Lost in October

День выдался безоблачным, и в свете низкого жёлтого солнца я мог обозреть округу заново. Сейчас, вне ночной мглы, она казалась не такой уж заброшенной и вовсе не такой устрашающей. Наш автомобиль скользил по дороге, оставляя позади километр за километром, а картинка за окном как будто бы не менялась. Всё те же серые дома с покосившимися заборами, выгнанная на пастбище скотина (я не знаю, была ли она жалкой на самом деле, но выглядела жалко), редкие прохожие, завидев мерседес G-класса, отрывались от своих занятий и провожали нас пустыми, нечитаемыми взглядами. Не покидало ощущение диссонанса: меня словно бы пытались обмануть, а я всё никак не мог понять — в чём именно. Понял, уже когда наш путь приближался к завершению: Чансу во всех справочниках, путеводителях и даже в речах Джено звался городом, но по факту он был глухой, безобразной деревней. Как кисель по воде, он тянулся вдоль трассы по обеим её сторонам — нелепый мазок на карте страны. Я устыдился своих мыслей: сироте из приюта не пристало изображать сноба. Только вот приют мой бы столичный, и детство моё прошло в городе, в самом его центре, в средоточии всех городских страстей. Сеул был моей стихией, а с людьми из Чансу я не чувствовал единения... Но я не знал их. Во мне говорило предубеждение, которому в самом ближайшем будущем предстояло найти своё подтверждение или опровержение. Чёрные стены дома в лучах утреннего солнца были словно объяты пожаром — они горели рыжим пламенем, как дрова в камине. Я не мог оторвать взгляда от игры света на матовом ребристом полотне. Очнулся, когда Джено над моим ухом недовольно цокнул. — Я открыл тебе дверь, Золушка, может быть ещё и ручку тебе подать? Ченле, поскорее выгребай свою ленивую задницу из машины! Должно быть, я совсем потерялся во времени. Мигом выпрыгнув, я услышал за спиной стандартный щелчок. Джено опустил ключи от машины в карман джинсов и решительно направился к дому. Во всех домах, которые я видел прежде, дверь была одна — я имею в виду переднюю дверь, ту, с которой и начинается дом. В доме Джено их было две — две створки, по центру скреплённые мощным замком. Словно врата запретной обители... — Странно. — Джено склонился над замком. Взмывшие брови выдавали его изумление. — Милый, в чём дело? — Я не рассчитывал на ответ, но моему супругу не понравилось бы, если б я проигнорировал его слово, будто оно ничего не стоило. — Замок, как новый. Но он не новый. В стыках забилась ржавчина... За столько лет он должен был мхом зарасти. Давай-ка проверим. — Он достал бумажник и извлёк из отделения для мелочи потемневший от времени ключ. Я не поверил своим глазам! — Я надеялся, мне больше никогда не придётся им воспользоваться... Ключ вошёл в скважину гладко. Повернулся со скрипом. Замок разомкнул стальные челюсти, и дверные створки, почувствовав ослабление его хватки, тревожно задрожали. Неужели, все эти годы Джено хранил ключ, которым запер свой дом, прежде чем покинуть эти места навсегда? Но первичное удивление быстро сошло на нет — в конце концов, Джено был финансовым консультантом, а дом погибшей матери в отсутствие других наследников принадлежал ему. Если б он ещё юнцом выбросил этот ключ в колодец, то вряд ли когда-нибудь преуспел бы как финансист. Внутри было прохладно и сухо, а ведь я ожидал словить ноздрями сырость, смрад плесени, гниющей древесины и крысиных экскрементов. Воздух казался слегка затхлым, но забвением внутри и не пахло — всё указывало на то, что о доме заботились. Многолетняя грязь и крепкие доски на окнах едва пропускали внутрь солнце, и я уже приготовился подсвечивать свои шаги фонариком, но Джено, на автомате хлопнув ладонью по выключателю слева от входа, озарил внутренности строения слабым, почти экстремальным светом. В доме работало электричество — всего несколько стареньких лампочек, но