На пороге

– Значит, эта квартира… – ты указываешь вокруг себя вилкой, которая, очевидно, тоже является брендовой. Как же тебя раздражает этот снобизм! Ты надеялась протянуть еще с десяток лет, прежде чем начать обращать внимание на качество столовых приборов. – Типа airbnb? – Я и правда ее обычно сдаю. – Она твоя?! – Ты удивлена. Было ясно, что она при деньгах, но не до такой же степени! Она выглядит смущенной: – Ага... – Но почему? Как ты?.. В смысле, тебе сколько, двадцать пять? О боже, не надо меня поправлять… Она все еще в смущении: – В молодости я… – Ты фыркаешь. – Раньше Константин постоянно ругал меня за то, что я не диверсифицирую инвестиции. Бухтел про экономический кризис, и все в таком роде. Так что у меня была фаза увлечения недвижимостью. Я даже купила дом, в котором Константин вырос… хотя это не произвело того комического эффекта, на который я рассчитывала. Что-то она не договаривает. – А что было плохого в том, как ты вкладывала деньги до этого? – Она неловко молчит, снова смешавшись, и тебе ясно, что ты наткнулась именно на тот вопрос, которого она хотела избежать. – Давай рассказывай. – Обычно я все тратила на сумки, обувь, уйму стильных безделушек для моих шкафчиков… Ну, сама понимаешь. – Ты смеешься. – Что такого? – Она улыбается и, скомкав салфетку, бросает ее в тебя. И снова он – спазм в желудке, груди и горле. За твоим молчаливым ответом следует нетерпеливый жест, и что-то смещается в воздухе между вами, в ее манере, в выражении лица. Она сконцентрирована на цели – будто охотится, вспоминаешь ты и внутренне собираешься. Вот для чего был устроен этот ужин – вся еда, всё очарование, все смущенные улыбки вели к этому. – Значит, тебе она нравится? Эта квартира? – Оксана, это целый этаж в Лондоне с видом на парк. Очевидно же, что я эту квартиру на дух не переношу, разве не ясно? Она не обращает внимания на шутку, только кивает со всей серьезностью. – Мы могли бы здесь жить. Тебе не пришлось бы больше вкалывать в ресторане, и у тебя бы появилось время найти работу по душе. – Ты предлагаешь жить здесь, чтобы я смогла уволиться? В этой логике чего-то не хватает, прямо как в истории про инвестиции пять минут назад. – Мне не нравится запах свинины. – Ты молчишь. Она вздыхает. – В этой квартире больше одной спальни. – И? – Мы можем жить здесь, пытаясь построить отношения, и… ты можешь решить, спать в своей кровати… или в моей. – Я не совсем понимаю… – До этого, в Риме… – Вилланель… – перебиваешь ты ее. – Теперь я «Вилланель»? Ты знаешь, я и та и другая. Обе – одновременно. Ты не можешь сначала ворковать с Оксаной на нашем милом свидании, а потом говорить с Вилланель, если я затрагиваю тему, которая тебе не по вкусу. – Я понимаю. Она тихонько фыркает, но сразу же глубоко втягивает воздух, чтобы успокоиться, стараясь не терять из виду цель. – До этого, в Риме… Кажется, я теперь лучше вижу, что произошло. Я не оставила тебе права выбора. Ты убила Рэймонда не по тем же причинам, которые были у меня, а потому что я заставила тебя подумать, что у нас не было другого выхода. – Тебе становится плохо, и ты не можешь больше смотреть на нее. Твой взгляд уползает в сторону, на дверцу кухонного шкафа. – Я могу все объяснить. То есть я хочу сказать, что готова извиниться, если ты готова меня выслушать. Ты понимаешь, что не готова. – А при чем здесь количество спален в квартире? Она кивает, понимая, что для предложенного извинения еще не время, и пытается объяснить получше: – Я не хочу скатиться во что-то… с тобой… только из-за того, что так было проще или… потому что у тебя не было другого выбора. Не хочу, чтобы ты спала в моей кровати только потому, что спальня одна, а диван неудобный. Мне нужно, чтобы все было по-настоящему. Ох… Тебя так и подмывает уточнить, что на самом деле это она в твоей кровати, но, возможно, это неважно. Хотя кто знает. Разобраться в этом вам обеим становится все труднее. Что-то – твое молчание или выражение лица – отрезвляет ее, и она переходит от сентиментальностей к вещам практичным. – Я уезжаю утром, так что у тебя будет все время мира на то, чтобы это обдумать. Если тебе нравится квартира, тогда… это хорошо… ты можешь принести сюда свои вещи… или нет. Можешь купить новые, если хочешь… – она неуверенно замолкает. – Ты можешь выбрать, куда их положить. Сегодня ты переодевалась в моей спальне, так что… Но можешь выбрать любую, если ты не… Опять молчание. – Когда ты планируешь вернуться? – Через неделю. Вероятно, даже раньше. На этот раз будет интересно, я думаю… настоящий механизм с большим количеством подвижных частей. В последнее время такие редко попадаются. Я могла бы… Ты прерываешь