Lost in October

Мне хотелось бы заглянуть в комнату Джено, тем более я сразу понял, где она скрывалась — за открытой дверью прямо напротив лестницы. Я понял это, сопоставив внутреннюю обстановку с частичками описаний, которые удалось выловить из рассказов Джено во время сеансов у доктора Чона. Но сам супруг обходил её стороной, а шастать по его территории без его позволения я не мог. Спрашивать же его об этой комнате я не осмелился. Мы спустились, прихватив с собой коробку кассет и пыльную технику. Я боялся, что она так и не заработает — за давностью лет контакты могли перетереться, да и проводка в доме, питавшая лишь несколько слабых ламп, могла не потянуть таких нагрузок. Мы готовились к провалу, и мне даже почудилось, что Джено в тайне на него надеялся. Но отступать было некуда, и в гостиной мы соорудили что-то вроде офиса. Заколоченное окно создавало необходимый полумрак. Мы развернули экран телевизора так, чтобы он не бликовал, и хорошенько вытерли его бумажной салфеткой. Я водрузил телевизор на притащенную с кухни тумбочку, которую отодвинул поближе к стенам, где непривычно высоко размещалась пара розеток, а видеомагнитофон поставил у её подножия на импровизированную подставку, сделанную из книг. Метрах в полутора я установил кресло — я извлёк его из-под брезентовой накидки, и потому оно хоть и попахивало отчуждённостью, но в целом оказалось чистым. Пультов у нас не было, а значит кресло должно было находиться достаточно близко к тумбочке, чтобы в случае чего мы могли просто протянуть руку для нажатия кнопки, не прыгая каждый раз с места, но и не слишком близко — это вредно для глаз. Я покорил себя за то, что рабочие очки Джено всё ещё оставались в футляре на дне его дорожного чемодана. Я пообещал себе этим же вечером достать их и всегда носить с собой. В последнее время я замечал, что глаза Джено стали быстрее уставать, а сам он, будучи неисправимым упрямцем, отказывался принимать это. Настаивать было бесполезно, и если бы я в открытую попросил его надеть очки, он бы только разозлился. Но если бы я оставил футляр на видном месте — например, над приборной панелью в машине или в кармане его пиджака, он рано или поздно воспользовался бы ими. Почти всё уже было готово, оставалось лишь подсоединить провода, которые клубком разномастных змеек продолжали валяться на полу у ножки тумбочки. Я обернулся к мужу: разместив коробку с кассетами на стуле у окна — поближе к свету — он пытался вычитать что-то на белых ярлыках. Зря: рукописные буквы на корешках давно выцвели, а обложек на кассетах не было. — Милый, давай попробуем? Тебе нужно только подключить... — Мне не хотелось его отвлекать, но у меня ладошки чесались поскорее начать наш сеанс. Даже если он и не предвещал ничего хорошего, я просто хотел наконец увидеть, как это работает. Он сперва будто не услышал, но через несколько секунд всё же обернулся и смерил меня недоумевающим взглядом. — Леле, а ты сам разве не можешь это сделать? Чтобы сунуть пару проводов в разъёмы и пару вилок в розетки, тебе нужна моя помощь? — Ты хочешь... Чтобы я сам это сделал? Джено глядел на меня так, словно я разговаривал с ним на незнакомом языке. Он продолжал недоумевать. — Если тебе не сложно, конечно. — Конечно! Я мигом! У меня внутри всё всколыхнулось! Отчего-то эта миссия виделась мне сверхответственной, и то, что Джено с такой лёгкостью делегировал её мне, казалось великой честью, актом доверия и признания. Я бросился к проводам. Мои руки дрожали. Лишь приблизив вилку к розетке, я вспомнил об опасности — вспомнил, как бьётся ток. Память об электрическом ударе жила со мной всегда: сродни первому сексу, она отложилась во мне