Lost in October

Пока мы ехали к дому, я приоткрыл окошко — день выдался небывало тёплым, и я бесстрашно подставлял лицо встречному ветру, не боясь спутать собранные в хвост волосы. Припарковав машину, мы зашли в дом, заперлись изнутри, включили свет на первом этаже. Я побежал к видику, но Джено остановил меня. Он захотел сперва подняться. — От кучи хлама мало толку. Фото, письма, открытки... Я покопался в них вчера, но так и не нашёл ничего ценного. Хочу, чтобы сегодня это сделал ты. Твой разум открыт, а глаз не замылен. Возможно, я что-то упускаю... — Хорошо. — Я был рад такому доверию. — А я пока разберу кассеты. Рассортирую их по датам. Смотреть всё подряд в нехронологическом порядке — только усложнять себе задачу. В его словах был смысл. Прежде чем муж оставил меня одного в комнате своей матушки, где было достаточно и света, и воздуха, чтобы я не чувствовал себя неуютно, я задержал его, зацепившись за рукав лёгкого пиджака. — Возьми. Я подумал, тебе это пригодится. И пока он не успел понять, что именно я впихнул ему в ладонь, и отдать мне это обратно с какой-нибудь надменной фразочкой, я беспардонно вытолкал его за порог и захлопнул дверь. Теперь я мог в полной мере посвятить себя делу. Я отсортировал содержимое коробки, в одну стопку отложив фото, в другую — письма или записки, в третью — всё остальное. Большую часть фотографий составляли изображения матери. Её звали Ли Сомин, но я про себя решил называть её просто "мать Джено". На каких-то фото она была одна, на других — в окружении людей. Групповых снимков нашлось достаточно много, и всегда она позировала в центре кадра. Я не мог понять, почему Джено называл её шаманкой — ничто в её облике не свидетельствовало о её принадлежности к культу. Её одежда была изысканно утончённой на западный манер. Никаких магических атрибутов среди её украшений я так и не узрел. Я бы даже заподозрил Джено в лжесвидетельстве, если бы не увиденное на вчерашней плёнке — пугающая сцена на порожках слишком уж смахивала на акт какого-то насильственного ритуала. Я чувствовал, что от истины мы находились ещё слишком далеко, но всё же мы были на верном пути. Фотографий отца Джено я нашёл всего несколько. Когда муж заговорил о нём впервые, я думал, что своего отца он не знал. Что его и вовсе не существовало — например, его матушку изнасиловали, и дабы заглушить боль и страх пережитого, она придумала историю про демона. Но оказывается, Джено не просто его знал — тот считал его частью своей жизни. До сих пор. Джено жил с матерью, это можно было понять хотя бы по обстановке в доме — ничто в ней не указывало на присутствие в этих стенах мужчины. Однако мать Джено хранила при себе фотографии этого странного человека, на оборотной стороне которых аккуратным женским почерком было выведено его имя — Ли Донгю. Фамилию Джено унаследовал от матери — в документах она числилась единственным его родителем, но по нередкому для этой страны совпадению, мать и отец Джено являлись однофамильцами. Свою красоту он тоже унаследовал от неё — теперь, имея возможность тщательно изучить портретные фото покойной женщины, я узнавал в её облике всё больше родных черт. А вглядываясь в глаза человека с ручным вороном на цепочке, я пытался понять, что же всё-таки Джено унаследовал у отца? Тонкую кость? Хорошее здоровье? Я гипнотизировал выцветшую карточку взглядом, и чем вдумчивее всматривался в образ высокого мужчины на фото, тем острее ощущал в нём знакомые вибрации — сходство Джено с отцом