ее жестом, и она, слегка нахмурившись, останавливается. – Объясни, что это значит для тебя, если ты вернешься через неделю, а я в спальне номер два? Или три, сколько их тут вообще… Неважно. Как ты представляешь себе наше будущее, если я не… если мы не… Она снова кивает. – О‘кей. Мы можем жить здесь так, как жили раньше. За вычетом объятий, что меня расстроит, но я хотя бы буду знать. Ты сможешь найти работу по вкусу и, надеюсь, станешь проще относиться к моей. Не забывай, что она тебе когда-то нравилась. Ты смотришь на нее со скепсисом: – Хочешь, чтобы мы были соседками? – Нет. Я хочу провести каждую оставшуюся ночь своей жизни, занимаясь с тобой сексом, но… я соглашусь и на другой вариант. Ты заливаешься краской. – Я могу нечаянно ответить так, что это будет означать мою смерть или еще одно огнестрельное ранение? Она не торопится что-то сказать… медленно вдыхает… Ей понятно, что все зависит от того, насколько убедительно прозвучат сейчас ее слова. Интересно, сколько она их репетировала. – В прошлый раз… когда я выстрелила. Ты собиралась уйти от меня, и тогда мне было важно, чтобы это случилось на моих условиях. – Ты пристально смотришь ей в глаза, но не замечаешь признаков легкомыслия или уклончивости. – А теперь… – Ее плечи опускаются. – Теперь мне важнее, чтобы ты осталась, потому что сама этого хочешь, а не потому что я тебя принуждаю. – Но… почему? – Я хочу… чтобы у меня был дом. Настоящий. Да, я собираюсь и дальше путешествовать и работать. Но теперь мне нужно что-то большее. Если это дом с «соседкой» – ладно, я согласна всю жизнь утешаться ничего не значащими связями с прекрасными женщинами. Но если это… что-то другое… это было бы хорошо. – Что случилось в России? Она снова отмахивается. – Сейчас не время. Я расскажу тебе – расскажу тебе все, что ты хочешь знать, но не сегодня. Сначала хочу разложить все по полочкам. Что ж. Это больше, чем ты ожидала. Тебе надо что-то сказать. Есть одно легкое решение, его можно принять прямо сейчас. К тому же так ты выиграешь время, чтобы сделать намного более трудный выбор – позже. Ты не привязана ни к своему жилью, ни к работе: они были лишь инструментами для самобичевания. Оставаться там дольше не имеет смысла… а эта квартира просто чертовски хороша. К тому же это решение не ново: на протяжении последних десяти недель ты и так уже утро за утром соглашалась просыпаться рядом с ней. – Слушай, мне нравится жить с тобой под одной крышей, чего я совсем не ожидала. И еще… ты мне нравишься. Это не всегда было так однозначно. И я ненавижу свою коморку. Мне нужно время, чтобы обдумать… детали твоего предложения. Но вне зависимости от того, на что я соглашусь, я смогу жить здесь, только если ты позволишь мне платить за квартиру. Понятно, что на рыночные расценки меня не хватит, но когда я найду настоящую работу, то хочу вносить свою лепту. Иначе дисбаланс между нами, который тебя так напрягает, лишь усугубится. Ее брови выжидающе поднимаются. – Значит, ты… – Да. Вскочив со стула, она крепко тебя обнимает – ты и глазом не успеваешь моргнуть. Боже правый, какая она сильная! Ты думаешь о том, как мало ее, должно быть, любили в жизни, раз она так рада, что ты великодушно согласилась остаться за бесценок в ее умопомрачительной квартире хоть в качестве соседки, несмотря на то, что она так отчаянно жаждет большего. От этой мысли тебе становится грустно, и ты вспоминаешь, что это другая, более ранимая ее версия, с которой ты решила обращаться бережно. – Я… я хочу дать тебе то, чего ты хочешь, просто не знаю, могу ли я сделать это прямо сейчас. Мне нужно время, чтобы все обдумать. Она обнимает тебя еще крепче, на секунду прижимается лбом к виску и затем отступает чуть назад, стряхивая с себя всю серьезность. – Идем, я устрою тебе экскурсию! Следом она, как ребенок, тащит тебя из комнаты в комнату, и ее радость бьет фонтаном – пока вы не возвращаетесь в первую спальню, где она, притихнув, объявляет: – Я буду ночевать здесь. Если хочешь, можешь тоже, или я вызову тебе такси. Мне подходит любой вариант. – Нет, я останусь. Если ты не против, – слишком быстро отвечаешь ты. Когда ты поднимаешь на нее взгляд, то вместо ожидаемого самодовольства видишь просто счастье. Может, за последние недели ты все не так поняла. Может, не было никакого поля боя, а она лишь пыталась сделать тебе приятно. Хотя это не факт. Ты помнишь извращенное удовлетворение, промелькнувшее на ее лице, когда ты заметила эти чертовы таблетки для посудомоечной машины. Однако она снисходительней, чем ты ожидала. В ней вообще больше граней, чем можно было надеяться. Хорошо это или плохо? Трудно сказать. Но это делает все… сложнее.