болью, которую невозможно забыть. Я зажмурился и решил, что струсить сейчас значило бы предать доверие мужа. Я ввёл вилку до упора и отнял руку. Телевизор ожил. Его внутренности заработали, зашевелились — я мог их слышать. Щёлкнув по кнопке в нижнем левом углу ящика, я увидел, как экран из мутно-серого постепенно становился синим: это был цветной телевизор, хотя я почему-то представлял его чёрно-белым... Когда я и вторую вилку поместил в гнездо, ожил и магнитофон. Он заскулил, зашелестел, кассетоприёмник хаотично задёргался, требуя свою пищу. У меня всё получилось! Мои руки были целы, и проводка, кажется, тоже. Тут же, совсем рядом, я почувствовал нетерпеливое присутствие — Джено протягивал мне кассету. Он с лёгкостью мог бы сам вставить её в магнитофон, но вместо этого вложил её в мою ладонь. — Заряжай и иди ко мне. Я подносил её к зёву видика так медленно, что когда механизм захватил её и, вырвав из моих пальцев, отправил в свои недра, я прочувствовал этот момент каждой клеточкой кожи. Я ощущал себя героем старого ужастика. Джено уже разместился в кресле, пододвинув ящик с кассетами к своим ногам. Я не знал, куда сесть, чтобы ему было удобно, но он сам обхватил меня за талию и устроил рядом, уложив мои ноги поперёк своих, а спиной позволив откинуться на высокий мягкий подлокотник. — Ченле... На экране замелькали бело-голубые полосы — продольные и разномастные, как линии штрихкода. Звука не было. — Да, милый? — Ты молодец. Ты очень здорово мне помогаешь сегодня. Не знаю, чтобы я без тебя делал... — Я уткнулся носом в его плечо. Мне хотелось рассказать ему, как много эти слова для меня значили, и что если мне прямо тогда суждено было умереть, я умер бы самым счастливым, но, конечно же, я промолчал. Я должен был оставаться нужным, а не смешным. — Леле... — Да, милый? — Возможно, будет страшно. — Ничего. Ты же рядом. — Мне... Мне будет страшно. У меня во рту мгновенно пересохло. — Ничего... Я же рядом. Он сжал моё колено до боли, и мы уставились на экран. Справа внизу появилась дата съёмки — 11.10.1987. Джено тогда было двенадцать лет. Видеозапись напоминала хоумвидео с какого-то семейного торжества. В обстановке сразу угадывался дом, в котором мы сейчас находились, его убранство ослепляло неожиданной белизной. Я невольно осмотрелся: ныне штукатурка на стенах полопалась, местами отколупилась, а образивавшиеся дыры дали ползучие отростки в виде тонких витиеватых трещин. Я бы назвал эти стены грязно-серыми, и мне думалось, что они были таким всегда... Но картинка на видео доказывала обратное. Какой разительный контраст — щербатое чёрное дерево снаружи, безупречная белая гладь изнутри. Очень необычный дом. Тем временем, на видео я стал различать людей. Они прибывали через двери — по одному, парами и целыми группами. Дом постепенно заполнялся народом. Появился звук — он был тихим, но даже мощностей выеденных временем динамиков телевизора хватало, чтобы понять, насколько торжество на экране было шумным. Когда дом набился под завязку, оператор, всё время остававшийся за кадром, от дверей переместился вглубь гостиной — туда, где мы сейчас и находились. Посреди комнаты был накрыт стол, уставленный яствами, а во главе стола сидела женщина в белом платье. Плёнка была не самого лучшего качества — передавая оттенки и очертания, в деталях она нещадно врала. Но даже так, словно через мутную пелену, я мог разглядеть, насколько та женщина была прекрасной. Она была высокой и стройной, её руки — изящными и тонкими, а волосы — густыми и ослепительно чёрными. Её лицо бликовало, я не мог в полной мере разглядеть его черт, но уже тогда я понимал, кем она являлась. По тому, с какой