в бесконечность. — Нет, мальчик. Такая жертва мне не нужна. И все же подумай, вспомни, это важно, — настойчиво продолжал Феб, — о чем, о ком ты думал, или, может, молился? Анси нахмурился. Совершенно не хотелось погружаться в это снова. Показалось даже, что пониже спины опять все болит. Но он попробовал. Этот евнух вызывал доверие, которого он вряд ли заслуживал, но… Снова эти слепяще-белые простыни, шелк скользит под коленями, горячие руки, чужие глаза, обжигающая боль. И холод. — Сначала я просто дышал, чтобы не думать, а потом., а потом… — Анси смотрел в потолок остекленевшими глазами и не видел, как напряженно ждет ответа Феб. — Я просто как будто руками отталкивал холод. Проклятье, как сказать-то! Нет, не так было, я представил, что мне в лицо дует холодный ветер, а я отталкиваю его ладонями. А потом появился Торин, точно! Как я мог забыть! Он меня обнял со спины и тоже отталкивал ветер, — Анси сел, глаза его возбужденно сверкали, — мы делали руками вот так! И он как будто погладил воздух перед собой, описывая двойную петлю. — Но это же знак бесконечного пути, Анси, откуда ты его знаешь? — Феб был так потрясен, что забыл и новое имя наложника, и вежливое обращение. — Я? Не знаю, — растерялся Анси. И подумал, что он не видел лица любимого. Да, это был он, несомненно, запах и это родное тепло, но… Этих сомнений накопилось уже столько, что захотелось свернуться в клубок, забиться подальше от всех и ни о чем не думать. Хоть несколько часов! *** Торин подскочил на рассвете, хотя выспался дурно. Сквозь сон он слышал басовитое воркование Ахада, кокетливые смешочки девицы. Парень даже подсмотрел немного сквозь ресницы, как десятник деловито разложил эту, не понял только — подавальщицу или ту, которая к нему клеилась. Ритмичное шлепанье плоти о плоть, белые ляжки, скрещенные на смуглой спине, постанывания — все это завело. Но не до такой степени, чтобы опять подрочить. И, снова соскальзывая в сон, Торин успел подумать, что Ахад отдавался Хасану со страстью гораздо большей, чем брал эту девку, вот ведь странность. Слава богам за то, что не принесли никаких особых снов. Хватило и мокрых, как со смущением обнаружил Торин поутру. И помчался просить нагреть воды, не считать же нормальным омовением вчерашние обливания по пояс перед коновязью. Зато познакомился с местной мыльней, которая пустовала в эту раннюю рань. Мылись тут в деревянных бочках или корытах, выдолбленных из стволов деревьев. Как тут всем пользоваться неспешно рассказывал крепкий старикан. Помог долить кипятка, похоже, постоянно доходящего на огромной плите, выдал плошку скользкой массы, вкусно пахнущей травами, и жесткий пучок сушеных водорослей, назвав это мочалом. — Ты, парень, если сомлеешь — кричи, мол, дядько Грид, вытащи меня из бочки, — посмеиваясь в усы, напутствовал местный вариант банщика, и удалился. Горячая вода расслабила так, что Торин чуть было не отрубился. Звать на помощь никого не стал, вспомнил, что он тут вообще-то собирался отдраить себя на все возможные дни вперед. Мочало в воде разбухло, помягчело, водить им по телу было приятно так, что невольно вспомнился сегодняшний, откровенный и горячий сон. Анси, конечно же там был Анси. Ярко, обрывисто, как растерянные воспоминания старика, перебирающего чётки прошлого… Но видения были такими телесными, что ли. Торин прижал мокрое мочало к плечу, теплые струйки скользнули по груди вниз, коснувшись соска. Как будто Анси провел по груди нежными тонкими пальцами. Торин зажмурился, провел мочалом еще раз. Вспомнил, каким теплом веяло от Анси, когда они прижимались друг к другу в маленьком тесном коридоре, прячась от разозленного учителя танцев, и как Анси дышал и чуть слышно фыркал от смеха прямо в расстегнутый ворот воинской рубахи. Там же Торин в первый раз поцеловал младшего княжича. Сначала робко, боясь, что чувства не взаимны, а потом, когда княжич сам потянулся навстречу и неумело ткнулся в губы Торина своими, — открывая языком сочные губы и проникая в жаркий рот. Торин опустил руку в воду и сжал уже возбужденный член. Вспомнил Анси таким, каким он был в последнюю ночь дома. Почувствовал его терпко-медовый вкус на своих губах, а потом представил, как переворачивает его на живот, гладит нежные, словно кожица персика, ягодицы, чуть разводит их в стороны, чтобы увидеть сокровенное — и кончил. «Хватит мечтать! — отругал себя. — Делай что-нибудь, чтобы добраться до Анси, а то так и будешь дрочить на воспоминания!». Торин облился прохладной водой, с интересом посмотрел, как мутноватые ручейки сбегают по наклонному полу в угол, исчезают в небольшом отверстии, глухо булькают где-то внизу. В голову, посвежевшую после добротного омовения, полезли дельные мысли. Проходя