проводка была цела... И это действительно было странно. — В моё отсутствие здесь похозяйничали, да так, чтобы это не бросалось в глаза... Я чувствую себя дураком, который шагает по искусственной траве, нахваливая её свежесть. Даже пол вытерли! Едва поспевая за мыслью супруга, я машинально опустил глаза — он был прав. Вместо густого слоя пыли, который досчатые половицы непременно собрали бы на себя за столько лет непоколебимого покоя, под моими подошвами скрипел... Нет, не чистый, но и не грязный пол. Будто шваброй прошлись по доскам не более месяца назад. Щели между половицами зияли чернотой — от времени те ссохлись, а щербины меж ними превратились в маленькие пропасти. Я не знал, был ли в доме подвал, и потому пнул пол носком кроссовка — хотел прощупать под ним пустоту. Вместо пустоты я растревожил нечто куда более зловещее: словно в замедленной съёмке я видел, как из расщелины толщиною с мизинец сперва вырвалось облачко пыли, затем задетая доска улеглась, перестав вибрировать, и на её краю появились нитки. Как будто кому-то пришло в голову вышивать по доске... Это были лапы. Длинные, ломаные, как выгоревшие травинки, одна за другой они выбирались наверх, покидая служившую им обителью преисподнюю, пока не явили своё тулово — мелкое, круглое, безлицее и оттого иррационально отвратительное. Паук. Вытащив своё отвратительное естество на непривычный ему свет, он подобрал все восемь ломаных лап и потащил круглое тулово по полу. Он неумолимо подбирался к моей подошве, а я словно врос в эти доски. Я был парализован ужасом. Мой мозг вопил: "Беги!", а ноги тряслись, чуть не подкашиваясь. Я видел, как чудище, перебирая конечностями в непостижимом любому математическому уравнению порядке, взобралось на кроссовок и двинулось дальше — по штанине. Я не знал, как такое возможно. Будто сила притяжения на эту тварь не действовала — она карабкалась, куда ей вздумается, не ведая преград, а что мог я? Лишь бежать по земле... Но страх лишил меня и этого спасения. Мои глаза горели, иссушенные — я боялся моргнуть. Мои ноги стали чужими. Мой язык потерял способность ворочаться. А восьмилапая тварь всё карабкалась вверх — коряво, спотыкаясь, неровно, словно мираж... Если бы в мире был бог — тот самый бог, который создавал тварей земных по своему божественному разумению — разве создал бы он такую нелепость? Нелогичную, хромую, бессмысленную. И настолько уродливую, словно её призванием было опорочить само понятие "жизнь". Разве мог бы господь создать такое? Или бога нет, или существо это и впрямь выползло из ада. Или я сходил с ума, как загипнотизированный наблюдая за его дрожащим восхождением... Ещё немного, и я бы описался. Когда же тварь достигла моего колена, я очнулся. И заорал, принявшись бить себя раскрытыми ладонями по лицу, по груди, по бёдрам... Я скакал на месте, надеясь стряхнуть с себя это наваждение. Я орал до боли в горле. Я перестал орать, когда мои губы загорелись. — Что ты творишь, Ченле... — Это был Джено. Он вытирал пальцы о рукав рубахи — за секунду до этого он сжал ими мои губы, заставив замолчать. Захлопнул меня. Я был рад прийти в себя. — П-паук... Джено. Я боюсь... Прошу, убери, его, умоляю, Джено! Это удивительно: я ткнул пальцем наугад и попал прямо в паука — я словно знал, куда он направился, отвалившись от моей штанины после внезапной встряски. Потеряв ориентиры, он полз себе по доскам в дальний тёмный угол прихожей. Джено проследовал взглядом за моим жестом и скривился в негодовании. — Букашка? То есть ты закатил эту безобразную истерику из-за какой-то букашки, которая даже не кусается? Ченле... Ты меня разочаровываешь. Я прикусил язык. Он был прав. Я в самом деле повёл себя неразумно: мы явились сюда с важной миссией, приехали на поиски, но пока даже не знали, что нам следовало искать, а я с порога закатил концерт и, подумать