утончённостью она держала бокал в своих длинных цепких пальцах, как одаривала редкой улыбкой своих гостей — каждый её жест неуловимо казался мне знакомым. Но Джено говорил, его мама была шаманкой, и потому впору было бы увидеть её в традиционном платье, однако одежда на ней оказалась скроена на западный манер. Женщина была одета в струящееся белое платье без рукавов, на её плечи была накинута тонкая полупрозрачная накидка. Своей статью женщина напоминала античную богиню. В Испании я видел много таких в музеях, они были произведениями искусства — памятниками красоте. Но женщина на экране была самой красотой. Я закашлялся, потому что давно не делал вздоха — я забыл дышать и вспомнил об этом не сразу. Откашлявшись, я повернул голову к супругу. Его роскошный профиль застыл, словно он сам был видеозаписью, поставленной на паузу. Свет из окна достигал лишь затылка, подпаляя волосы красноватым свечением, тусклый электрический свет от настенных ламп едва касался его ровной кожи, делая её непривычно бледной, будто мраморной. А голубоватое излучение экрана играло в его бездонных глазах обманчивыми тенями. Джено был так прекрасен... Он закашлялся. Он тоже забыл дышать. Застолье на видео шло своим чередом. В глаза бросалось, что все гости на его протяжении подходили и кланялись хозяйке, а она приветствовала их поднятой рукой, в редких случаях опуская её на склонённые головы, словно благословляя. Всё это длилось и длилось, и я вдруг вспомнил, что продолжительность стандартной видеокассеты могла достигать четырёх часов, то есть нам предстояло провести вот так, у экрана... Бесчисленные сутки, судя по количеству кассет в ящике, а мы всё ещё не знали, что искать. Резкая смена ракурса съёмки вновь заставила меня приковать взор к экрану: оператор перевёл объектив с хозяйки торжества на лестницу. По лестнице спускался мальчик. Это был Джено — его черты угадывались даже через потёртости и помехи. Как подростку ему положено было быть угловатым, неумелым, прыщавым... По крайней мере, в его годы я был именно таким. Но он предстал перед зрителями — гостями вечера, приглашёнными его матерью, и нами, непрошенными гостями из будущего — ладным и стройным, разве что пока невысоким, да и плечи его ещё не оформились, как и грудь. В нём читалась уходящая детская хрупкость наравне с мужской привлекательностью, готовящейся уже совсем скоро проявить себя в полной мере. Он спустился, застыв на нижней ступени. Я снова почувствовал давящую боль в колене. Женщина вышла из-за стола и приблизилась к сыну. Он склонил голову перед ней, она возложила на неё свою ладонь. В следующий момент один из приспешников передал ей чашу с какой-то жидкостью. Она взяла её, обхватив ладонями с обеих сторон, оплела своими пальцами и поднесла к губам мальчика. Он продолжал стоять, склонив голову, и не шевелился. Тогда она освободила одну руку и схватила его за волосы, резко заведя голову назад. От неожиданности я дёрнулся на месте. Я бы рухнул с кресла, если б не Джено — он так крепко держал меня... Держался за меня. Мальчик закричал и попытался оттолкнуть мать. Двое мужчин из числа гостей тут же подоспели, завели его руки за спину, и один из них зажал пальцами его нос. Его рот оставался раскрытым в крике, и, воспользовавшись его беспомощностью, мать влила в него содержимое чаши. Оно стекало по подбородку, обрамляя ворот белой сорочки тёмной каймой, мальчик мотал головой, он захлёбывался, пытаясь отплеваться. Но мать не отнимала чашу от его губ, пока последняя капля неизвестной жидкости не исчезла между ними. Ещё некоторое время мужчины продолжали удерживать ребёнка, его судороги становились всё мягче, и в итоге он совсем