в трапезную, Торин уже знал, что сейчас же пойдет по всем храмам. Начнет со Странника — свербело поговорить с тем, кто привел убогих — а на десерт оставит Живу Двуликую. От столицы они далеко. А значит, жрецы здесь должны быть другими, не такими озабоченными местом в их, жреческой, иерархии. *** К третьему уроку Анси понял, как следует поступать, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Он перестал думать о золотом предмете как о части человеческого тела. «Просто делай что тебе приказали. Подумаешь — облизать толстую палку!». Это помогало ему самому, но совершенно не устраивало этора Суэля, который добивался от Анси полной самоотдачи в этом нелегком искусстве. Сегодня, на его счастье, Суэль не долго обращал на него внимание, наскоро приказав показать то, чему учил на прошлом уроке, а затем переключившись на Северянина, который появился в Утреннем Зале впервые после наказания. — Глубже, берите глубже, этре Ясмин, — с каким-то извращенным наслаждением этор Суэль пропихивал золотой член в самое горло Северянина, в то время, как один из стражников держал того за волосы. Скованный в положенной позе и удерживаемый вторым стражем, похотливо прижавшимся пахом к обнаженному плечу юного наложника, Эрхарт мог только сверкать глазами, давиться и рычать. Суэль же, сладко улыбаясь, нажимал на его кадык: — Горло должно быть прямым, иначе у вас ничего не получится, — он нажимал сильнее, и наложник кашлял, задыхаясь и давясь собственной слюной, а этор Суэль все с той же сладкой улыбкой, переходящей в оскал, убеждал его в том, что он недостаточно старается. — Оставь его, — раздался холодный голос, и стражники вытянулись, отдавая честь Владыке, а этор Суэль грациозно упал в положенную позу. — Владыка, Владыка почтил нас, — тихие шепоты разбежались по Утреннему Залу. Владыка, сияя невыносимой красотой, пронесся — Анси на секунду показалось, что ноги его не касались земли — между Анси и зашедшимся в кашле Эрхартом к Суэлю, потрепал того по щеке, запустил пальцы в густые локоны. Суэль прикрыл глаза в экстазе от внезапной ласки. «Да он действительно влюблен во Владыку по уши», — отметил Анси и тут же решил, что с Суэлем нужно быть вдвойне, втройне осторожным. — Как идет обучение моих цветов? — странные нечеловеческие глаза пробежались по лицам наложников, не смеющих встретиться взглядом с господином. — Так ли они хороши, как был хорош ты? — Этре Амизи очень хорош, мой господин, — перешел на деловой тон этор Суэль. — Он доставит Вам немало сладких минут, если Вы соизволите дать мне еще немного времени. Что до этре Ясмина — боюсь, что его рот не годится для изысканных удовольствий, но когда мой господин захочет чего-то… более грубого, то этре Ясмин вполне подойдет для этого. Если его связать надлежащим образом, как норовистого жеребца. Северянин обжег наставника яростным взглядом и уже открыл было рот для ответа, но Анси успел прошептать ему одними губами: «Молчи, дурак!» — и тот послушно заткнулся на вдохе. Анси перевел дыхание: ну хоть сегодня этого берсерка не убьют. — Если он бесполезен с этой стороны, то я всегда могу зайти с другой, — губы Владыки улыбались собственной шутке, но глаза оставались серьезными. — А что этре Аша? Что ты скажешь о нем, мой цветок? — и Владыка опять запустил тонкие сильные пальцы в сложную прическу фаворита. Этор Суэль помолчал несколько секунд: — Владыка… прошу простить меня, но этот юноша никогда не сможет дарить вам наслаждение в полной мере. Он совершенно не понимает искусство любви, лишь бездумно выполняет команды. В нем нет ни желания доставить своему господину радость, ни той непокорности, что так приятно ломать. — Ты хочешь сказать, что я ошибся, отметив его особым подарком? — вкрадчиво спросил Владыка, глядя фавориту в глаза. Зрачки Суэля заметались. Анси, хоть и не обучался, как старший брат, тайнам чтения по лицам людей, понял: наложник в растерянности. Но Суэль не был бы фаворитом, если б не мог найти выход из любой ситуации: — Мой Владыка так мудр, что видит глубже и больше презренного раба. Повелитель, я буду стараться лучше и клянусь, что этре Аша сделает все, что вы захотите! — А я проверю, чему ты уже успел его научить. — Глаза то ли человека, то ли маски уставились на Анси, и тому показалось, что его пронизали ледяные иглы. — Пойдем, мальчик. Веди меня в свою спальню. Анси шел перед Владыкой не поднимая головы. Позади шлейфом ползли шепотки и шепоты наложников, многих из которых Владыка ни разу не звал в свои покои, а уж чтоб сам пришел к кому-то из них в спальню — этого никто и представить не мог. Не иначе, гарем ожидала смена фаворита, и райские птички уже готовились к новым ветрам. — Мило, — Владыка окинул взглядом спальню наложника. — Но