Ночь, мое время

9:48 Когда Чимин зашел в их маленькую кухню, там уже сидел Чонгук. Парень ел явно переперченный омлет, его коронное блюдо. — Доброе утро, — протянул он, улыбнувшись, — будешь чего? — Доброе. Твою стряпню? Ни в жизни. — Ну и зря, очень недурно вышло, — он отвел глаза и уставился в телефон. — Не. Я сам сделаю, забей. Все равно не сможешь приготовить, что я люблю. Удивительно. Он как будто все забыл. Забыл, что было вчера. Чимин включил рисоварку, краем глаза посматривая на Чонгука. Лицо парня было абсолютно безмятежно: отросшую черную челку он заправил за уши, взглядом уставился в айфон, нижнюю губу прикусил, ноги тряслись под столом. Нет, он явно все помнит. Просто стыдится заговорить. Если конфликт происходил по вине Чимина, тот всегда обговаривал его причины, пытался понять, как его предотвратить и оставался рядом с Чонгуком, пока не убеждался, что и тот спокоен, а обида иссякла. Чонгук так не умел. Каждый раз он не находил ничего умнее, чем просто молчать. Видно совсем другое воспитание. — Что же, готово, — сказал Чимин, покосившись на Чонгука, — мой завтрак. Жареный рис с яйцом. — Угу, — ответил тот, не оторвавшись от телефона. Чимин всегда был бойцом. Так его называла мама. Всякий раз, когда жизнь ставила его в тупик, он каким-то образом находил выход. Даже после ссор со своим парнем, чуть ли не доходившими до рукоприкладства, он умудрялся сглаживать ситуацию. Но с Нью-Йорком было не так. Во что он верил? В то, что его, так и не окончившего корейскую школу танцев, чудесным образом заметят в Джуллиарде? Наверное, спроси его сейчас, он бы отвел взгляд и перевел разговор на другую тему. Неважно, сколько у тебя есть упорства, некоторые вещи доступны далеко не каждому. Теперь же его жизнь ограничивалась рутинной работой, редкими походами в танцевальный центр и временем, проведенным с Чонгуком, парнем, который значил для него теперь все. Нравилась ли ему его работа в «Красном драконе»? Что за чушь. Кому бы понравилось гнуть спину полдня и все еще быть еще ниже официанта в ресторанной иерархии. Единственное, что в этой работе было хорошо, так это то, что господин Чэнь всегда вовремя платит. В забегаловке, где Чимин работал до «Красного дракона» были проблемы с этим, так что теперь он пытался довольствоваться малым. Надо же как-то выживать. Впрочем, было бы чем гордиться, ведь зарабатывал он сущие копейки. Хотя бы не потерял остатки гордости: слова отца о том, что работать надо всегда, будто были выжжены в мозгу у Чимина навеки. Наверное этим они тоже отличались с Чонгуком. Тот каким-то чудом получил вэлфер, пособие по безработице, не имея даже американского гражданства. Явно не обошлось без множественных махинаций, но Чонгук гордился этим фактом и посмеивался, мол, выкусите тупые налогоплательщики, теперь на вашей шее сидит очередной безработный гей-художник. Он мог ничем не заниматься и даже получать за это какие-то гроши раз в месяц, что полностью его устраивало. Чимин не мог понять этого, нет. С другой стороны, ровно так же кто-то сторонний может и не понять смысла всех их злоключений в Америке. Неужели не легче вернуться на родину и пытаться жить там? Зачем так мучить себя жизнью на другом континенте, без знаний языка, без связей, без друзей? Конечно, выбор есть всегда. Но Чимин не думал, что он, опозоривший своих родителей на всю страну, имеет право возвращаться. Если же спросить о том, что случилось пару лет назад и почему его выгнали из школы, обычно сдержанный Чимин точно не станет церемониться и резко закроет тему. Эту историю не обсуждал тогда только ленивый. Корейское общество не было готово принять гей-скандал в одном из крупнейших танцевальных учебных заведений Сеула. Пусть по новостям зацензурили лицо каждого участника, родители Чимина уже