не сник. Худые ноги подкосились, его подхватили на руки и отнесли к столу. Мальчика усадили на стул во главе — туда, где прежде на правах хозяйки восседала его мать, а сама она зашла ему за спину и простёрла ладони вверх. Накидка скользнула по голым плечам и упала на пол. Видео остановилось. Не знаю, сколько мы сидели так, вцепившись друг в друга и не смея шевельнуться, а экран всё мигал голубыми полосами, пока наконец плёнка не закончилась и магнитофон не выплюнул кассету обратно со скрипучим свистом, а картинка на экране не замерла монохромным синим квадратом. Мне так хотелось сказать Джено, что мне жаль, и что зря мы сюда приехали, и что... Что бы я ни сказал, всё было неуместно. Я молчал. Он — тоже. Я боялся даже представить себе, о чём он в тот момент думал. Если он не лгал прежде, если все эти воспоминания действительно его покинули на долгие-долгие годы, то каково было ему вновь обрести ненавистную память? Должно быть, он проклинал свою судьбу... А мы всё сидели и сидели, пока я не понял две вещи. Первая — за окном смеркалось. Невероятно. Вторая — я хотел писать. — Джено, — я наконец решился пошевелиться, осторожно потянулся и встал. Его руки мягко раскрылись, отпуская меня. — Я очень хочу в туалет. — Не поверишь, малыш, но я тоже. Оставайся пока тут. А я пойду проверю, что здесь к чему. — Он покинул комнату и не возвращался четверть часа. А когда вернулся, то выглядел как обычно. — Слева от кухни. Свет там есть, вода тоже... Сам разберёшься. Я смело последовал его указаниям. Открывая дверь, я знал наверняка, что никаких букашек там не встречу. Я просто знал это.

***

Мы решили оставить всё, как есть, и вернуться на следующий день. Про себя я даже готов был окрестить чёрный дом нашим "офисом" — это всяко звучало лучше, чем просто "чёрный дом" или "дом Джено". Я спросил мужа, почему он не позвонил людям из муниципалитета, ведь дом явно не был заброшенным — кто-то изредка хозяйничал там в отсутствие настоящего хозяина, а подобное положение дел выходило за рамки закона. Но он ответил, что в Чансу это так работает, о нашем визите наверняка уже всем известно, и рано или поздно те, кого я назвал "людьми из муниципалитета" объявятся сами. Мы не обсуждали увиденное на кассете, но Джено не выглядел подавленным, что само по себе немало радовало. — Милый, куда мы едем? — Наш мотель мелькнул за окном машины и остался позади. — Ещё дальше по трассе есть супермаркет. Километрах в двадцати. Не хочу затариваться в городе, а есть очень хочу. — Он говорил медленно, словно опасаясь, что я его не пойму. — А ты? — Я... Я тоже. После непродолжительного пути по зажатой среди пустоты осенних полей трассе мы действительно остановились у весьма крупного супермаркета. Наверняка, во времена, когда Джено обитал в этих краях, его ещё не существовало, и супруг просто нашёл его на карте. На стоянке было несколько десятков автомобилей. Я увидел семью, выходившую из дверей супермаркета — отца, толкавшего перед собой переполненную тележку, где над кучей прочих покупок громадной вишенкой возвышалась "семейная" упаковка туалетной бумаги, женщину с младенцем в слинге и пару детишек младшего школьного возраста, сновавших вокруг них. Мне стало спокойно. Наверное, Джено почувствовал то же самое. Он припарковался, и несколько минут мы сидели в машине молча, наслаждаясь чувством безопасности. Внутри магазин оказался почти приличным. Наверное, я слишком привык к великолепию столичных торговых центров, куда супруг возил меня время от времени на выходных, и подобные местечки, лишённые изысканных дизайнерских решений и кричащих символов роскоши, вызывали у меня удивление. Тем не менее, голод гнал