Fortune, Spirit, Dice

      — Ты с Архипелага, не так ли?       Морган обернулся на хриплый голос пленника.       Что бы ни произошло в каюте, это закончилось благополучно: капитаны заключили сделку, и переплет, в который они все попали, ожидая большой «бум» на его конце, официально разрешился без сучка и без задоринки. Кто-то из команды «Гадюки» выдохнул с облегчением, кто-то остался подозрителен, но в целом горячего недовольства пока никто не выражал. Макбрайт раздал указания передвигать их часть добычи на «Гадюку» — этим Морган и занимался. Видимо, пока он помогал перетаскивать ящики, его волосы скользнули вперед, на лицо, обнажая татуировку на шее сзади.       — Да, точно… — Роберт Торнтон, с обожженными солнцем губами и осунувшимся от страданий лицом, пытался поймать его взгляд: видимо, к этому моменту его запал ненависти уже иссяк. — И все же и ты здесь, среди воров и убийц… Как же твой бог? Неужели он мог привести тебя в такое место?       Морган просто должен был продолжить работать дальше, вот что он должен был сделать. Люди, которые выражали свое мнение о его злополучной родине, делились на две категории: были те, кто считали ее раем и те, кто мыслил о ней как о религиозной секте, и каждый раз, когда он встречал первых… Он должен был просто перестать его слушать. Горло внезапно сдавило тисками — он сухо рассмеялся, удивившись, как зло прозвучал его смех.       — Проповедовать решили, капитан? — спросил он с издевкой. — Потратили бы последние слова на что-нибудь более полезное — скоро у вас будет возможность поболтать с богом тет-а-тет.       — Я не боюсь грядущего и не бегу от того, кем являюсь, — Он качнул головой. — Раскаяние — ключ к спасению даже для тех, чьи грехи кажутся непростительными.       Раздраженный квартирмейстер подался вперед.       — Ну, надеюсь, вы как следует раскаялись — кто знает, может, помолитесь и Светлоликий вынесет вас с корабля на ладошке? — процедил он. — Или вам по душе Семеро Низших? Постоянно путаю чем балуются на Континенте.       Роберт смотрел на него мягко, немного снисходительно, без всяких сомнений воображая себя святым, в шаге от того, чтобы прямой дорогой отправиться в сияющие чертоги по ту сторону. Неизвестно что это было — самоубеждение или попросту тупость, но Морган начинал закипать.       — Я прощаю тебя за твои слова, — великодушно сказал тот. — Никто в здравом уме не может отказаться от свободы, чтобы вести такую жизнь.       — Отказаться?       Логика капитана, столь резкая на поворотах и поражающая, как кирпич, слегка выбила обозленного квартирмейстера из колеи. Он воззрился на собеседника, как на редкую букашку, которая вместо панического болтания лапками кверху под стеклом лупы внезапно напялила магистерскую шапочку и решила поучить его жизни.       — Мы стремимся быть свободными, — с нажимом произнес Морган.       — И в каком месте это свобода? Выживаете, как крысы, — Торнтон неприязненно дернул ртом — контрасты между выражениями, в которых быстро искажалось его лицо, вызывали изумление. «Ну, да», подумал Морган, «Очередной богатенький болван. Однако ж — с псевдофилософскими замашками. Совсем уже на Континенте крышей поехали».       — Наверное, нам бы не пришлось выживать, если бы мы могли жить, мистер аристократичная белоручка, — с щедрой порцией яда в голосе ответил Морган.       Ему стоило закончить разговор еще несколько минут назад, но Торнтон задел его; кроме того, ему не так часто доводилось говорить с подданными двуединой Короны, людьми, так сказать, цивилизованными, а не простыми пиратами.       Тот снова покачал головой.       — У всех есть свободный выбор. Отринув нормальную жизнь, вы намеренно себя его лишили, поскольку свобода — это возможность брать ответственность за свои поступки. С верой точно так же.       «А», подумал Морган, скривившись. Вот он и вспомнил, почему злился. Торнтон все же был не философом-самоучкой, а идиотом, хотя, по его личному мнению, разница небольшая.       — Какой свободный выбор, когда одна альтернатива хуже другой? — спросил он с блеском насмешки в глазах.       — Свободы в обществе не бывает без ответственности, — настойчиво повторил Торнтон. — И причина, почему вся ваша дружная братия вскоре закончит на виселицах, только в том, что вы просто ленивое, безответственное стадо, уклонившееся от выбора. А такие никогда долго не живут.       Мир по ту сторону границы говорил голосом Торнтона — от темы всепрощения они быстро перешли к перспективе прогулки на виселицу: склони голову и стыдись или умри. Будучи абсолютно разочарованным в человечестве как в таковом, Морган относился со скептицизмом ко всему, что вылетало изо рта людей, которым приспичило его открыть, но вот тупость — это было то, что не единожды выводило его из себя. Он уже собирался ответить, как его прервали.       — Задираешь моего квартирмейстера, Роберт? — внезапно раздалось за спиной у Моргана. В легкой улыбке Макбрайта залегли тени. — И в двух шагах от смерти — как не стыдно? Боюсь, на том свете тебя по головке не погладят, а все мы знаем, как ты любишь выслуживаться перед другими.       Когда капитан захваченного судна увидел Эдварда, лицо его изменилось: вернулась ожесточенность, словно он и не пытался пару секунд назад просвещать Моргана в вопросах морали. Вернулось и что-то еще — что-то затаенное, впадшее в зрачки тонким сумрачным диском. Так смотрят люди, чье прошлое, вцепившись в загривок когтями, оттягивает их назад, не давая отвернуться от призраков былого ни на секунду.       — Если убьешь меня — назад пути нет, Эдвард, — тихо и сурово предупредил Торнтон.       Тот был привязан к мачте сидя, так что Макбрайту пришлось опуститься на корточки, чтобы заглянуть ему в лицо.       — Правда, что ли? — с наигранным изумлением спросил он.       — Я тебя знаю. Какие бы мечты ты ни лелеял…       Внезапный оскал Макбрайта вошел ему лезвием под челюсть. Если бы Морган сделал несколько шагов вперед, он бы мог увидеть, как кадык капитана дернулся, как напряглись мышцы лица, и как фасад насмешливости спал, обнажая бездну голодной тоски и боли. Если бы он был ближе, ему бы удалось разглядеть маленький простенький медный медальон на веревочке, который вынырнул из разреза багровой рубахи, когда Макбрайт наклонился вперед… но первое мгновенно исчезло за плоскостями и углами его маски, а второе скрылось под тканью, когда капитан отклонился назад.       — Нет, ты меня совсем не знаешь. И как выяснилось в свое время, — добавил он шепотом, — я тебя тоже. К тому же, — он усмехнулся, — я думаю, ты преувеличиваешь значение своей жалкой душонки.       — Может и так, однако я знаю зачем ты здесь. И ты его не найдешь.       — Точно-точно? Потому что одна птичка напела мне, где стоит посмотреть. И я абсолютно уверен, что раньше она пела тебе. Не могу не отметить иронию ситуации.       Глаза Роберта расширились. В эту же секунду очень остро Макбрайт ощутил пронизывающий до костей взгляд Уайтхеда с другого конца корабля. Он пожевал губы, но задушил лишние мысли и быстро принял решение, поднявшись на ноги. Взялся — играй до конца, а собственным правилам он предпочитал не изменять.       — Вывесьте его за корму, — приказал он твердо.       Матросы, переносившие ящики в паре шагов от них, недоуменно застыли. За кормой находились главные двигатели, выбрасывавшие струи голубого и малинового огня в воздух. Говоря проще, капитан приказал зажарить Торнтона живьем. Это была далеко не благородная смерть, и уж точно не такая, которой Макбрайт подвергал всех подряд.       Услышав приговор, пленник гордо вздернул подбородок, и, хотя губы его дрожали, в глазах не было страха. Капитан взглянул Моргану в глаза, прямо и бесстрастно, и матросы тоже посмотрели на него — с безмолвным вопросом. Задумчиво разглядывая каменное лицо Макбрайта, квартирмейстер бросил:       — Чего застыли? Вы слышали, что сказал капитан. Шевелитесь!       