тесновато. Орифа сюда, — приказал он страже, те поспешно выскочили за дверь. Владыка грациозно возлег на кровати. «Как кот госпожи аль Хассна», — внезапно вспомнил Анси черного гибкого красавца, который любил забраться повыше и свысока разглядывать человеческих детенышей, занятых внизу своими мелкими делишками. Анси опустился возле кровати в положенной позе, мимолетно отметив, что уже привык и почти не чувствует дискомфорта. — Ты уже освоился здесь, мальчик? — Владыка разломил пополам ароматный абрикос, половину положил в рот, а вторую поднес к губам наложника. «Как зверьку» — с горечью подумал Анси, глотая сочный плод. Стало нестерпимо больно на душе и остро захотелось домой. В любимый дворик с фонтаном. И чтоб Торин обнял, пожалел. И сказал: «Ансиии, я люблю тебя!». На глаза навернулись слезы. Анси чуть было позорно не разревелся, но его внимание отвлек высокий сухой старик в белых одеждах, которого ввел в спальню один из стражников, усадил на подушки в дальнем конце комнаты и дал в руки незнакомый музыкальный инструмент. Старик ощупал подушки вокруг себя, сел поудобнее и положил пальцы на струны, уставившись куда-то за спину Владыки. «Слепой», — догадался Анси. — Ориф слеп и нем, — подтвердил его догадку Владыка. — но это не мешает ему быть прекрасным музыкантом. Потанцуй для меня, мальчик. Я видел на тебе гунгру. — Да, Владыка, — послушно молвил Анси. Старательно держа глаза опущенными, он поднялся с колен и метнулся к красивому кованому столику, сплошь уставленному шкатулками. В одной из них нашлись серебряные гунгру, а еще браслеты на руки, которые замечательно звенели, ударяясь друг о друга. Анси успел подумать, что никогда не танцевал в юбке, нужно не забывать о ней и не запутаться. Он на цыпочках подбежал к музыканту, решив начать танец от этого угла. Старик был слеп, но не глух — он наклонил голову набок, как большая птица, прислушиваясь к серебристому звону. Сначала Анси на пробу переступил с носков на пятки несколько раз. А потом закружился, энергично притопывая. Юбка разлеталась всеми семью полотнищами, оплетала нежным шелком ноги, вносила красок в танец жизни, затеянный бывшим княжичем из чистого упрямства. Руки выписывали сложные узоры, понятные посвященным: вот он приветствует первый дождь, несущий пробужденье степи после зимнего оцепенения, а вот встречает жару и разгар лета. Гунгру выводили птичьи трели, Ориф творил мелодию, словно растил для них ветви. Тут нужно было еще играть лицом, улыбаться, стрелять глазами, но вовсе не для соблазнения зрителей. И Владыка, лениво раскинувшийся на кровати, подобрался, чувствуя иной настрой. Он настороженно прищурился, растеряв невозмутимость и ослепительность облика. Анси танцевал. Он, конечно, видел теперь Владыку, странное выражение на его лице, но не собирался — хотя бы сегодня — подстраиваться под гаремные обычаи. Только пару раз позволил себе дразняще провести ладонями сверху вниз по телу, задевая соски. И вильнул бедрами с гораздо большей амплитудой, чем было принято в ритуальном храмовом танце. Колокольчики звенели, напоминая о нисходящем лете, звук становился все нежнее и прозрачнее, натягиваясь невесомой паутинкой, готовой к последнему полету. А нечеловечески прекрасный мужчина любовался тонким мальчиком, что кружился перед ним, веером разбрасывая терпко-сладкий аромат юности и чистоты. В глазах его не было зовущей поволоки, губы не облизывал юркий язычок… Да, дерзкий мальчишка исполнял вовсе не гаремный томный танец, но это странным образом взволновало холодное сердце Владыки. — Странное воспоминание… — пробормотал он так тихо, что Анси почти ничего не расслышал. — Откуда оно, чье? Сухая трава, степь, этот звон… Танец закончился, стихла мелодия. Анси замер на коленях, опустив взгляд. Владыка тряхнул головой, и глаза его вновь загорелись кровавым огнем: — Иди сюда, мальчик, — сказал он своим обычным чарующим голосом. — Я хочу тебя. Раздевайся. Сопротивляться на было смысла. Стражники с удовольствием держали бы руки и ноги непокорного наложника, пока Владыка удовлетворяет потребность. Нет, Анси не хотел лишних зрителей. Сняв с себя безрукавку, он расстегнул было застежку юбки — сегодня ярко-оранжевой — и оглянулся на музыканта. Старик, по-видимому, не собирался никуда уходить, он тихо перебирал струны и прислушивался к звукам. — Но… Владыка… — Анси вопросительно взглянул на господина. — Ориф останется здесь. Аша, не зли меня. Если я пожелаю, я возьму тебя в тронном зале перед всеми послами и министрами, и ты будешь весело подмахивать своей круглой попкой и благодарить меня за оказанную честь. Раздевайся быстрее, мне надоело ждать! — в голосе Владыки проскользнуло раздражение. Сжав зубы от унижения, Анси влез на кровать, которая