вперёд, а яркий свет и миловидные люди вокруг продолжали успокаивать. — Ченле, что если мы возьмём мясо и овощи? Я ожидал, что Джено купит готовой еды, но он замер у витрины со свежей вырезкой. — Конечно. Я приготовлю их для тебя. Для нас. — Я сам приготовлю. — Я подумал, что ослышался. — Я так хочу. В корзину с обезжиренной свиной шейкой, сладким перцем, луком, баклажанами и специями добавилась маленькая упаковка пива и банка диетической колы — мне на сладкое. Джено расплатился, и мы неспешно последовали к выходу. Ощущение внепланового отпуска вновь посетило меня. Если бы ни обстоятельства, заставившие нас покинуть дом, это путешествие действительно могло бы стать нашим вторым медовым месяцем. Джено сел в машину и разблокировал задние дверцы, а я остался на улице, чтобы переложить пакеты. Мимо то и дело сновали люди, но я уже не обращал на них внимания, поэтому когда рядом возник высокий мужчина в чёрном плаще, я не сразу его заметил. Я обратил на него свой взор, лишь захлопнув дверцу. Мужчина, которого впору было бы назвать стариком, оказался на голову меня выше. Я задрал подбородок, чтобы глядя ему в глаза спросить, что ему надо. Возможно, то был бродяга, подошедший за мелочью... Но одежда на нём казалась опрятной и... вычурной. А его лицо я уже где-то видел — где-то, когда-то, много лет назад и не своими глазами. — Добро пожаловать в Чансу, молодой человек. — Ченле? Этот мудак пристаёт к тебе? Садись в машину, я разберусь. — Джено конечно не мог не заметить творящегося позади и тут же вышел. Он устал, этот день его вымотал, но завидев рядом со мной чужака, он словно обрёл второе дыхание. Я молча последовал к передней дверце, надеясь, что старик отвалит сам, а Джено не станет поднимать шум. Уже взявшись за ручку дверцы, я услышал: — Долго же мы тебя ждали. Посмотри-ка на себя. Каким ты стал... Великолепным! Ты совсем не изменился. Всё произошло слишком быстро — Джено вдруг оказался рядом, нажал на газ, даже не пристегнувшись, и мы тронулись. А старик остался тёмной фигурой отражаться в зеркале заднего вида. Прежде чем я успел поднять стекло на окне, до нас донеслось: — Добро пожаловать домой, сынок. Я рад, что ты вернулся! Всю дорогу до мотеля мы молчали.

***

На стоянке нас встретила всё та же бабка-администраторша. Она помахала нам рукой, я помахал в ответ, а Джено, кажется, всего этого даже не заметил. Я считал вечер безнадёжно испорченным, но мужу удалось воскресить мою веру в чудеса — он сразу дал понять, что не собирается отказываться от своих планов из-за какого-то недоразумения. В доме, порывшись в ящиках кухонного уголка, он нашёл, что искал — решётки для барбекю и жидкость для розжига, а дрова за домом валялись буквально под ногами. Джено велел мне идти в душ, а сам, прихватив всё необходимое, направился на лужайку за домом. Он хотел немного побыть один, и я мог его понять. Когда я вышел к нему, чистенький и распаренный, мясо румянилось на огне, шкворча и попыхивая, а Джено сидел на пластиковом стуле и пил пиво. Он делал это без удовольствия, а я с удовольствием наблюдал за ним из-за угла, пока он меня не заметил. — Малыш. Позади дурацкий день, а впереди ещё одна дурацкая ночь. Давай просто побудем счастливыми. Хотя бы сейчас... Всё это казалось таким странным. Ведь Джено был самым настоящим домоседом — он сам говорил, что даже офис, который он со временем обустроил в соответствии со всеми личными потребностями, раздражал его до жути. Его бесила необходимость разрываться между домом и не-домом, и когда однажды я неосторожно спросил его, почему он просто не может работать из дома, он ответил, что дом — это не место для работы. Вот так просто. Он