только, из-за чего. Да эта штука и двух граммов не весила. А я — человек, взрослый мужчина, визжал, как неразумное дитя, испугавшись по сути... ничего. — Джено... Прости. — Ну, скажи мне, — муж подошёл ближе и провёл большим пальцем сперва по опухшей щеке, затем по губам. Они всё ещё горели. — Скажи мне вот что, Ченле: ты целыми днями проводишь один в большом доме. Разве ты не видел подобных букашек раньше? Это был разумный вопрос — конечно, я видел. Когда убирался в ванной, и особенно — летом на террасе. Я видел их иногда в углах под потолком на кухне и даже на ступенях крыльца, когда выносил мусор. Да, я встречал этих тварей, и каждый раз я был один — никто не мог мне помочь, и я не мог спасовать — убежать или скрыться. Я брал швабру и убивал их. Не всегда с первого раза... Но всегда насмерть. А потом подтирал остававшуюся от них серую пасту влажной салфеткой и отправлял в мусорку. Правда, на этом мои похождения не заканчивались — расправившись с очередным чудовищем, я обычно оседал на пол обессиленный. Мои руки тряслись. Если бы я пил алкоголь, возможно, это бы помогло. Но я не пил и даже не курил. Я хныкал долго и бесшумно, выплёскивая бродивший в моей крови ужас вместе со слезами и по́том. А долгие дни после каждого такого происшествия я ходил по дому, озираясь. И видел их во сне — видел тонкие бессчётные лапы на обратной стороне своих век и просыпался в холодном поту. И беспокоился только об одном: лишь бы Джено не заметил за мной странностей и не усомнился в моей нормальности. — Ты прав, милый. Просто здесь... Так темно. — Ладно. Мне тоже тут не нравится. Но раз уж мы проделали такой путь, без ответов мы не уедем. Так? — Он примирительно чмокнул меня в лоб. — Ты весь мокрый. Тебе жарко? — Н-нет. Пойдём. Мне было жарко, чертовски жарко, словно моя кровь превратилась в кипяток. Но моя слабость — последнее, в чём нуждался мой супруг. Я вытер лоб рукавом и, стараясь не смотреть под ноги, последовал за ним вглубь дома.

***

Дом был достаточно велик, чтобы с комфортом разместить обширное семейство, и первый этаж в этом странном строении был занят кухней, которая плавно перетекала в подсобное помещение, а ещё просторной, но неуютной то ли из-за полутьмы, то ли из-за общей обстановки прихожей, которую мы только что благополучно миновали, и гостиной, больше смахивающий на небольшой бальный зал. Лестница на второй этаж начиналась у окна в задней части гостиной, и только тогда я смог в полной мере осознать, насколько потолки здесь были высоки. Окно начиналось в полуметре от пола. Я бы мог присесть на подоконник, оставив ноги на полу, если бы окно в несколько рядов не было забито тяжёлыми почерневшими досками, а встав на подоконник, я даже на носочках и с вытянутыми ввысь руками не достал бы до верхней рамы, а ведь от неё до потолка оставалось ещё порядком места. Да, в этом здании было чертовски много пустого места — непривычная расточительность для глухой провинции. Я проглотил все свои измышления и опустил ногу на нижний порожек лестницы. — Джено, пойдём наверх? Внизу, кроме стен и редкой мебели, накрытой плащёвыми чехлами, больше ничего не было, поэтому если мы собирались что-то найти, нам следовало искать это наверху. Мне показалось, будто Джено замешкался. Я проверил его решительность, шагнув ещё на три ступеньки вверх. Он оставался внизу, немо глядя мне вслед и ни слова не говоря. — Джено, что бы там ни случилось в твоём детстве, это всё в прошлом. Мы просто странники, шагающие по стёртым следам. Твоя память проснулась, и наша жизнь стала опасной. Джено, если хочешь положить этому конец, ты должен... — В один прыжок я вновь очутился у подножия лестницы и кинулся ему на шею — мне хотелось передать ему всю свою уверенность. Я мало что мог, но я был рядом и хотел верить, что это для него что-то значило. — Не говори мне, что я должен. — Он