до боли напомнила ему церемониальное ложе, и встал на четвереньки, закусив губу, чтобы не расплакаться, как ребенок. — Не так, — сказал Владыка за его спиной. — Я хочу, чтобы ты меня видел. И подложи подушку под зад, чтобы я мог видеть тебя. Это было еще хуже, чем в первый раз. Тогда Анси смутно представлял себе, что его ждет, а в этот раз уже знал точно. Он лежал перед Владыкой, распластанный на простынях, словно лягушонок на сухой степной земле — беззащитный и хрупкий. Анси всегда жалел таких — брызгал на них питьевой водой из фляги и относил в тень, если мог ее найти. А Торин говорил, что они все равно умрут в степи и им не стоило упрыгивать так далеко от дома. Анси зажмурил глаза: где теперь Торин, где дом? Почувствовал, как к виску скатилась слезинка, сжал в горстях простыню. Анси, Анси, бедный лягушонок, ты тоже далеко от дома и некому тебя спасти! По телу скользили теплые сухие руки. Обвели губы, оттопырив нижнюю, щекотно спустились по шее, прошлись по ключицам и спустились на соски. Потеребили, заставив темные бусины напрячься. Больно не было, и Анси стал дышать ровнее, разжал судорожно стиснутые пальцы. Руки между тем спустились ниже, огладили живот, небольно царапнув, и спустились в пах. Анси зажмурился сильнее, теперь уже от стыда. — Открой глаза, Аша. Смотри на меня. — Голос Владыки был тих, но тверд. И тверды были руки, которыми он развел бедра наложника в стороны. Анси даже не понял, как Владыка оказался у него между ног, а ягодицы юноши уже лежали на бедрах господина. — Ориф, играй. Ту музыку, что играл ему! — приказал тот. Старик послушно заиграл, а Анси трясло крупной дрожью. Больно ему не было, холодно — тоже, но что-то в Повелителе вызывало ужас. — Успокойся. Ты ничего не можешь сделать с тем, что произойдет, — журчал гипнотический голос, а пальцы ласково гладили бедра, накрывали съежившийся член и втянутые яички, щекотали промежность. Он изо всех сил таращился на Владыку, но видел только мутное пятно и твердил про себя, как мантру: «Я не сдамся, не сдамся! Торин, помоги мне!». Что-то звякнуло, и Анси почувствовал холодную струйку между бедер. Аромат сладких цветов разнесся по комнате, и Анси сжался, понимая, что сейчас и произойдет самое страшное. Инстинктивно попытался отпрянуть, но почувствовал на бедрах жесткую хватку, а ласково-стальной голос сказал — казалось, в самую душу: «Ты ничего не можешь изменить». И Анси сдался. Спрятался внутрь себя и смотрел пустыми глазами в потолок, пока Владыка ласкал его в самых потаенных местах и даже проникал пальцами внутрь, двигая, нащупывая ими что-то одному ему ведомое внутри Ансиного тела. — Прав был Суэль — ты совершенно не умеешь чувствовать! — с досадой сказал Владыка и одним движением словно бы натянул Анси на себя. Вот тогда пришла боль, но Анси терпел, закусив губу и лишь изредка всхлипывая. Разодранная задница — не так страшно, как обвитое холодными щупальцами сердце. А они уже подбирались, и все силы Анси тратил на то, чтобы закрыть им дорогу этим странным знаком, который этор Феб назвал знаком бесконечного пути. А за спиной его стоял Торин, укрывая его от холода и поддерживая. Наконец Владыка излился, Анси показалось, что горячая жидкость обожгла его изнутри до самого пупка. Вынув член из многострадального зада наложника, Владыка вытерся влажным полотенцем, которое расторопные слуги успели положить у изголовья кровати — и когда только? -Упрямый, — усмехнулся он, глядя на Анси, который скулил, сжавшись в комок. Из раскрытого еще заднего прохода ручейком стекала розово-жемчужная струйка. — Не знаю, почему Она хочет именно тебя. Владыка с силой нажал на ноги мальчика, вынуждая того распрямиться. Ногтем очертил линию вокруг пупка, больно ущипнул за кожицу: — Тут. И, не поясняя, оделся и приказал от дверей: — Завтра займешь покои Суэля. Возьмешь… кого надо. Феб объяснит. *** Каким бы прямым и несведущим в интригах не считал себя Торин, он понимал, что служители богов — тоже люди. Одно дело маленькие храмы в провинции. Наверняка там служат от всего сердца, мало заботясь о своем личном благополучии, хотя и тут попадаются проныры. Но чем больше жрецов, вот как в Аттерне, тем больше должно быть склок и борьбы за власть в образовавшемся сообществе. Жрецы не сеют, не пашут, не пасут скот, не ходят на охоту. А значит, свободного времени у них полно. Хватит и для служения, и для личных дел и интриг. И некоторые захотят подгрести себе все и сразу — деньги, драгоценности, постельные игрушки и власть. А вдруг у кого-нибудь достанет смелости или наглости покуситься на самую высшую власть в Империи? То есть, Торин предполагал, что это так, но не был полностью уверен в своих выводах. Всеми раздумьями он поделился с Ахадом, чей