обо всем догадались, когда услышали название телевизионного сюжета: «УЧЕБНЫЙ СКАНДАЛ: ЧТО ТВОРИЛОСЬ ЗА ДВЕРЬМИ ОДНОЙ ИЗ САМЫХ ПРЕСТИЖНЫХ ШКОЛ СОВРЕМЕННОГО ТАНЦА». Конечно, все было не совсем так, как это преподнесли в репортажах журналисты, нет. Чимин поначалу и вовсе ничего не видел такого в этих отношениях. Подумаешь, что преподаватель Курода был старше на 16 лет. Он был ласков, обходителен и понимал его так, как не поймет никакой сверстник. Японец с проседью в висках и ласковым взглядом был первым геем, которого он видел вживую. Его первым любовником. Однокурсники Чимина невзлюбили его сразу после поступления. Он был маленького роста и, как им казалось, надменным нравом. С ним никто не общался, а парни лишь подшучивали над ним за спиной. Нельзя сказать, что он не пытался влиться в компанию, но это не давало никаких результатов: да, в лицо его никто не оскорблял, но он чувствовал, что стоит ему отойти, поток сплетен начнется вновь. Профессор Курода был единственным, кто понимал его. Так тогда казалось Чимину. Прошло немало лет и сеансов психотерапии, прежде чем он понял, что им тогда просто воспользовались. Чимину было тогда 16, это выше возраста согласия в Корее, но можно ли сказать, что он тогда полностью отдавал отчет своим действиям? Конечно нет. Учителя интересовали не душевные терзания подростка, а возможность воплотить в реальность свои фантазии о сексе с мальчиком. Страшно подумать, какая буча поднялась после того, как однокурсник Чимина случайно заснял на видео их поцелуй в туалете. Учителя депортировали, а Чимину настоятельно рекомендовали покинуть учебное заведение, что он и сделал. Стоит ли говорить, что отношения с родителями после этого совсем испортились? Отогнав дурные мысли, он начал мыть посуду. За собой и Чонгуком, как обычно. Утро выдалось удивительно тихое. Обычно болтливый Чонгук сидел на подоконнике, в одной руке телефон, в другой сигарета, как обычно. Странно лишь то, что он молчит. Да, ему наверное все еще стыдно за вчерашнее, но можно ведь сказать пару слов? Хотя бы пару слов, чтобы разрядить обстановку? Почему это все время должен делать Чимин? Молчание. Ладно. Чимин пошел собираться на работу, не сказав ни слова. Он еле сдерживал себя. Еще пара минут, проведенных рядом с молчащим Чонгуком, так мастерски демонстративно игнорирующего его, и он бы разрыдался. Невыносимо, когда любимый человек ведет себя по-свински, но еще хуже то, что он даже не признает свою неправоту. Униформа «Красного дракона» состояла из красной футболки-поло с черным воротником и черного фартука. Джинсы работники надевали любые, Чимин любил носить черные скинни с порезами на коленях, которые он разрезал сам. Он переоделся, взглянул на себя в старое, заляпанное пятнами, зеркало и попытался улыбнуться. До чего же это жалкое зрелище. Зачем он это делает? Для чего? Почему он тащит на себе парня, который и глазом не поведет, если с ним что-то случится. Какая же это все чушь. Он присел на кровать, стоящую напротив шкафа. Вот-вот и он заплачет. Как же жалко и бессмысленно. Сам факт его существования убивал его. Будто он снова в школе танцев. Маленький, забитый в угол зверек. Его взгляд скользнул на стену. Картина Чонгука еще тех времен, когда он жил с Тэхеном. Два обнаженных молодых парня целуются. Как бы Чонгук не уверял Чимина, что персонажи картины нереальны, тому все было очевидно. Какой цинизм. Вешать такую картину прямо напротив их кровати, да еще так, что каждый раз, когда они занимались любовью, Чимин был вынужден смотреть на нее. Будь бы его воля, он бы пробил в ней дыру. Сжег бы. Разорвал на части. Неужели в его жизни никогда ничего не наладится? Он ведь хочет самого простого. Просто немного человеческого тепла. Деревянные часы показывают 10:18. Пора идти на работу.