было поразительным, и проявлялось оно большей частью не во внешности, а в чём-то неочевидном, неосязаемом, мне — сироте из приюта — недоступном. От разглядывания фотографий я перешёл к чтению писем. Некоторые из них пугали своим содержанием. В основном это были прошения от жителей Чансу и окрестных городов совершить какой-то обряд — на урожай, на замужество, на проклятие... Обычная суеверная чушь, всё ещё процветающая в азиатской глубинке. Я бы не стал дочитывать их до конца, если бы вовремя не обратил внимание на одну закономерность. Авторы всех прошений обращались к госпоже, более того — обращались с почтением, будто соревнуясь между собой в лебезении. Как её только ни называли — и повелительницей, и владычицей, и чуть ли не богиней. Воспевали её всемогущество и неизменно упоминали "сына демона", а также некие действия, с ним связанные — за размытыми формулировками вроде "разделить благословение" или "сыскать благодать" сложно было уловить зерно здравого смысла. Очевидно, мать Джено использовала ребёнка в своих ритуалах, более того — он был для неё чем-то вроде талисмана или даже инструмента маркетинга. Наткнувшись на очередное упоминание "сына демона" в завуалированно эксплуатационном контексте, я почувствовал в груди неприятный холодок. Я сфотографировал несколько писем на телефон и отложил их в сторону. Меня обуяла тревога. Из третьей стопки я извлёк какие-то платёжные поручения, открытки с благодарностями и даже выписки с банковских счетов. Все — на имя Ли Сомин. Мне удалось найти несколько имён отправителей и сопоставить их с именами тех, чьи прошения лежали во второй стопке. Всё встало на свои места: госпожа Ли Сомин брала за свои услуги неплохие деньги. И зарабатывала она не только на суеверных соседях — судя по адресам отправителей, слава о "могущественной госпоже" и "сыне демона" блуждала по разным регионам, выходя далеко за пределы Чансу и провинции. Картина начинала проясняться: госпожа Ли Сомин была аферисткой, или сумасшедшей, или сумасшедшей аферисткой, и чем бы она ни промышляла, она использовала сына в своих грязных целях. Как именно — нам предстояло выяснить, и я уже не был уверен, что хотел это знать. Но я точно был уверен, что открывшаяся правда станет сильным ударом для моего Джено. Скорее всего, доктор Чон был прав: его разум просто заблокировал травмирующие воспоминания детства, но с годами блок ослаб, и вот сейчас они стали просачиваться в разум Джено, мешая в нём прошлое с настоящим, а вымысел — с реальностью. Решив, что сделал всё, что мог, я вышел в коридор и тут же услышал скрип половиц из комнаты напротив лестницы. Джено был там — в своей детской спальне. Там, куда не решился зайти вчера. Он стоял у окна и смотрел на улицу. — Джено? Он не ответил, лишь жестом подозвал меня. Я подошёл и встал рядом. Он продолжал разглядывать улицу через зазоры между досками, а я глаз не мог оторвать от него самого. Он был в очках: всё-таки надел их... — Что? — Он перехватил мой взгляд. — Я чувствую себя стариком. — Брось. Тебе очень они идут. — Я ни капли не кривил душой. Большие, в тонкой серебренной оправе, они делали его облик ещё более возвышенным и одухотворённым. А в сочетании с рубашкой в мелкую клетку, лёгким синим пиджаком и обычными джинсами они обращали его в саму привлекательность. — Не говори ерунды. — А я и не говорю! Если хочешь знать, я всегда мечтал... — Крамольная правда чуть было не сорвалась с моих губ. Я действительно всегда мечтал отсосать ему, чтобы он