жизненный опыт искупал отсутствие знакомств в высших сферах общества. — Я пойду с тобой. К Двуликой один даже не суйся, мало ли, — заявил Ахад. Они сидели внизу, оккупировав стол в самом тихом углу таверны. Десятник сначала долго молчал, прихлебывая квас, переваривал и съеденные пироги, и пищу для раздумий. Всю пятерку он уже отправил гулять по городку, смотреть и слушать, как обычно. — Иблис их всех разберет, бездельников, — проворчал он. Торин даже улыбнулся. — Ворчишь, как старикашка, — не удержался и уколол он. — Сопляк ты, аль Хассна, — добродушно хмыкнул Ахад, — безделье — это самый страшный грех. Когда человек работает весь день напролет, ему не до таких глупостей. Некогда подсиживать товарища ради должности. Мне вот десятника за глаза хватило. Отвечать, обучать… Да и не справился я, эх! Никогда не думал я о жрецах-то вот так. Те, с кем сталкивался в маленьких храмах, и в самом деле от души служат, видно же по глазам, по речам! Один вот Тихетов жрец такое мне вкручивал, гм… Так, ты этого не слышал, — внезапно смутился Ахад. — Ну Ахад, ну скажи! Это когда ты пошел обещание отрабатывать? — любопытно засверкал глазами Торин. — Рано тебе, мальчишка, — шепотом рыкнул десятник. Но Торин только хмыкнул, догадываясь о сути пари с богом удачи. — Идем? — спросил он. Городок им обоим нравился. Он был похож на деревню своими огородами при каждом доме. А строения все были сложены из толстых бревен, крепкие, широкие, с украшенными деревянной вязью резными ставнями на окнах. Народ выглядел сытым и вполне довольным жизнью. Никто не попрошайничал на улицах, даже у храмов была чистота и покой. — Я хотел сначала к Страннику зайти, но гляди-ка, судьба, наверное, побывать у Живы, — процедил сквозь зубы Торин. Но при виде двух облезлых куполов сердце сжалось. Нет, не от привычной уже неприязни, почти ненависти, а от жалости. Кажется, его предположения о пропасти между столичным и провинциальным жречеством начинают оправдываться. Внутри было тихо и пустынно. Зал, в котором стояла ростовая статуя красивой женщины с двумя лицами, выглядел как тщательно отмытый после погрома дом. Если тут и были когда-то украшения, то все они сгинули. Обшитые деревом стены и потолок потемнели от времени и от дыма курительниц. Две чаши, в которых полыхал неугасимый ритуальный огонь, были крепкими, бронзовыми, но самыми дешевыми с виду. Никаких виньеток и узоров, долженствующих указывать разницу меж жизнью и смертью. Оставалось различать их по месторасположению. Та, что слева от молящегося, обычно бывала украшена коваными веночками из простеньких первоцветов, символизирующих весну и начало жизни, а правую чаще обвивали сплетающиеся осенние листья. — Бедненько, но чистенько, — вздохнул Ахад. Страх перед Двуликой, от которого неприятно холодело внутри с самой столицы, пропал. Десятник выдохнул с облегчением и подошел поближе к изображению богини. Здесь лежало несколько потрепанных тканых ковриков для молений. Торин, повертел головой с любопытством, но смотреть тут действительно было не на что. Узкие окна, прорезанные в бревенчатых стенах, редкие пылинки, пляшущие в солнечных лучах, голые стены и полное отсутствие жрецов. Жива выглядела какой-то одинокой и потерянной. Торин тоже подошел к Ахаду, который сидел на коленях перед статуей и бормотал себе под нос. Шаги рождали эхо в гулком пустом помещении. Парень не спешил опускаться на потертый коврик. Он внимательно рассматривал два лика, такие разные и одинаковые одновременно. Понятно, что вот именно эти изображения — работа местного резчика по дереву. Здесь все из дерева, а у него на родине из камня. И он опять укорил себя за невнимательность. Почему он не помнил те каменные статуи? Ведь ходил же в храмы по праздникам! Он покусал губы в задумчивости. Выходит, и в самом деле безбоязненная жизнь под княжеским крылом дала ему ложную уверенность в своих силах. Он никогда не бывал в таком отчаянии, чтобы бросаться за помощью к богам. Заглядывал чисто формально, отметиться, вот он я, веду себя как все, праздничные приношения делаю… Но вот чтоб от души… Мать вон каждую седьмицу к Двуликой бегает, благодарит за внука, просит за невестку, чтоб в следующей тягости ей было хорошо да наследнички родились вовремя. Когда погиб отец, она тоже в храм ходила и Торина с собой брала. Что же она говорила, обращаясь к правому, смертному лику Живы? Парень впал в задумчивость. Ведь слышал же, более того, мать требовала повторять слова с просьбой о добром посмертии. Но он тогда переживал о другом: обида жгла его. Казалось, что отец ушел из жизни слишком рано, недосказав и недоделав важного. Торин собрался уже было присесть рядом с Ахадом, но тут увидел жреца, вошедшего в зал через неприметную