посторонил меня твёрдою рукой и уверенно шагнул на лестницу. Не успел я опомниться, как он преодолел уже первый пролёт. — Ты идёшь? Он окликнул меня сверху, и я поторопился его нагнать. Второй этаж не имел электричества. Лампочки под потолком висели, но сколько мы ни щёлкали по выключателям, ни одна из них так и не загорелась. Зато окна здесь были чуть более низкими, чем внизу, а ещё они были куда более лояльно заколочены: всего в два неплотных ряда. Солнце просачивалось в щедрые зазоры меж высохших досок, расплываясь по полу жёлтыми треугольниками. Двери комнат были распахнуты настежь. Я выжидал, куда Джено решит направиться в первую очередь. Он долго не мог определиться: замерев на верхней ступеньке лестницы, он водил своим тяжёлым замечательным подбородком вправо-влево, а я покорно ждал его решения, застыв ступенькой ниже и для верности вцепившись в крепкие, но омерзительно липкие перила. Наконец он взял курс направо, прошёл до конца коридора, что ответвлялся от лестницы в обе стороны, словно прямые рога, и смело шагнул за последнюю из распахнутых дверей. Комната была обставлена, словно жилая. Кровать с тяжёлыми резными ножками оказалась накрыта всё той же плащёвкой, трюмо — тоже, как и стул перед ним, и Джено наскоро избавился от всех накидок. Возле двери стоял шкаф, где кроме стандартного отделения для одежды размещался отсек с целой колонной выдвижных ящиков. Здесь всё выглядело так... Заброшено. Будто хозяин уехал, приказав своей комнате спать. — Джено, это твоя спальня? — Я подошёл к окну и выглянул наружу в один из пыльных зазоров. Я удивился, какой далёкой казалась земля с высоты второго этажа. — Нет. — Он ответил не сразу — его голос был сипл, и он поспешил прокашляться. — Это комната матери. Комната матери? Но ведь она умерла ещё до того, как Джено покинул этот дом и эти места? Так почему же вся мебель осталась на месте, почему он не избавился от неё? Я прикусил язык. Если верить Джено, его мать была нехорошей женщиной, и он её ненавидел. Но я-то вообще не имел матери — никакой и никогда. В моих мечтах мать оставалась святым существом, подарком, который заслужил не каждый. И если бы у меня была мать, которая погибла, я бы тоже сохранил её обитель в нетронутом виде, сделав местом памяти... Наверное, Джено поступил так же. Я не мог себе представить, что чувствует юноша, теряющий мать. Не мог. А Джено сказал, что он обрадовался. Но что если он заблуждался? Я отвлёкся от собственных мыслей и поднял глаза на супруга. А он уже вовсю орудовал у выдвижных ящиков — те оказались забиты какими-то бумагами, фотографиями и даже видеокассетами. Узрев их, я подошёл ближе и протянул руку, будучи не в силах сдержать любопытства — прожив свои сознательные годы уже в третьем тысячелетии, я считал кассеты свидетелями ушедшей эпохи, современником которой мне стать было не суждено. Но пересмотрев кучу американских ужастиков, я понял, что кассеты для людей постарше были чем-то сакральным. Вставить кассету в видеомагнитофон — это ритуал, а перемотать содержимое — волшебство. Для меня всё это было сродни сказке, а для Джено — просто родным. Иногда я забывал, что мы с ним происходили из разных эпох. В тот момент я не только вспомнил об этом, но и прочувствовал очень явственно — мой Джено был из эпохи волшебства. — Леле, можешь найти видеомагнитофон? Он должен быть где-то в доме... Постой, ты знаешь, как выглядит видеомагнитофон? Его слова догнали меня уже в коридоре. Конечно я знал, я столько раз видел его в кино, которое смотрел один, дожидаясь супруга с работы. И если он сказал, что эта машина находилась где-то в доме, то я собирался её найти! Я был так воодушевлён, что некоторое время просто бегал по коридору, пытаясь решить, куда направиться на поиски. Наконец моё внимание привлекла комната, набитая всяким хламом. Кладовка. Сокровищница.

