Бескрайняя пустота

Я зашёл в зал. На полке с книгами стояла рамка с фотографией. Я почти сразу узнал её. Она была сделана не так давно, весной. Слева мой брат. Тот ещё мудак. Всегда так бесила его идиотская улыбка. Рядом отец. На нём его любимая фиолетовая рубашка. Волосы отца собраны в хвост, и одна прядь упала на лоб. Между ними стою я. В своей обычной полосатой майке. Справа от отца — мать. Её волосы лежат на плечах красивыми волнами, а платье ярко блестит стразами. Хоть память плоховата, всё равно помню, что было в тот день. Что-что, а тот день даже при всём желании мне не забыть никогда. — Так, ты встань здесь, а ты, — отец посмотрел на меня, — рядом со своим братом. — Пап, я не хочу стоять с ним рядом, — пробурчал Олег, — он меня бесит. — Либо так, либо отсутствуешь на фотографии вообще. Олег постоял несколько секунд, надеясь, что отец переставит его или меня к матери, но этого не случилось, и ему пришлось встать рядом. — Ну, чего как не родные? Обнимитесь что ли, — сладким голоском чуть не пропела мать, — так, отлично, теперь улыбнитесь! Вторую просьбу было выполнить уже сложнее. Олег почти сразу изобразил радостную улыбку, а я всё никак не мог вспомнить какую-нибудь шутку, чтобы улыбнуться. Фотограф терпеливо ждал. Кое-как всё же удалось улыбнуться. Вспышка больно ударила по глазам, ослепив на пару секунд. — Получилось отлично. Но всё же что-то не то, — сказал отец, глядя на фотографию. — Что именно Вас не устраивает? — Приподнял бровь бородатый мужчина. — Чёткая фотография, красных глаз ни у кого нет, освещение подобрано идеально... — Эта тень, — проговорил он, поправив резинку на волосах и ткнув пальцем в непонятное пятно на моей майке, — от чего она вообще? Бородач в белой рубашке лишь пожал плечами, пытаясь разглядеть на изображении то, о чём говорит Павел. Он посмотрел на экран, потом на меня, потом снова на экран. Поморгал несколько секунд. — Не понимаю, о чём Вы. — Ладно, не важно, показалось, наверное... — Растерянно пробормотал отец. Когда фотография была готова, мы наконец забрали её и вышли на улицу. Солнце ярко светило, иногда прячась за облаками и снова показывая всем своё круглое лицо. Птицы пели свои незамысловатые, но красивые песни. "Было бы здорово понимать их..." — Подумал я. Довольно часто возникают подобные мысли весной. В это время года особенно сильно хочется свободы, хочется летать, чувствовать ветер и купаться в лучах солнца. Просто беззаботно перелетать с ветки на ветку, кружиться в воздухе с остальными птицами... Это, наверное, здорово. Мы остановились около перехода, ожидая зелёный свет. Долго ждать не пришлось, красный сменился на зелёный, и мать повела нас вперёд. Но дальше я помню лишь отрывки. Громкий стук. Треск стекла. Тело на асфальте. Кровь. Много крови. И рядом скорая. Отец плачет. Я почти никогда не видел его в печали. Олег рядом с ним, пытается успокоить. Тело положили на носилки и понесли прочь. Я продолжаю смотреть на кровь на асфальте. Где-то внутри еле слышная боль. Она постепенно нарастает, в какой-то момент начиная становиться невыносимой. По моей щеке катится слеза. За ней другая, третья. Хочется кричать, выть, рыдать, кататься по земле в истерике, но я словно застрял в киселе, тяжело двигаться и дышать. Внезапно всё исчезает. Никакой боли, никакого кома в горле, и оцепенение спало... Лишь пустота. Она заполняет лёгкие, медленно перетекает из одного в другое, пробираясь и в другие органы. Это, наверное, должно было тревожить меня или что-то ещё вроде того, но вместо печали — странное умиротворение. Необъяснимое спокойствие. Я оторвал взгляд от пятен на асфальте и посмотрел на водителя машины, сбившей мать. Он явно пьян. Около него стоит полицейский, проверяет документы... Этот мужчина будет наказан. Справедливо ли? Не знаю. Никогда не узнаю, да и не интересует. Отец попытался пойти за врачами, но в машину его не пустили, и, когда скорая уехала, кинулся с кулаками на того водителя. Он ничего не успел сделать, его оттащили двое полицейских. Отец довольно долго кричал ругательства в сторону пьяного. Ровно до тех пор, пока ярость не сменилась на печаль, пока голос не подвёл. Он снова плакал... Через пару дней она скончалась. Я тогда был там. Её тёмные волосы аккуратно лежали на подушке. Приглаженные мною, они не казались растрёпанными. Светлые желтоватые глаза приоткрыты, смотрят на всё сразу и одновременно никуда. Если бы не провода аппаратов, казалось бы, что она в полусне. Просто лежит, глубоко задумавшись о чём-то. Я, как в любой другой раз, говорил с ней. — Знаешь, я недавно в олимпиаде занял первое место... — На секунду замолчал, думая, что сказать дальше. — Эта олимпиада по биологии была легче предыдущей. Из нашего класса учавствовали пять человек, и все те остальные не были в сотне лучших. А ты ещё ставила мне в пример этого Пашу... "У него одни пятёрки, он лучший в классе, а ты чего?"... Говорил же, ему оценки хорошие ставят только из-за его отца. По экрану ползла ломаная. Каждый раз, как она уходила вверх, вниз и возвращалась, раздавался короткий писк. Пульс матери был слабым, медленным. Я некоторое время тихо смотрел на экран, сминая в комок эмоции, планируя выбросить их. Но они оказались сильнее. Я икнул. Снова. Глаза предательски блестели. Я опять расплакался. — Мне... Нам всем так не хватает тебя, мам... Не знаю, слышишь ты или нет... Но я обещаю. Обещаю, что стану лучшим, как ты всегда хотела. И ты обязательно увидишь это. Линия начала изгибаться реже. Дыхание стало еле заметным. Я чуть не упал со стула, убегая за врачом. Врач успел прибежать. Не смог только помочь. Отец стоял мрачнее тучи. Он едва не бросился на доктора, но вовремя остыл, когда понял, что он не виноват. На похоронах было не много народа. Были только мы, пара маминых коллег и несколько её лучших друзей. Она лежала в гробу с закрытыми глазами. На белое платье было больно смотреть. Солнце ярко светило, и птицы беззаботно пели, когда сухая земля упала в могилу, пряча за собой другую, тёмную, сыроватую, прячущую за собой крышку гроба.