обожал наш дом и требовал содержать его в идеальном порядке, что мне было только в радость. Когда я рассказал Линн, той фигуристке из больницы, о своей жизни, она очень удивилась. Она спросила, почему бы моему мужу, раз он такой богатый, просто не нанять прислугу — хотя бы приходящую, чтобы пару раз в неделю кто-то вылизывал дом, освободив меня от этих тяжёлых обязанностей? Наверняка, она подумала, что Джено был либо скуп, либо жесток. Как я мог объяснить ей, что чужак в нашем доме — запретная тема? Я помню, как у нас появился этот дом. Приближалось моё совершеннолетие, я готовился получить аттестат зрелости и покинуть наконец приют, и Джено ждал этого, чтобы скрепить наши отношения. Однажды, тихим субботним вечером, мы встретились с ним, чтобы пойти на свидание. Я думал, он отвезёт меня в свою квартиру (я бывал там лишь пару раз, отчего-то он с неохотой возил меня туда, где жил), или в ресторан, или же, если он будет не уставший, а я буду слишком смелым, я уговорил бы его подольше покататься по городу — мне так нравилось просто ездить в его машине, изучая Сеул через её окна. Знал бы он, как я любил такие вот спонтанные поездки... Но он привёз меня в место, где мне прежде не доводилось бывать. На въезде была охрана, вокруг были деревья, дома там выглядели, как коллекционные модельки, а машины, у них припаркованные — как сувениры. Мы медленно ехали по центральной дороге, пока не остановились у одного из домов. Лужайка казалась чуть заросшей, а ступени были покрыты цементной пылью. Сам дом впечатлял экстравагантностью: как конструктор, он складывался из закруглённых коробов — стеклянных и металлических. Дом условно можно было назвать двухэтажным, но благодаря экспериментальному дизайну чёткое деление на этажи в нём отсутствовало — два сегмента возвышались над остальными, словно ячейки в сотах, и я всю голову сломал, пытаясь представить, каким образом внутри этого невероятного строения располагались лестницы. Дом окружал пустой сад — деревца-подростки требовали ухода, кустарник безобразно разросся без обрезки, а заборчик вокруг был деревянным, простецким. В целом эта обитель выглядела, как гибрид космического корабля с деревенской хижиной. Этот дом был из тех, которых я никогда не воображал — даже не думал, что такие существуют. "Тебе нравится?". Я ничего не ответил, потому что ничего не понимал. "Он новый, здесь никто прежде не жил. Ты вдохнёшь в него жизнь, Леле". "Он... твой?". Это было очевидно, но всё ещё не укладывалось в голове. Одно дело — квартира в высотке делового центра. Другое — целый особняк в привилегированном районе... "Он наш. Надеюсь, ты хорошо о нём позаботишься". Джено был домоседом — даже на выходных он не желал покидать родных стен, и каждый раз, чтобы выбраться с ним на прогулку, мне приходилось хитрить и канючить. Он любил дом, но никогда им не занимался — нашим домом занимался только я. Мы не принимали гостей: Джено все деловые встречи проводил в ресторанах, оберегая наше жилище от духа любого чужака. Когда я предложил ему устроить дома вечеринку в честь очередной крупной сделки, он сказал, что если бы хотел в своей жизни хаоса, то остался бы с Мирой, в их бывшем доме, пропахшем масляной краской, а для верности заделал бы ей пару детишек. Но он выбрал жизнь со мной, потому что я показался ему тем, кто был в состоянии оградить его жизнь от любого хаоса... Джено был домоседом, но вот какой парадокс: таким домашним, как сейчас, на заднем дворе съёмного мотельного коттеджа, я прежде его не видел. Пропахший дымом, он выглядел добрым и уставшим. Он наложил еду в тарелку и передал её мне. Клянусь, я никогда не пробовал ничего вкуснее, чем свинина