***

Дверь в неё тоже была открыта. Наверное тот, кто здесь хозяйничал (Джено был прав — в доме чувствовалось редкое, тщательно сокрытое, но всё же регулярное людское присутствие), оставил их нараспашку, чтобы дать воздуху циркулировать. Возможно, частично благодаря этому на стенах я не заметил плесени, а доски под моими ногами хрустели остро и сухо. Эта комнатка замыкала собой левый "рог" коридора: узкий и тёмный, он утекал в неё, как хвост Уробороса в его же глотку. Я почувствовал себя барахтающимся в потоке времени, заключённым в затянутое петлёй внутри этого старого дома русло неисправимой бесконечности. Я почувствовал себя приобщённым к чему-то... значимому. И испугался этого чувства — по привычке. Собравшись с духом, я шагнул внутрь. Света внутри не было, а клочки солнца, просеянные через досчатые сита и разбросанные по этажу, туда почти не долетали. Я знал, что могло скрываться в темноте, и заранее пообещал себе, что не сбегу без видика, даже если сильно испугаюсь — я не мог себе позволить снова разочаровать Джено. Первым делом я включил фонарик на телефоне. Кладовка оказалась самым настоящим складом — всякой всячиной она была забита доверху. Я еле-еле мог протиснуться между полками — с трёх сторон они выступали из стен на значимую ширину, оставляя посередине зазор, достаточный лишь для одного человека. И хотя я не мог похвастаться могучими габаритами, там, в тисках бессчётных полок, мне было тесно. Весь пол был уставлен коробками и мешками, а сверху на них просто так, безо всякой упаковки, валялись какие-то вещи. Если я не хотел переломать ноги, мне следовало внимательно отмерять каждый шаг, а если я хотел в этих завалах хоть что-то найти, то должен был задирать голову до самого потолка — полки уходили прямо в него. Я чувствовал себя зажатым в капкан — будто стены наступали на меня, грозясь вот-вот раздавить, но это ощущение не роднилось с чувством страха или опасности — я не страдал клаустрофобией — оно давило на меня грузом непосильной задачи. Кладовка будто смеялась надо мной: "Ну, ничтожный, ты всё ещё собираешься найти здесь видик?". Встряхнув собранной в хвост шевелюрой и собрав мысли в кучу, я решил начать осмотр с нижних ярусов. Вдруг телефон в моих руках завибрировал, и от неожиданности я чуть его не выронил. Мне редко звонили — в основном из службы доставки или по поводу какой-нибудь хозяйственной ерунды. Я сомневаюсь, что число людей, хранящих мой номер в списке контактов, превышало количество пальцев на руках. Телефон мне нужен был по большому счёту только для связи с Джено, ну и с недавних пор — для записи аудио- и виодеосвидетельств его ночных похождений. Я взглянул на экран — на нём высвечивалось ёмкое: "Мира". Я тут же обернулся — дверь в комнату матери Джено находилась далековато, на противоположном конце длинного коридора, так что муж вряд ли услышал бы, даже если бы я ответил на звонок — но должен ли был я на него отвечать? Я долго колебался, в тайне надеясь, что за это время она просто устанет ждать и сбросит первая. Но она не сбрасывала — будто чувствовала моё замешательство, будто знала, что в ту минуту я держал телефон в руке и колебался. Тогда я всё же решил ответить и заговорить с ней во второй раз в жизни. Мы встретились с Джено, когда он уже года три как был в разводе. Для меня это стало и радостной новостью, и тревожной одновременно. Всё же, он с женой прожил целых двенадцать лет, а люди в зрелом возрасте редко разводятся, уходя в никуда. Встретить другого человека — другое дело, но Джено мне сразу дал понять, что свободен и грязи не ищет, а с женой они расстались друзьями... Как-то, после нашего четвёртого или даже пятого свидания, я набрался смелости и спросил его о причинах развода. Я рисковал разозлить его — ведь если бы он хотел об этом поговорить, то заговорил бы первым... Но я просто не мог дальше пребывать в плену собственных догадок, не имея понятия, насколько они были близки к истине. К тому времени Джено уже доказал мне всю свою серьёзность, я уже любил его без памяти и готовился разделить с ним его жизнь, поэтому оставлять между нами такие вот белые пятна мне казалось неправильным. На мой вопрос о причине развода он ответил кратко, ёмко и, как всегда, после тягучей паузы. Пытливо заглянув мне в глаза и заставив меня раскраснеться от стыда, он наконец вымолвил: "Ченле, я не хочу, чтобы ты переживал из-за моей бывшей жены. Она в прошлом. Мы познакомились студентами, когда оба были никем. Первым совместным жильём нам служила однокомнатная конура на цокольном этаже старой