при этом разглядывал меня сквозь очки. Но откровенничать в текущих условиях казалось мне неуместным, поэтому взамен одной крамольной правды я выдал другую: — Всегда мечтал носить очки, но вот беда — у меня стопроцентное зрение. Джено от души рассмеялся, отходя от окна. Он прошёлся по комнате, провёл пальцем по закрытым дверцам шкафа и вдруг плюхнулся на свою бывшую кровать. — Знаешь, я ведь почти ничего не помню о своём детстве, но помню себя в нём. Это как осколки чувств. Они застряли в груди и никуда не деваются. Они просто мои. Я помню себя подростком... Помню эту комнату. Отчаянье... — Он беспечно раскинул руки, а голову запрокинул. — Помню, как мечтал, что в мою жизнь придёт кто-нибудь чистый и светлый. Такой, каких я прежде не встречал — существо из неотсюда. Полюбит меня и спасёт... Знаешь, я был уверен, что никогда не покину этих мест. Я был даже почти уверен, что никогда не стану взрослым... Будучи ребёнком, я готовился умереть юным. Я просто не хотел умирать в одиночестве. Я хотел любви и секса — как и все подростки, а ещё — понимания и взаимности... Лёжа на этой самой кровати, я спасался от реальности в глупых наивных мечтах. Но непременно оставался один. Один против... Я не позволил ему договорить и сам ничего не сказал. Я хотел забрать себе всю его боль. Я чувствовал мужа как никогда остро, а нашу связь — как никогда логичной. Ему понадобились годы, чтобы выбраться отсюда, построить свою жизнь и найти наконец то, о чём он так грезил. Любовь и секс, понимание и взаимность... Так просто. Всё это можно окрестить одним словом — близость. Он сел на кровати, свесил ноги и попытался встать, но я оказался проворнее. Я знал, зачем мы здесь — возможно, лучше его самого знал. Здесь, в его доме, в его комнате, в его постели... Я был с ним. — Нет! — Я подскочил к кровати и опустился перед ним на колени. — Ты больше не один и никогда не будешь один. Милый... Только не снимай очки. Пожалуйста. Я разделался с ремнём и ширинкой в пару секунд. Заглатывал глубоко и грубо, не чувствуя неудобства. Я старался почаще заглядывать в его лицо, что отвлекало, но каждый раз ловя его взгляд — растерянный, счастливый, восхищённый, бликующий за тонкими стёклами — я тонул под волной экстаза. Когда его член проходился по стенкам горла, я поглощал его вибрации. Водил головкой по нёбу, обсасывал её, вылизывал уздечку кончиком языка, заводил за щеку. Джено несдержанно застонал и потянулся ко мне рукой. Он отстранил меня и, уцепившись за разлохмаченный хвостик, легонько дёрнул. Он смотрел в меня, я — в него, мы смотрелись друг в друга. Он в несколько рваных движений довёл себя до оргазма. Он забрызгал моё лицо, а я боялся моргнуть — боялся упустить хотя бы мимолётное движение его лица. Пока он изливался, я неосознанно водил пальцами по своим губам, а потом ещё некоторое время прижимался лбом к его крепкому бедру. Я был невероятно возбуждён, но не желал ответной ласки. Моя мечта уже исполнилась — так внезапно и неожиданно. Так просто. И мне хотелось верить, что и мечта Джено тоже в какой-то мере исполнилась — пусть с запозданием, пусть в самый неподходящий момент, пусть вовсе не так, как он это себе представлял. — Теперь я знаю, почему мои мечты оставались безответными тогда, в мои шестнадцать... — Он вытер меня бумажным платком и покрыл моё лицо неспешными вдумчивыми поцелуями. — Почему? — Я радостно подставлялся его губам, принимая нежность, как награду. — Потому что когда я о тебе мечтал, ты ещё не родился.