Они зашевелились. Макбрайт, фыркнув, повернул голову — и там, на трапе, стояла Эмма. Что-то в выражении ее лица, что-то, что он распознал как настороженность, кольнуло его.       — Мне не жаль, — выдохнул Торнтон отчаянно за его спиной.       Макбрайт не обернулся. Было ли ему жаль? Он просто физически не мог коснуться того живого места в своем сознании, которое могло бы ответить на этот вопрос. Каждую минуту у них прошлым длилась схватка, в которой оба оппонента находились на грани смерти, отказывались отпустить друг друга и уже проиграли. Он никогда не старался быть хорошим человеком — ему было плевать на то, что могли бы подумать любые боги, у него самого остались только демоны, и звезды для него молчали. И все же что-то в нем, кровь от крови того уязвимого мотка нервов, что еще мог болеть, хотело бы объяснить Эмме, показать ей, ради чего был весь этот длинный ряд жертв, на конце которого он надеялся увидеть другой мир. И почему он не собирался останавливаться, что бы ни произошло и чего бы это ни стоило.       Было ли ему жаль?       Он ничего не сказал. Доктор — тоже. Она молча прошла за матросами, державшими Торнтона, и потом стояла на полуюте все те несколько минут, слушая, как капитан торгового судна надрывался нечеловеческими криками, сгорая заживо.

***

      Чуть позже, когда «Гадюка» и «Плутовка» расстались, Морган по приказу капитана собрал всю команду на верхней палубе. Макбрайт поднялся на шкафут, обвел всех взглядом, и начал говорить:       — Вы не доверяете мне. Вы недовольны той добычей, которую мы захватили сегодня. Вы, вполне возможно, сомневаетесь в том, стоит ли мне и дальше быть капитаном. На все это вы имеете полное право, и я не могу вам этого запретить: у Короны два лица, и ни одно из них не принадлежит мне. Я скрывал от вас правду. Несмотря на то, что я руководствовался соображениями исключительно положительными, теперь на это нельзя посмотреть никак иначе, кроме как на ошибку. Хоть я и нахожусь во главе этой команды, сюда меня поставили свободные люди, сделав свой свободный выбор. Пришло время его оправдать, — Он переместился к вантам, чтобы забраться повыше, и уцепился за них рукой; в другой у него была зажата маленькая зеленая книжечка размером с ладонь. — Как вам известно, почти двадцать лет прошло с тех пор, как во флоте Асуаза произошел мятеж, который мы теперь зовем Расколом. У человека, что поднял мятеж, нынче другое имя, но тогда он был адмиралом Аоментой. С собой адмирал увел не меньше тридцати кораблей — мы получили первый пиратский флот, а шайка извергов, душегубцев, убийц, мерзавцев и грешников неожиданно для всех превратилась в реальную угрозу. Асуазский Консилиум Свобод стер личности иродов, отказал им в праве на жизнь, но ироды не пожелали оставаться мертвыми, и тогда он решил поторговаться. Когда Асуаз с Текспией еще цапались, как звери за главенство в стае, двуглавая Корона протянула нам оливковую ветвь: пять лет те из нас, кто получали специальные грамоты от Асуаза, грабили и отправляли в небытие корабли Текспии. Как мы знаем, Асуаз обещания не сдержал, поэтому дружить мы все перестали, — По палубе прокатились тихие смешки. — И вот, когда Асуаз и Текспия заключили шаткий мир, наше существование превратилось в выживание. Неся клятую справедливость, Континент пожирал наши порты, пока не осталось три. После того, как они захватили Руйо несколько месяцев назад, осталось лишь два.       Он выдержал стратегическую паузу, оглядывая мрачные и напряженные лица вокруг.       — Мы все здесь мертвецы. Мы те, кому хорошие свободные люди Континента запретили жить. Мы проклятые. Мы те, кому закон Текспии приказал закрыть рот и склонить голову. Они стерли нас из истории, но с этим, — Он поднял книжечку над головой, чтобы все ее видели, -…мы можем наконец-то писать свою.       Его глаза горели. Он улыбался — зло, открыто, и из провала за маской просачивались языки пламени.       — Каждый торговый корабль, который пересекает Чашу сейчас и в будущем уже наши. Каждая монета, которую они бы получили с продажи грузов, уже ушла в наши карманы… Сейчас, господа, я держу в руках шифры от журналов торгового сообщества Асуаза.       Возникла секундная заминка и палуба вдруг взорвалась криками. Макбрайт обводил команду практически хищным взглядом. Флетчер, стоявшая рядом с Эммой на полуюте, шепнула ей с ухмылкой:       — Кажется, у капитана внезапно повысился рейтинг.       Доктор и капитан пересеклись взглядами. Эмма была шокирована, но свое удивление переживала скорее в режиме остолбенения, чем воплей — она не могла и слова вымолвить. Пока все вокруг орали, его пытливый взгляд вывел ее из ступора, и она рассмеялась, сняв с головы невидимую шляпу и наклонив голову. Макбрайт больше не улыбался зло — он подмигнул ей. Со шкафута ему пришлось повысить голос, чтобы перекричать взбудораженную матросню:       — Утихомирьтесь, визгливая вы свора, мы еще ничего не получили. Прямо сейчас вся наша компания паскудников полетит прямиком в порт, потому что нам нужен план, а «Гадюке» — ремонт.       Он поднял глаза к квартердеку, где стоял Морган, и внезапно осознал, что из всех неприлично ухмыляющихся лиц и горящих взглядов, квартирмейстер был единственным, чьи глаза, вразрез с веселой улыбкой, были абсолютно ледяными. Макбрайт хмыкнул.       — Раскрыть все паруса, Морган. Льюис, посмотри, что там с двигателями и полями, которые можно выровнять за счет парусов. Мы возвращаемся на Эльтардас.       Он развернулся, направившись в свою каюту, прекрасно зная, что Эмма последовала прямо за ним.       — Мои поздравления, хитрый ты сукин сын, — что-что, а теперь уж точно никто не хочет оторвать тебе голову, — Она хлопнула его по плечу и упала на стул. — Однако теперь я хочу услышать, как ты все это провернул… так что вперед.       Макбрайт сел за свой большой дубовый черный стол, выглядя очень довольным.       Когда они спускались в долину, в и без того мрачноватой, но опрятной и просторной каюте Макбрайта сгущался полумрак, однако теперь они плыли меж облаков, и лимонно-золотистый густой свет заливал помещение через большие окна за спиной капитана. Почти полное отсутствие личных вещей в этом месте подчеркивало скрытность владельца каюты. При всем при этом можно было заметить, что ему по душе были старые, почти антикварные вещи, отдающие континентальной изящностью: карманные часы отливали голубым на стальной поверхности, а под стеклом, где гуляли стрелки, была очень искусная резьба по кости; по бокам квадратной чернильницы из бронзы вились растительные узоры, расцветая извилистыми лепестками-язычками под самый колпачок; наконец, на столе было несколько книг с пестрыми, дорогими переплетами, которых явно коснулась рука художника. Все это было трофеями с захваченных кораблей. Не стоит делать ошибку, принимая Макбрайта за капитана-неудачника — он был знаменит и не без гроша в кармане, просто, как бывало однажды у всех счастливцев (и счастливиц) ветра, у него наступила черная полоса… которую он вот-вот планировал пресечь.       Сначала жестом фокусника капитан бросил на стол уже знакомую всем миниатюрную записную книжечку в зеленой обложке с выдавленной на ней золотистой эмблемой торгового сообщества: уже въевшийся в подкорку каждого пирата круг с иглами коротких лучей, который обозначал солнце, и второй круг поменьше в его центре, от которого в обе стороны расходились два широких птичьих крыла. Книжка была с заклепкой, маленькой и аккуратной.       Макбрайт откинулся на своем стуле с высокой резной спинкой и скрестил руки, начиная объяснять:       — Капитаном нашего злосчастного зеленокрыльника был Роберт Торнтон — заседатель совета торгового сообщества, который направлялся из Глентри на Беверстино, где, как ты знаешь, располагается один из торговых филиалов. Мне удалось узнать, что шифры к журналам недавно поменяли, и Торнтон должен был довести их до филиала, чтобы там их могли обновить. Сам факт того, что шифр был на корабле, ничего не давал — если не знать, где искать, найти эту штуковину почти невозможно. Но кое-кто из внутреннего круга Торнтона посчитал, что верность больше не в почете, поэтому где искать я как раз-таки знал. Одно правда — их могли уничтожить до захвата судна… но это было маловероятно.       — Потому что…? — выгнула бровь Эмма.       — Потому что… — он сделал паузу, задумчиво окидывая взором свой стол, — потому что люди не меняются.       Взгляд доктора внезапно посерьезнел.       — Кем он был?       — Я знал его. Давно. Это не имеет значение.       — Имеет, если ты зажарил его на двигателях.       — У тебя есть что сказать по этому поводу? — голос Макбрайта резко похолодел.       — А у тебя? — парировала Эмма вопросом на вопрос. — Ответь мне: мы действительно выслеживали корабль ради твоей личной мести или все же нет?       Она уже успела вытрясти из Моргана подробности переговоров, так как на квартердеке они слышали не все.       — И без вранья, Эдвард, — добавила она.       Озадаченный Макбрайт ответил не сразу. Легкая эйфория успеха подняла его настроение до высшей отметки и поведение Эммы, которая прямо сейчас была не прямо вот в полном восторге, тащило его вниз.       — Нет, это было не ради мести, — медленно и четко проговорил он. — Месть была предлогом, чтобы навести Уайтхеда на ложный след. Он явно видел, что я хочу что-то еще, что есть на корабле, поэтому вместо того, чтобы делать вид, что это не так, я просто сказал, что хочу отомстить. Остальное было делом убеждения. К счастью, Роберт так и злопыхал, так что это только сыграло в пользу правдоподобности. Не скажу, конечно, что не рад убить двух зайцев одним выстрелом.       Доктор кивнула. Вопросы насчет личности Торнтона у нее не закончились, но интуиция подсказывала ей, что из Макбрайта больше ничего не вытянешь сейчас. Немного подумав, она спросила:       — Но у Уайтхеда теперь журнал… Какой нам толк от шифра без него?       — В шифре — все, Эмма, — Макбрайт ткнул пальцем в зеленую кожаную обложку. — Когда мы прибудем на Эльтардас, будет собрание. Если я поговорю с капитанами… Если мы спланируем это правильно, мы наконец-то будем владеть силой, с которой нужно считаться, как в лучшие времена после Раскола. И тогда Уайтхед будет вынужден отдать его.       Он был встречен молчанием. Эмма задумчиво смотрела на книжку. Макбрайт смотрел на нее. Смотрел, и не мог понять, какого же опять черта. Неужели все слова, которые он произнес на палубе, отскочили от нее, как резиновые мячики? Но ведь казалось, что она была действительно рада. Неужели она снова… Они говорили об этом раньше, но он никогда не мог понять ее позицию. Он не ждал похвалы — чтобы понять Макбрайта, нужно уяснить лишь то, что никогда во всем этом он не искал личной славы и признания — но он ждал, что она поймет, какая возможность им открылась.       — Только не говори мне, что… — Макбрайт начал мрачнеть.       — Позаботься о своих людях, Эдвард, — прервала она его и порывисто поднялась на ноги. — Потому что именно они будут двигать твои титанические планы по спасению мира и умирать из-за них.       Из его горла вырвался смешок, и он обескураженно развел руками.       — Ты правда, серьезно считаешь, что после всего того, что они сделали, с тобой, со мной, со всеми этими людьми, которых ты защищаешь, за которых несешь ответственность, что нам не нужна война? Потому что в войне есть шанс победить, в ней участвуют двое; все остальное — истребление, которое и происходит, — Но договаривал он уже ее спине.       — Я считаю, что разговор окончен, — бросила она, направляясь к выходу из каюты.       — Я не считаю, что он окончен.       — Ну, можете попробовать меня остановить, капитан.       Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но дверь каюты уже захлопнулась. Он остался один: злой, задетый, и ничего не понимающий.