Бескрайняя пустота

Заставив себя отойти от полки с фотографией, я выглянул в окно. Раннее январское утро... Время, идеальное для того, чтобы надеть носки потеплее и, забравшись под одеяло, вздремнуть часок-другой. Ещё не рассвело, но небо такое светлое... Светлее нежнейших объятий. Светлее радости ребёнка. "Слишком светло и холодно." — Недовольно подумал я и направился на чердак. Наш чердак — скучное, но полезное место. Здесь темно, пыльно, душно летом и холоднее, чем на других этажах, зимой. Зато здесь много коробок, много полок с разными вещами. Здесь легко спрятаться, чтобы побыть одному в тишине. И легко спрятать что-либо. Когда я был младше, я всегда прятал здесь от брата дорогие мне игрушки. Прятал конфеты в самых разных местах, а позже ел их ночью, чтобы не делиться с Олегом. Почему я должен делиться с ним, если он жадина? До сих пор не понял. Тем не менее, мама всегда просила меня об этом. И я всегда слушался. Просто чтобы не огорчать её. В этот раз спрятал шоколад не за коробками, в углу, а в одной из ваз на полках. В одной — пусто, вторая тоже пуста... Третья чуть не разбилась, я вовремя подставил ногу в мягком тапке. Разбейся она, было бы много шума. И тогда все бы проснулись, наверное. При ударе об тапок, ваза перевернулась, выкинув на пол ту самую плитку шоколада. Самого обычного, тёмного. Радуясь не найденной заначке и целой вазе, я тихо поставил её на прежнее место. Спустился с чердака и, заперев дверь, повесил ключ на его законное место. Не знаю, чем, но моей матери всегда нравился тёмный шоколад. Он горький, невкусный, да и просто противный. Зато, говорила она, очень полезный, да и просто "на любителя". Отец, зная её любовь к "Бабаевскому" шоколаду, в шутку называл её не сладкой, а... — Горькая моя, передай, пожалуйста, соль. — Прощебетал он, мешая салат. Мы с Олегом сидели за столом, нахмурившись и скрестив руки на груди. В этот раз он сломал мою любимую игрушку. Самого любимого бегемотика! — Ну, мальчики, чего вы? — С грустной улыбкой спросила она, глядя на нас. — Почему опять поссорились? — Не опять, а снова, — сердито сказал Олеженька, — он меня ударил! — Потому что ты сломал Феню! — Чуть не плача, слегка стукнул я по, протянутой в мою сторону, руке Олежи. — Ай! Вот, опять! — Воскликнул он, отдёрнув руку в сторону и прижав к себе так, будто я ударил его со всей силы. — Хватит, ребят, вы же братья!.. — Алиса подошла к нам со спины и положила обоим руку на плечо. — Олег, зачем ты сломал игрушку Коли? — ... — Он сердито помолчал, отведя взгляд в сторону. После чего пробубнил, — Потому что он меня обозвал дураком. — Не было такого! — Чуть не вскочил я, но меня остановила мамина рука на плече. — Ты подошёл ко мне, потребовал отдать тебе Феню. Я сказал "нет", и ты забрал его и сломаал!.. — Слёзы едва не побежали по моим щекам. Мне было жалко сломанного бегемота. И было обидно. Я поднял глаза вверх, чтобы слёзы закатились обратно. — Олег, ты поступил очень плохо. — Тихо сказала Алиса, с укором глядя на моего брата. — О-Он лжёт, не было т-такого, — пустил он жалкую слёзку, надеясь, что мать поверит. — Ну, хватит. Я повязал шарф на шею и тихо открыл входную дверь. Вышел, закрыл за собой. Пройдя несколько шагов по тропинке между сугробов, я обернулся. Свет горел лишь в моём окне, никто не проснулся. — Очень, очень хорошо, — пробубнил я, направляясь в сторону калитки. Синяя, ржавая калитка противно скрипнула, разрезая тишину, словно нож свежий хлеб. Я невольно вздрогнул. Ещё раз посмотрел на окна. Все, кроме одного, тёмные. Вздохнув с облегчением, я побрёл вниз по улице. Снег тихонько поскрипывал под ногами. Иногда вдали был слышен собачий лай, карканье ворон. Они быстро затихали, оставляя завывание ветра и хруст снега единственными шумами, нарушающими спокойствие улиц. Сам того не заметив, подошёл к воротам кладбища. Я огляделся по сторонам и, никого не увидев, зашёл на его территорию. Ряды могил, занесённые снегом, были похожи на мороженое, в которое воткнули множество кусочков печенья. Я шёл всё дальше и дальше, распугивая ворон своим присутствием. После того, как я отходил на несколько метров, они возвращались на свои прежние места, чтобы продолжить оставлять следы на снегу и искать еду. Найдя нужную могилу, я остановился. Смахнул снег с надгробия и опустился около него на колени. Посидев какое-то время молча, я наконец прошептал: "Хэй, мам, я снова здесь." Я достал из кармана плитку тёмного шоколада и положил в снег около надгробия. — Не знаю, на самом деле, слышишь ли ты меня там... Если это "там" существует, конечно, но это тебе. — Я склонил голову в молчании, не зная, что сказать дальше. — С прошедшим новым годом... — Ещё ненадолго замолчал. — Знаешь, без тебя всё идёт наперекосяк. Олег ещё противнее, чем обычно... А приходил ли он вообще сюда после дня... Дня похорон? Отец, например, да. И ему очень плохо без тебя. Он стал чаще сердиться, чаще пить... Не знаю, что тогда происходит, я обычно тогда ухожу на чердак и ложусь там спать среди груды одеял. Но знаю, что точно что-то нехорошее. Я замолчал, борясь с подступающими слезами. В горле застрял неприятный ком. — Мн-не... Тоже... Нелегко без тебя. Последнее время так хочется обнять тебя, снова услышать твои песни. Да хотя бы просто увидеть живой! — Я сильно сжал кулаки. — ...Кроме шоколада, я принёс это... — Достав из кармана гармонику, я вздохнул. Сначала я сыграл её любимую мелодию. После неё песенку про Алису и страну чудес. Следующей ту колыбельную, что она пела нам с Олегом, когда мы были маленькими. За колыбельной сыграл весёлую лесную мелодию... Воздуха не хватало, но я продолжал играть на гармошке, пока последняя нота не растворилась в морозной тишине кладбища. — Не играл с того самого дня, так что надеюсь, что сыграл всё верно. — Проговорил я, положив гармонику рядом с шоколадом. — Сомневаюсь, что когда-либо ещё сыграю на ней. — Посмотрел на небо и невольно вздохнул. — Пора домой... Не хочу, чтобы папа и Олег знали, что я был здесь сегодня и в этот час. Пока... Я шёл обратно в полной тишине, а в голове продолжала играть та песенка про страну чудес. То, как весело и радостно пелось об ужасных вещах в ней, как-то необычно... Нравилось мне? Не знаю, как это описать словами. Просто нравилось и всё. Также радовало то, что, кроме меня, в моей семье текста не знал никто. У мамы и папы как минимум возникли бы некоторые вопросы.