многоэтажки, облюбованной наркоманами и крысами. Нашим последним совместным жильём стал дом в Каннаме с тремя спальнями и четырьмя ванными комнатами. Я оставил его ей вместе с таким количеством денег, чтобы ей никогда не пришлось работать. Она была рядом с самого начала, когда я ещё не мог ничего ей дать, и ни разу меня не предала. Она хорошая женщина". Он замолчал, а я чуть не расплакался — от глупой ревности, родившейся в моём сердце, от чуткой нежности, с которой он отзывался о той женщине из прошлого, а ещё... Ведь на мой вопрос он так и не ответил. Могло показаться, что он просто выжидал, когда я уже не смог бы сдерживать слёзы обиды — так пытливо он заглядывал в мои глаза, пока я не находил в себе смелости повторить его, но скорее всего он лишь обдумывал свои дальнейшие слова. Когда я всхлипнул, он заговорил снова: "Ченле, если тебе так важно это знать, то я скажу: мы просто перестали подходить друг другу. Это давно назревало. Чем больше мы отдалялись от изначальной точки нашего сближения, от отправного пункта нашего совместного пути, тем меньше мы понимали друг друга. В итоге мы пришли к тому, что она хотела детей, путешествий и свободу творчества, а я хотел чистый дом, вкусный ужин и качественный секс. Мы решили, что нам обоим стоило поискать людей, более подходящих под наши жизненные запросы". Мой следующий вопрос назревал сам собой: "И ты нашёл меня, Джено? Среди всех самых-самых прекрасных и доступных, ты выбрал меня... Как такое возможно?". Конечно, я не сказал этого вслух. И тогда, застыв посреди захламлённой кладовки с дребезжащим телефоном в руках, я наконец понял, что привлёк Джено именно своей ничейностью... Убегая от прошлого, от наследия, которое он так старался забыть, что на добрую часть жизни ему это даже удалось, он подспудно желал иметь рядом человека, который бы разделил с ним его потерянность. Поморщившись, я всё же ответил на вызов. — Ченле, слава богу! Скажи, где вы? С Джено всё в порядке? Я звонила ему по поводу земельного участка — он у нас до сих пор в совместной собственности, я хотела предложить его продать, потому что случайно нашла покупателя, но вот уже несколько недель Джено не отвечает на мои звонки... Ченле, я сильно волнуюсь. Я была у вашего дома сегодня утром. Вы уехали? Я звонила Джено на работу, и там сказали, что он в отпуске. У меня нехорошие предчувствия. Ченле, я не прошу ни о чём больше: просто скажи мне, что с ним всё в порядке. Я знаю, ты не соврёшь. Скажи, Ченле... — И-извини... Я не могу сказать, где мы. Но Джено жив и здоров. Я обязательно передам ему, что ты звонила. — Ченле... — Она молчала в трубку слишком долго, и я успел подумать, что манеру брать паузы она переняла у Джено за годы их совместной жизни. — А с тобой... С тобой всё в порядке? Если тебе нужна помощь... — Нам с Джено ничего не нужно. Большое спасибо за беспокойство, Мира. Если Джено сочтёт нужным, он тебе перезвонит. Я завершил звонок. Я был корректен, наверное, но сам себя ощущал самым грязным на свете грубияном. До этого с Мирой я общался лишь однажды — спустя пару месяцев после того, как мы с Джено вернулись из Испании обручёнными, она пришла в наш дом, когда супруг был на работе. Я не знал, как она выглядит, но знал её имя, к тому же муж рассказывал, что она увлекается живописью... Увидев на экране домофона незнакомую женщину, я приоткрыл дверь и сразу почувствовал лёгкий запах скипидара. На лацкане серого плаща невзрачной незнакомки красовался жёлтый масляный росчерк. Я сразу понял, кто она, и сильно испугался. А ещё я сразу понял, как сильно она не подходит моему Джено! "Здравствуй, Ченле". "Здравствуйте, Мира". "Можно, я войду?". Я не смог просто сказать "нет" — вместо этого я прикрыл дверь за своей спиной и вышел на порог. Помню, как обидно было ступать чистыми домашними тапками в наметённый к ступеням зимним ветром мусор с долей лиственной трухи. "Ченле, скажи, у вас с Джено всё хорошо?". Она смотрела на меня со смесью недоумения, любопытства и жалости. "Да, у нас всё хорошо, мы поженились в Испании", — будучи обычным простачком восемнадцати лет отроду, я сходу выложил все козыри перед соперницей. Я почувствовал себя жалким и никчёмным и ожидал увидеть злорадство на её лице. "Хорошо, Ченле, если вдруг вам что-то...". "Нам ничего не нужно, спасибо. Джено не будет рад, если узнает, что я выходил из дома в домашних тапках". "Я не враг ему и тебе не враг. Просто запиши мой номер на всякий случай и передавай привет своему мужу". Она так искренне улыбнулась, что я поверил ей — поверил, что она не была врагом. Безумная