дверцу. Лицо под капюшоном хламиды было неразличимо, но по походке было видно, что человек немолод. — Доброго дня вам, путники. Вы же не местные, я правильно понял? — в дребезжащем голосе жреца было детское любопытство и оживление. — И вам день добрый, уважаемый, — слегка поклонился Торин, — мы так сильно отличаемся? — Да, дитя. Здешние почти перестали заходить в храм Двуликой. И вы немного не так говорите. — Жрец подошел вплотную, сдвинул капюшон с седой головы. Его бесцветные глаза смотрели мимо Торина. «Слепой! Как же он тут?» — пронеслась мысль. — Может, вам помочь чем-нибудь, дедушка? — Спасибо, доброе дитя, — легко улыбнулся жрец, — мне помогают люди из Приюта Странника. Там многие знают, что такое жить во тьме. А я уж тут дослужу моей богине, недолго осталось, приходила она ко мне уже. Ахад подкрался на цыпочках поближе и делал непонятные знаки. Торин вопросительно задрал брови, нахмурился и пожал плечами. — Ты, дитя, скажи своему человеку, чтоб не боялся. Здесь ее давно нет. Ты же чувствуешь, да? — Я? — поразился Торин. — Пойдем-ка, присядем, — жрец крепко ухватил юношу за руку и направился в угол, ближе к потайной двери. Там вдоль стены тянулась узенькая скамеечка, такая же темно-деревянная, как и вся обшивка стен. — Ты позволишь, дитя? — спросил старик. Он протянул руку, едва касаясь провел по плечу вверх, по шее, пробежался пальцами по лицу Торина. Тот только согласно угукнул, не отстранялся, понимая, что слепец хочет его «видеть». — Красивый мальчик. Боги любят тебя. — Кое-кто видимо не очень любит, — проворчал Торин — Ты ведь тоже считаешь, что здесь пусто? — непонятно поинтересовался жрец. — Да, э-э-э, простите, уважаемый служитель, я не знаю, как к вам обращаться. — Я всего лишь хранитель огня. Хранитель Мачин, старый зануда Мачин, да, — жрец продолжал светло улыбаться и смотреть куда-то вдаль, от чего Торину все время хотелось оглянуться. Он и оглядывался, недоумевая. Что имел ввиду старик Мачин, говоря о пустоте? — Хранитель, здесь как будто разбойники побывали, хорошо, коврики не сперли, — хмыкнул Ахад. — Нет-нет, что вы! Тут нечего было брать даже когда я прибыл в этот городишко. Я тогда еще мог видеть, плохо, но мог. Но в храме тогда не было пусто, приходили люди, обращались к Двуликой, а она отвечала, — старик просто лучился от гордости, как будто хвалился сообразительными внучатами. — А, вы про такую пустоту! — облегченно выдохнул Торин. И прислушался, как тогда в лесу, где он впервые ощутил свободу от божественного давления. Здесь не было совсем пусто. Наверное, такой искренний Хранитель мог достучаться до небес, или где там обитают боги. — Хранитель Мачин, скажите, а где живут боги? — выпалил Торин. Ахад только головой покрутил, задирая брови и закатывая глаза. Кто же такие глупые, детские вопросы задает? Это же все знают! Соман с Эолой на небе обитают, не встречаясь никогда, потому что Эола бывает только днем, а Соман восходит ночью. Все остальные живут в особой стране, невидимой людям. Там все идеально! Только Странник любит оправдывать свое имя, шатаясь по мирам людей и нелюдей. Нет, все боги заглядывают к своим подопечным, конечно, но понять их знаки внимания может не каждый. На то и нужны храмы и служители при них, чтобы толковать милость или немилость. Ахад собрался уже сделать выговор сопляку, чтоб не позорился. Но захлопнул рот и задумался о том, что, пожалуй, те самые жрецы могли и приврать. Не все так просто в божьем царстве, кажется! — Хороший вопрос, дитя, — оживился слепец, — я почти всю жизнь служу Живе. А голос ее услышал совсем юнцом, когда получил такой удар по голове, что все думали — не выживу. Вот тогда я и встретился с Двуликой! Как же она ослепительно красива и добра, дитя, — голос Мачина благоговейно дрогнул, блеклые глаза увлажнились. — Оба ее лика равно хороши. Не верь тем, кто скажет, что Смерть ужасна и жестока, нет. Она принимает уставших и оступившихся с любовью и жалостью в сердце. Да-да, дитя мое, я видел слезы в ее огненных глазах и печаль, особенно, когда ей приходилось слишком быстро уводить тех, кому она совсем недавно даровала жизнь. Она сказала мне, что я не готов, и отправила назад. И что мне понадобятся совсем другие глаза. Я долго не понимал, ругал ее, требовал смерти, статочное ли дело будущему воину зрение утратить! Потом-то оценил, когда ослеп совсем, что смутно видеть лучше, чем не видеть вовсе. А в Аттерне не прижился я ни в одном храме. Старшие жрецы учили больше денег требовать с прихожан, особенно с тех, кто молил о излечении от тяжелой болезни или разрешении от трудной беременности, или о детях вообще. А я видел, когда это бесполезно. Однажды я узрел совсем усохшее чрево у жены богатого купца. И имел неосторожность