с овощами, приготовленные его руками. Я торопливо ел, стараясь жевать потщательнее, а он сидел на стуле, потягивал пиво и наблюдал за мной. Когда я закончил, то не нашёл, чем себя занять, ведь Джено всё продолжал сидеть так, разглядывая меня в неверном свете уличного фонаря. Я не мог прочесть его мыслей, но мне показалось, он ждал, что я заговорю первым. Он ждал расспросов. О том, что мы увидели в чёрном доме сегодня — мы ведь так ничего не обсудили. Он ждал, что я начну расспрашивать его о женщине с кассетной плёнки и мужчине со стоянки у супермаркета — о родителях, которых он никогда не вспоминал. В конце концов, его молчание так затянулось, что я испугался. Я всё же рискнул начать разговор, путь и издалека. — Милый... Какие у нас планы на завтра? — Мы вернёмся туда и продолжим копаться в моём прошлом. Других планов у нас пока нет. — Кассеты? Мы просмотрим их все? — На перемотке. Не хотелось бы тратить на эту ерунду слишком много времени. — Джено, а... — Ченле, почему ты не ушёл раньше? — Нет, он спрашивал не о том, почему я не оставил его, как только он столкнулся со своей тьмой. Не об этом... Он спрашивал, почему я не ушёл в принципе. — Ченле, это я велел Линн не звонить тебе. — Что... — Я всякого ожидал — горького, болезненного, но его слова ядовитой стрелой пронзили моё сердце насквозь. К такому удару я не был готов. — Зачем? — Она же фигуристка, выступает в каком-то ледовом шоу. Так или иначе, это шоу-бизнес, не самая лучшая среда. Я посчитал, что тебе не нужны такие сомнительные знакомства. Я просто сказал ей, чтоб она прекратила любое с тобой общение, если не хочет проблем. Пригрозил, одним словом. Я закрыл лицо ладонями и вышел со двора. Так плохо мне не было... Очень давно. Я закрылся в ванной и осел на пол. Включил воду во всех кранах — и в раковине, и в ванне, и в душевой кабинке. Уверен, даже они не заглушили бы мою слабость, поэтому я закусил штанину домашних брюк зубами и постарался задержать дыхание. Всё тщетно — обида оказалась сильнее. После выписки из больницы я ждал её звонка — она обещала позвонить мне на ближайших выходных, но этого так и не случилось. Впервые после детдома я подружился с кем-то. Сам. Я выждал две недели и позвонил ей — она не ответила ни тогда, ни позже. Мне было так обидно, словно мною воспользовались. Всё это время я думал, что девушка, с которой мы дни и ночи напролёт болтали в больнице, просто пошутила надо мной. Наверняка, я показался ей странным и наивным, она общалась со мной из жалости или со скуки, не найдя кого получше в белых стенах травматологического отделения. А покинув эти стены, сразу же забыла обо мне. Ещё бы — ведь у неё было столько друзей в реальной жизни... Всё это время я боролся с собственными воспоминаниями — наши беседы, её шутки и интересные истории и то, как она слушала мою историю, разинув рот, я вспоминал с трепетом в сердце. А то, как она поступила со мной, прервав наше общение, даже ничего не объяснив, взращивало в моём сердце гнев, прежде всего, на себя — за то, что был так глуп, поверив, будто нашёл друга, и за то, что был так ничтожен, не сумев на самом деле обрести друга. Конечно, я ни словом не обмолвился Джено о своих переживаниях. Он пару раз спрашивал, не звонила ли мне Линн, но я лишь мотал головой. Мне и перед ним было стыдно, ведь он прекрасно знал, как я к ней прикипел... А он лишил меня шанса на дружбу своими руками. Он просто посчитал это возможным. И он рассказал об этом только сейчас, под ужин с пивом — почему? зачем? Уж лучше бы он молчал! Я ревел, скрючившись на полу казённой ванной, как раненый зверёк. Вода давно перестала бежать — всякий смысл в этом пропал. Я ждал, что