***

Мы спустились, и я увидел, что Джено действительно отсортировал все кассеты по датам записи. Он выложил их прямо на пол в одну линию — от ранних к поздним, слева направо. — Интересно, зачем они вообще делали записи? — Я проговорил вслух свои мысли, и тут же об этом пожалел — я был волен думать что угодно, но за словами обязан был следить. — Ты наверное слабо себе представляешь, что значила видеокамера в восьмидесятых. Игрушка, которая ещё вчера была доступна лишь избранным, вдруг благодаря техническому прогрессу и удешевлению производства попала на массовый рынок. Если ты имел наглость причислять себя к среднему классу, ты просто обязан был обзавестись камерой и сколачивать потихоньку свой домашний архив. Ну, а здесь... — Он отправил резкий кивок в сторону заколоченного окна, — они были даже не средним классом. Тот, кто мнит себя божеством — любого сорта — склонен мнить свою жизнь достойной летописания. Я не очень-то понимал смысл его слов, но с радостью их ловил. Мой супруг по жизни был немногословен, ненавидел расспросы и требовал, чтобы каждое его слово было понято и принято с первого раза. Я привык не говорить лишнего — он считал болтливость признаком недалёкости, а склонность сорить словами вместо того, чтобы подкреплять каждое слово действием — низостью. Поэтому, когда он говорил так свободно, открывался мне, я радовался этим моментам не меньше, чем поцелуям. Он вставил первую из линейки кассету и опустился в кресло. Я замер у подоконника. Дата в углу экрана отражалась цифрами — 13.07.1984. Запись началась. На ней я увидел комнату, в которой ещё несколько минут назад мы с любимым отдавались друг другу. Та же кровать, только стояла она чуть ближе к окну, а само окно не было заколочено, из-за чего кадр купался в бликах. Вскоре я увидел и самого Джено. Совсем ещё ребёнок, он лежал в постели, будто больной. Под голову и спину ему подложили целую стопку подушек, так что корпус был приподнят над скомканными простынями. На Джено была белая рубашка, одеяло накрывало его по грудь. Чёрные волосы, коротко остриженные, были взъерошены, как если бы были мокрыми, и кто-то провёл по ним грубым касанием. Бывает, люди в течение жизни меняются до неузнаваемости. Мой Джено был не из таких — и в Джено-ребёнке, и в Джено-взрослом мужчине с лёгкостью угадывался один и тот же человек. У человека с плёнки и у того, кто сидел сейчас на кресле ко мне полубоком, было одно лицо. Детские припухлости в щеках и под уголками губ или литые скулы и острый кадык — всё это являлось лишь помарками времени, но не маркерами сути: Джено родился прекрасным и оставался таким всегда. Я и не заметил, что уже которую минуту вместо экрана телевизора таращился на супруга. — Ченле, сядь. — Не глядя в мою сторону, он похлопал себя по колену. Я тут же запрыгнул в кресло и перекинул ноги через его бёдра — как вчера. Короткая прядка выбилась из-под резинки и теперь норовила кольнуть меня в глаз. Чтобы не размахивать руками, я попытался избавиться от неё, дунув себе под нос. Она подлетела и через миг снова опустилась, перекрыв колючими кончиками половину обзора. Джено захватил её пальцами и завёл за ухо. Она выскочила и оттуда, но на этот раз осталась болтаться у виска. Происходившее на экране не отличалось особой динамикой. Джено продолжал "болеть" — оставался в постели. Оператор почти не двигался — камера редко перемещала обзор с кровати, лишь по касательной цепляя прочую обстановку комнаты. Наконец объектив направили на дверь — в проёме стояла женщина в белом. Её платье на этот раз казалось довольно простым, объёмные рукава кутали в себя точёные руки, а широкий пояс туго обхватывал тонкую талию. Она подошла к изголовью кровати, тут же невидимый помощник пододвинул к ней стул, и она села. Ребёнок, что с её появлением в комнате беспокойно заметался, попытался отвернуться, но она опустила обе руки на его