сказать ему, что никакие деньги не помогут им завести детей. Был небольшой скандал, а меня отправили в провинцию. Торин слушал, распахнув глаза. И даже успел примерить на себя судьбу Мачина. Он слыхал, что ранения в голову непредсказуемы — можно как умереть, так и выжить, но потерять взамен силу в ногах, а то и во всем теле. Он с уважением посмотрел на старика. — Это, это… — забормотал молодой воин. — А! Я не ответил на твой вопрос, дитя! Думаю, что боги — они нигде и везде, а не только в своем незримом доме. В храмах видящий вроде меня может встретить богов чаще, потому что это как обжитая стоянка на оживленном перекрестке. Все подкидывают дров в очаг, соблюдают чистоту, оставляют припасы взамен съеденных. Место, где никогда не бывает пусто, понимаешь? — старик размеренно кивал, смотрел в видимую одному ему точку и светло улыбался. — Понимаю, — медленно проговорил Торин, — а она не изменилась? Жива? Ганс сказал мне, что раньше она не была такой. Только я не очень понял: какой такой? Безразличной? Что такого могло случиться с богиней? И причем тут я… — он почти шептал. Но слепец обладал очень острым слухом. Он снова протянул руку к лицу юного воина, провел вниз, не касаясь, до сердца, хмыкнул еле слышно. — И какой он, Странник? Ты же говорил с ним, да? — Он обычный. Как любой человек, ходящий его путями. Видел я тут на входе в город, — пожал плечами Торин. — Вот и Жива для меня обычная, — примирительно улыбнулся Мачин, — красивая, очень красивая, но обычная. — А как же два лика? — Я в разное время видел только один. Вчера она приходила во сне, сказала, что пора. И что я должен передать просьбу человеку, что явится от Странника: ищи второй лик, первый найден, но глупые люди неправильно с ним поступают. Нельзя присвоить смерть, она возьмёт за это несоразмерную плату. — Мачин стал задыхаться, проговаривая эти слова, — это ведь ты, дитя? — Да. Похоже, что так. Не знаю, за что мне это. Разве только это поможет вытащить Анси из дворца Владыки. — Владыка? Ты сказал — Владыка? Я никогда не видел его, хотя вместе со всеми жрецами однажды, в Аттерне еще, стоял на дворцовой площади. Не упомню, что за праздник был. Наверное, победа на очередным княжеством или королевством и присоединение его к Империи. И сам Владыка выходил на балкон вместе с первыми лицами государства. Но ты же понимаешь, дитя, мое зрение, — старик беспомощно развел руками. — Все говорят, что он красив как бог. И я вот задумался теперь… — Подождите, хранитель Мачин! Вы хотите сказать, что эта красота ненастоящая? — нахмурился Торин. — Настоящая. Но не человеческая, понимаешь? — почти бесцветные глаза жреца засверкали, он как будто помолодел. — Лик, это же маска, если я правильно понял богиню. Только как возможно такое? Ты, дитя, спроси Странника, да сходи во все храмы, слышишь, во все! Даже у Сомана с Эолой спроси совета — они самые древние. Видят все, от них не скроешься. Да только воспринимают они по-своему, не как простые люди! А у тебя получится, дитя, ты услышишь их, только поймешь ли… Торин вскочил, готовый бежать, что-то делать. Сколько можно разговоры вести! Дело воина — сражаться. Вот только с кем? — Так, дед, я не понял! Ты хочешь сказать, что людишки сумели что-то украсть у богов? Как такое возможно-то? Нет, что-то здесь не то, — возмутился Ахад, позабытый в пылу интересного диалога. Торин споткнулся на ровном месте и задумался. А старый зануда Мачин, резко сдавший после выматывающих откровений, сгорбившийся и ставший похожим на куль старой ветоши, снова поднял голову. — А ведь все изображения богов делали люди, недоверчивый воин, — проворчал он, — в том числе и ритуальные маски. Земли, страны, народы, поклоняющиеся Семерке, велики и разнообразны. Вот здесь, в бывшем княжестве Лейхен, ныне провинции, делают только статуи и чаши для неугасимого огня. Иногда изготовляют уменьшенные копии для домашних алтарей. А вот на Востоке, в Кетхатайском царстве, принято в праздники устраивать шествия и надевать маски, копирующие божественные лики, на самых красивых юношей и девушек. Они там вообще любят шумно праздновать любые хоть сколько-нибудь значимые события. Слышал я рассказы путешественников про эти их мистерии. — Да? Что? Расскажите, хранитель, — Ахад уже забыл свой скепсис и горел от любопытства, — я там никогда не бывал, а слыхал одни враки. — Про те края врут много, да. Или, может, там такая страна чудес, что кажется нам выдумкой? — старик лукаво улыбнулся, — самое главное вот что. Есть там легенды про мастеров, что могут делать личины, настолько похожие на человеческие лица, что заменяют настоящие, если лицо шрамами изуродовано, например. Мне рассказывали несколько смешных и страшных историй о перепутанных