ревность к этой женщине, терзавшая меня с самого начала нашего с Джено знакомства, вдруг куда-то испарилась. Я с готовностью обменялся с ней номерами и вернулся в дом. Стоит ли говорить, что с ней мы больше не пересекались? А когда я рассказал Джено о её визите, то ожидал, что он разозлится, но он лишь посмеялся. А он так редко смеётся! Он сказал, что был в курсе этого — она не посмела бы явиться ко мне, не спросив сперва у него разрешения. Он сказал, что она зашла оценить меня сторонним взглядом умудрённой опытом женщины — проверить, не золотоискатель ли я и не пустышка какая-то. Она переживала за него, но ей и взгляда на меня хватило, чтобы успокоиться — я ей понравился. Но я не думал, что когда-нибудь она позвонит мне. Однако время шло, а я ещё даже не приступил к поискам видика. Коробки на полу на поверку оказались забиты книгами — я не стал в них копаться, чтобы не терять времени, вместо этого я решил использовать их как подставку для ног. Пакеты были набиты тряпьём — гардинами, скатертями, покрывалами. Я даже усмехнулся — если что, не так жёстко будет падать. Содержимое полок сложно охарактеризовать одним словом — они вмещали в себя всё подряд. Здесь были и предметы интерьера — настольные светильники, статуэтки, вазы, посуда и шкатулки с содержимым и без. Нашлось старинное зеркало в тяжёлой резной раме. Одна из самых необычных находок поджидала меня на верхней полке фронтального стеллажа: запрокинув голову, я наткнулся взглядом на чьи-то... глаза. Я пошатнулся от неожиданности — ящик, используемый мною, как постамент, чуть не уплыл из-под ног. Отражая неверный свет из коридора, глаза тускло блестели из темноты. Если бы я не нацелил на них в тот же миг свой фонарик, то рисковал отпустить фантазию с поводка... А она уже готовилась подкинуть мне парочку ярких образов того, что скрывалось за теми глазами: острые челюсти? когтистые лапы? мохнатая морда чуланного монстра? Я не боялся темноты — я боялся неизвестности. И когда фонарь выцепил из неё обезьяну, я еле сдержался, чтобы не заорать. Маленькая игрушечная обезьяна смотрела на меня и глумливо ухмылялась. Она сидела, вытянув ноги, а в руках держала по медной тарелке... А я знал, что бывает с теми, в честь кого заводные обезьяны бряцают своими тарелками, и в том, что на спине у неё имелся заводной ключик, я даже не сомневался. А ещё я был взрослым человеком, которого супруг попросил раздобыть где-нибудь поблизости видеомагнитофон. Поэтому я засунул меж обезьяньих тарелок моток найденной тут же пряжи — на ощупь она оказалась жёсткой, как бечёвка, и от старости была готова в любую минуту раскрошиться в пыль — и забыл про обезьяну. Чего только не скрывали за собой глубинные завалы на нижних полках! А чего там действительно было навалом, так это техники — аппаратуры из прошлых эпох. Обычно я видел проводные телефоны лишь в офисах домоуправления, но вот дисковые видел только в фильмах. Нашёлся здесь и радиоприёмник, работавший на ультракоротких частотах, ныне почти не используемых. Парочка старинных мониторов: один — громоздкий, грязно-серый — от компьютера, а вот второй, чуть побольше, хотя и был таким же выпуклым и квадратным, но имел при себе антенну и оказался телевизором. Нащупав за ним моток проводов, я попробовал поднять ношу. Пыль ударила в нос, я глухо расчихался. Даже глаза заслезились — такой едкой была многолетняя пыль, въевшаяся в токсичный пластик. Провода от телика оказались заволочены паутиной, но я заставил себя не нервничать — она казалась такой ветхой, что тот, кто её сплёл, должно быть, сдох ещё до моего рождения. Я зажал в губах мобильник, служивший мне фонариком, а пластмассовый остов допотопного агрегата обхватил обеими ладонями. Кое-как мне удалось продвинуться к выходу и выгрузить поклажу на пол коридора. Видик нашёлся на соседней полке — его накрывала кружевная салфетка, поэтому он не сразу бросился мне в глаза. Когда же я очистил его от этого нелепого камуфляжа, меня пронзило почти мистическим благоговением. Я провёл пальцем по глянцевой поверхности, ткнул в отверстие для кассеты — заслонка с лёгкостью поддалась, разверзнув зёв прибора, и я отдёрнул палец, словно испугавшись, что его откусят. Я знал, что для работы видику требовалось два провода — для соединения с сетью и телевизором. Отыскав в проводах, коих на полках валялось немало, те, что казались мне подходящими, я вытащил всё вместе в коридор и сравнил разъёмы на концах с теми, что имелись у обоих аппаратов. Определившись с выбором окончательно, я отряхнулся и поспешил вернуться к Джено.