грудь, пригвоздив его тело к подушкам. Интересно, это она была столь сильна, чтобы пленить мальчика одним лишь касанием, или он был настолько бессилен перед ней, что сдался, почти не сопротивляясь? Едва он угомонился, всё тем же невидимым помощником женщине была передана чаша. На этот раз ребёнок пил из неё сам. Джено щурил глаза и супил нос — видно, ему хорошо был знаком вкус того снадобья. Я вспомнил, что плёнка, которую мы смотрели сейчас, опережала уведенную нами вчера на три года — так неужели все эти варварские манипуляции длились так долго? И когда они начались? Девятилетний мальчик передо мной выглядел уже привыкшим к подобным действам. Неудивительно, что повзрослев и окрепнув, Джено начал сопротивляться. Смысл происходящего на экране всё ещё оставался загадкой: если б Джено поили ядом, то это сказалось бы на его здоровье, а оно у него всегда оставалось великолепным. Возможно, снадобье было лекарством? Или каким-то дурманящим отваром? И самое главное — с какой целью родная мать вливала в него это пойло своими собственными руками? Ребёнок допил, камера неподвижно нацелилась на его лицо, и, несмотря на блики и помехи, я мог наблюдать, как тяжелели его веки, как расслаблялись губы, и в конце концов Джено уснул. Тогда мать встала, уступив место у кровати тому самому невидимому помощнику — из-за её спины вышел длинный худощавый мужчина — объектив оставался неподвижен, значит этот мужчина был также и оператором. Он отбросил одеяло, и я мог видеть голые ноги Джено из-под рубашки, прикрывающей их до середины бедра. Его ноги даже в этом хрупком возрасте были идеальными, но спящим и полуголым он выглядел таким беспомощным, что у меня сжалось сердце. Я хотел спросить мужа, не вспомнил ли он, зачем они всё это с ним делали, но голос из динамиков опередил меня. "Сын демона скоро проснётся, госпожа, и будет готов принять гостей. Куда велите его доставить?". Мужчина поднял Джено на руки и застыл в ожидании приказа. Голова ребёнка запрокинулась и болталась в воздухе — могло показаться, что шея вот-вот переломится. Его ноги и руки безвольно повисли, будто тряпичные. Он выглядел добычей в руках хищника. "Госпожа Че с дочерью уже ожидают нас внизу. Там всё готово. Ступай". "Слушаюсь". Мужчина с Джено на руках покинул комнату, мать последовала за ними, а камера, наверное установленная на тумбочке и поставленная на таймер, ещё несколько минут ловила опустевшую спальню в свой неподвижный кадр. Некоторое время мы молчали. Джено снял очки и вытер их о рукав пиджака. Затем убрал их в карман. Я ждал, что запись возобновится, но впереди на плёнке был только белый шум. Джено не говорил и не шевелился. Мы могли бы вставить следующую кассету или обсудить эту, но он не проявлял никаких стремлений. — Джено. — Я погладил его по плечу. — Любимый. — Ченле, почему бы тебе не сбегать к машине и не принести нам перекусить? Я оставил там кое-что. Он протянул мне ключи, я тут же вскочил и направился к дверям. Мне страсть как хотелось покинуть стены чёрного дома и окунуться в живую прохладу солнечного дня. А ещё хотелось есть — так всегда бывало после секса, но обычно мне не составляло труда отвлечься от мыслей о еде какими-то другими занятиями. А Джено... Когда он чего-то хотел, то говорил об этом открыто, и я тут же это для него делал. Или он делал сам, что хотел. Я распахнул двери и переступил порог. Солнце ударило по глазам, оставив меня слепым. Я промаргивался и чертыхался, пока вновь не обрёл способность видеть. Мы припарковались с торца, чтобы со стороны дороги машину не было видно. Сама дорога была пуста — мне подумалось, поперёк неё можно было прилечь и даже вздремнуть, не боясь оказаться перееханным. Я дошёл до обочины и оглянулся по сторонам. Пусто. В машине я нашёл большую бутылку воды и пакет протеиновых батончиков — не бог весть что, но выбирать нам не приходилось. В фильмах, если