Джено придёт ко мне, начнёт стучаться в дверь, выбьет её в конце концов. Я думал, он извинится и возможно даже постарается меня утешить. Я ждал, но он так и не пришёл. Я вышел из ванной, лишь когда все звуки вокруг стихли. Была уже глубокая ночь. Я увидел на диване в гостиной подушку и одеяло — Джено изгнал меня из спальни, постелив мне здесь. Я был рад этому — я просто не смог бы в ту ночь лечь рядом с ним. Прежде такого не случалось. Но в ту ночь пара брошенных слов надорвала что-то во мне — я чувствовал себя почти убитым. Я лёг на диван и уставился в потолок — сон не шёл, да я и не хотел спать. Я боялся... Но дверь в спальню была заперта. Время шло, и тишина вокруг становилась уже болезненной. Я начал вслушиваться, не раздастся ли из-за двери какого звука, но нет — всё был тихо. Слишком тихо. Я не слышал даже храпа. Было полчетвёртого, когда волнение за мужа во мне пересилило все прочие чувства. Стараясь не шуметь, я встал и прошлёпал к двери — приложившись ухом, я вслушивался в то, что за. Я взялся за ручку, будучи уверенным, что Джено закрылся изнутри. Возможно, той ночью он решил запереть от меня не только себя самого, но и свой кошмар? Ручка с лёгкостью опустилась. — Ченле, заходи, я не сплю. Я вздрогнул, но всё же зашёл. Глупо было бы убегать — наверняка он видел под дверью тень моих ног... Джено сидел в кровати, одетый в домашнее. Белая лёгкая сорочка спадала с плеча, придавая образу супруга трогательной небрежности. Свет в комнате не горел, но свет уличного фонаря с заднего двора слишком нагло врывался внутрь через незанавешенное окно. Я взглянул на обнажённые ноги супруга — он снял все повязки, и я мог видеть каждый порез. Они заживали. Не зная, куда податься, я подошёл ближе и сел на пол возле кровати: я хотел, чтобы наши лица оставались рядом, но не слишком близко. — Джено, почему ты не спишь? — Я подумал, что этой ночью ты должен отдохнуть. — Джено... — Прости меня, Ченле. Прости, если сможешь. Не сейчас, но может быть позже. — Он несмело протянул ладонь и тронул меня за щёку. Я понял, что просто не смог бы его не простить. Просто потому что он — мой Джено. Этого достаточно. Я уткнулся носом в его ладонь. И он понял, что прощён. — Джено, есть ли ещё что-то, что мне следует знать, чтобы наши отношения оставались чистыми? — Например, малыш? — Он гладил меня по голове, зарываясь пальцами в волосы. — Спроси сам обо всём, что считаешь нужным. Было кое-что, о чём я мечтал его спросить. И вот он — мой шанс. Я знал, что такого случая больше не представится, и тихонько прошептал: — Джено, скажи, ты когда-нибудь изменял мне? — Было так стыдно это произносить — я сгорал изнутри. А он наверное совсем не ожидал этого вопроса. Он наверное всё ещё ждал, что я стану расспрашивать его о том единственном, что имело сейчас значение — о его родителях, его детстве, его тьме... — Никогда. Ты же знаешь. Я не тащу в свою жизнь всякую грязь. Ты — моя жизнь, и то, что между нами — неприкосновенно. — Я всегда это знал, но услышав из его уст, словно заново родился. Он взял мою руку и потянул на себя, заставив забраться на кровать и сесть рядом. — Ченле, и всё же ты так и не ответил, почему не ушёл раньше. Это потому что у тебя нет денег, или потому что у тебя нет никого, кроме меня? Я впился губами в кусочек обнажённой кожи на его плече. Вдохнул шумно. — Потому что у тебя нет никого, кроме меня. Я был чертовски прав и чертовски счастлив. Я спал, свернувшись калачиком под боком у любимого, и в ту ночь ничего не случилось. Я проснулся около десяти и застал мужа в ванной — он брился. Следовало поторапливаться — нас ждал целый ящик старых видеокассет в гостиной чёрного дома.