***

Забежав в комнату, я обнаружил мужа сидящим на кровати с коробкой каких-то бумаг на коленях. Я топал нарочито громко, а пол под моими ногами туго скрипел, но Джено меня так и не заметил. Только когда моя ладонь опустилась на его плечо, он вздрогнул и поднял на меня глаза. — Какого хрена, Ченле, почему ты подкрадываешься? — Извини... — И почему так долго? Тебя только за смертью посылать... Постой, — он оглядел меня с головы до пят. — Только не говори мне, что не нашёл того, что я просил? — Он сжал челюсти, его кадык дрогнул. — Нашёл конечно, милый, всё в коридоре. Я просто хотел уточнить, ведь если здесь нет электричества... — Внизу есть. Там и посмотрим. Чуть позже. Присядь. — Он кивнул на кровать. Я несмело опустился рядом. Кровать оказалась очень мягкой, почти воздушной. От покрывала слегка несло затхлостью. — Джено, как твои ноги? — А, ноги? Что с ними будет. Малыш... ты ничего не хочешь мне сказать? — Он сканировал меня своими чёрными вселенными. Я почувствовал себя таким дураком. Точно, как я мог забыть! — Мира звонила! Она сказала, что... — Мира звонила тебе? Ты уверен? — Наверное это был риторический вопрос, но я всё же показал ему историю вызовов и пересказал весь разговор. — Джено, она сказала, что не может до тебя дозвониться... — Ничего удивительного — я закинул её в чёрный список, но забыл сказать, чтоб ты сделал так же. — В чёрный список? Зачем? — Ченле, прекрати задавать бессмысленные вопросы. Разве ты забыл, с чего началось это путешествие? Назад пути нет. Теперь мы здесь, в моём прошлом. И таким людям, как Мира, здесь не место. Это только моё. А теперь и твоё... — И моё, — повторил я на выдохе и схватил его за руки в жадном порыве. — Ой, прости. — В его пальцах дрожала карточка из той самой коробки, которую он всё ещё держал на коленях, а из-за моей несдержанности её содержимое чуть было не оказалось на полу. — Прости, прости... — Леле. — Он отбросил карточку, оказавшуюся старой фотографией. — Ты видел там что-то интересное? Тебя долго не было. Я прикинул в уме, насколько всё увиденное мною в кладовке стоило того, чтобы рассказывать о нём супругу. Джено не любил пустяки. Он считал, всё, что мы привносим в свою жизнь, должно иметь значение. Тогда я сказал: — Я видел обезьяну. — Обезьяну? О чём ты... — Маленькую механическую обезьянку с медными тарелками. Наверное, когда-то ты с ней игрался... — Вряд ли. Не помню такого. — Он вновь взял в руки то самое фото — теперь я мог разглядеть изображение на нём: это было фото мужчины средних лет, одетого слишком вычурно даже для семидесятых. Я подумал о семидесятых, потому что брюки на мужчине были чуть расклешены от колена, приталенный пиджак с резными лацканами вызывающе переливался, а остроносые туфли имели чуть более высокий каблук, чем это принято для современной мужской обуви. Но самым примечательным в его образе была не одежда: на согнутой в локте руке мужчины сидела большая чёрная птица. Ворон... Я бы подумал, что это чучело или игрушка, но к лапке ворона была привязана цепочка, конец которой мужчина зажимал в своих пальцах. Джено бросил фото к остальным бумагам и опустил коробку на пол. — Знаешь, кто это? — Он махнул рукой на коробку с фото. — Тот самый мудак, которого моя мать называла демоном. Он поднялся с кровати и встал передо мной, обняв меня за плечи. Я уткнулся носом в его живот. Я поверить не мог, что он говорил о своём отце. Возможно, впервые в жизни он просто говорил о нём. Говорил о нём со мной! Если бы я только мог поделиться с ним чем-то взамен... Но я не мог. И почему-то мне казалось, что тогда Джено мне завидовал.