возлюбленных, о убийствах и дальнейшей жизни в маске, ради наследства. Торин передернулся, представив такой ужас. Прожить не свою жизнь, с чужим лицом… С лицом! Вот оно! Ему показалось, что в голове громыхнуло и ослепило молнией одновременно. И закружились обрывки слов, видений, снов и догадок. — Мне срочно нужен Ганс, — сказал он, уставившись перед собой застывшим взглядом. *** Преимущество или недостаток гарема — вечное пребывание на людях, но долго разлеживаться Анси не дали. Зато и погрузиться в пучину самоедства тоже не позволили. Он уже было начал грызть себя вопросами, не имеющими ответов, вроде: «За что мне это? Чем я прогневил богов?», но вездесущие слуги чуть не на руках его носили мыть, скрести, подлечивать и снова приводить в порядок немного пострадавшее тело любимого наложника Владыки. И щебетали. Под руководством Поула, который, не закрывая рта изливал свои восторги на Анси. Ах, какой красивый, юный, а уже так угодил Владыке, что удостоился великолепнейших покоев и звания фаворита! И главное — получил бриллиантовую подвеску для пупка, что так приятно скользит по коже, настраивая нового любимого наложника на мысли о том, как доставить господину радость! Все это Поул тарахтел, раскладывая уже знакомые инструменты и прокалывая в этот раз кожу над пупком там, где указал Владыка. Думать об обязательном ответном шаге мстительного Суэля было лучше, чем о том, что было и будет повторяться вновь и вновь. Мелькнула даже малодушная мыслишка тихо утонуть в бассейне. Но его не оставляли одного ни на минуту. Тело довольно быстро пришло в норму. Оно двигалось, шагало, покорно вертелось, садилось и вставало, пока его облачали в прозрачные алые шелка, укладывали волосы, подкрашивали лицо и полировали ногти. Анси удивился было тому, что его заставили снять браслеты для танцев, но тот же всезнающий Поул объяснил, что наложники носят только те украшения, что дарует им Владыка. Теперь-то княжич понял, почему этор Суэль был обвешан драгоценностями, словно жена купца в базарный день — это был одновременно и знак статуса, а не только красивые безделушки. Слуги суетились, доводя тело Любимого Цветка Владыки до совершенства, а Анси, съежившийся до маленького лягушонка, поглядывал изнутри этого самого тела. Так было… удобнее. Не больно. И слезы высохли. Он умудрялся даже что-то отвечать Поулу, растягивать губы в надменную улыбку, капризно требовать расширенный штат слуг и этре Ясмина рядом. Ну хорошо, не совсем рядом, но неподалеку. Покои фаворита оказались грандиозными. Даже в таком заторможенном состоянии, Анси оценил и размеры, и отделку, и резную мебель, и оформление в фиолетово-золотых тонах, так подходящих знойному брюнету Суэлю. Маленький внутренний Анси даже развеселился, настолько, как он думал, ему не подходили эти помпезные палаты. — Темновато, — он наморщил точеный нос. — Драпировки заменить на белоснежные! Вот здесь, здесь и здесь, — он указывал пальцем, копируя жену брата, чрезвычайно требовательную и придирчивую особу. — Поул, найди мне тихий уголок. Чтобы я никого не видел и не слышал! Хоть полчаса! И вели подать сладостей и молока мне, — Анси хотел даже топнуть ногой, но решил, что это будет излишним. Старший слуга и в самом деле расстарался, усаживая своего подопечного в симпатичной нише из решетчатых перегородок, увитых зеленью. Это напоминало, конечно, Утренний Зал, но такие мелочи его сейчас не волновали. И есть хотелось все сильнее. — Этре Аша, вот, отведайте — это деликатес по рецепту северян. Они вываривают молоко с медом так долго, что оно превращается в нежнейшую пастилу. Тает во рту! — Поул продолжал виться вокруг. Глаза его горели любопытством. И Анси понял, что у него даже сейчас не получится остаться одному и отдаться тоске. Он вздохнул, покатал на языке северное лакомство и решил отложить страдания по загубленной жизни. А лягушонка он мысленно посадил в пруд. Маленький, заросший ряской, похожий на лужу, зато никому не видимый. Бывший княжич слабо улыбнулся своим смешным фантазиям, встряхнулся и принялся вживаться в новую роль. — Поул, скажи-ка, как быстро мне ждать гадости от этора Суэля? — спросил он после того, как насытился деликатесами. Слуга все это время маячил неподалеку, и видно было, что ему ужасно хочется выпытать все подробности постельных утех с Владыкой. Анси проговорил про себя это словосочетание и горько улыбнулся. Тоже про себя. Он надеялся, что на лице его написано сдержанное наслаждение от вкусной еды, не более того. У кого бы спросить, что испытывают наложники от этого, этого… Он даже не знал, как назвать то, что случилось. Может Феб сможет растолковать? Он вроде бы нормально относится, да и явно хочет от него каких-то действий. Вот пусть и объяснит…