герои, ведущие расследование, вынуждены были окопаться где-нибудь для длительного и тщательного изучения свидетельств, они обычно заказывали фастфуд и пиво. Я чувствовал себя таким вот киношным сыщиком, только без фастфуда с пивом, зато... Я выигрывал у киношных сыщиков во всём остальном. На моей стороне была сама жизнь, а происходящее со мной не являлось чьим-то сценарием. Это было планом судьбы или экспромтом судьбы. Это было судьбоносно. Я вернулся, не забыв тщательно запереться, и застал Джено за просмотром очередной кассеты. От обиды, что он делал это без меня, я чуть не выронил свою ношу, однако заметив, что он на самом деле не смотрел её, а проматывал, время от времени ставя на паузу и подмечая что-то в уме — умственная деятельность читалась на его гладком лбу задумчивой тенью — я тут же остыл. Джено всё делал верно — не терял времени. Мы перекусили скоро и молча. Когда мы вернулись в кресло, которое теперь пришлось подвинуть чуть ближе к тумбочке, чтобы жать на кнопки перемотки и паузы на видике было удобнее, день за окном уже клонился к вечеру. — Леле, я могу доверить тебе серьёзное поручение? — Джено говорил выверенно и вкрадчиво. Он знал, если я переспрошу, это разобьёт ему сердце, поэтому сделал всё, чтобы мне не пришлось переспрашивать. — Ты же знаешь, что да. Я сделаю что угодно. — Хорошо. Скажи, ты запомнил того мужика с кассеты, которую мы смотрели сегодня первой? — Который тебя... — Да, который прислуживал моей матери. Я не помню его на вчерашней плёнке, но на этой, — он кивнул на кассету, которую успел перемотками просмотреть за время моего недолгого отсутствия, — он тоже был. — Возможно... — Ченле, мы сейчас продолжим просмотр, а ты, пожалуйста, лови каждый момент, где он засветится. Нам помог бы даже чёткий стопкадр с его лицом — в комнате матери полно фото, многие из них подписаны, и возможно так мы его и вычислим. А в идеале было бы расслышать на плёнке его имя. — Я понял. Джено, я буду очень внимателен. Если где-то на записях прозвучит его имя, я найду его. Если нет — мы найдём его другими способами. Джено прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Я некоторое время наблюдал за ним — кажется, он задремал. Неудивительно — ведь прошлая ночь выдалась не из лёгких, да и сегодняшний день его немало утомил. Я решил дать ему возможность отдохнуть, а сам приступил к просмотру. Если вчерашняя кассета произвела на меня неизгладимо пугающее впечатление — атмосферой, антуражем, сценой насилия запись походила на грязно слепленную документалку, а первая из сегодняшних поразила встречей с маленьким беспомощным Джено, то далее я как будто стал привыкать. Сконцентрировавшись на поисках того самого типа, я постепенно абстрагировался от содержимого плёнок, тем более что все они в некоторой степени повторяли друг друга. Записи разнились датами, обстановкой, количеством людей в кадре и поведением Джено, но общая их суть сводилась к одному: ребёнка заставляли что-то пить, после чего он отключался, и запись прерывалась. Тип с плёнок попадался на глаза с завидным постоянством — сложилось ощущение, что он прислуживал госпоже Ли на протяжении всей её карьеры. Именно прислуживал — она обращалась с ним, как с помощником, а он был её руками, ногами и глазами... Но только не языком. Он был исполнителем её воли — добровольным и преисполненным энтузиазма. Возможно, он любил её как женщину, но уж точно почитал как жрицу. Такие вот фанатики, избирающие себе объект для поклонения и слепо следующие за ним, не подвергая никакому критическому анализу ни слова, ни действия своего кумира, порой вырождаются в настоящих чудовищ. Госпожа Ли звала своего приспешника Чже — просмотрев уже несколько десятков сцен опаивания, я почти привык наблюдать за взаимодействием этой жуткой парочки. Мне удалось поймать кадр, где этот самый Чже обернулся лицом прямо в камеру. Всё было бы проще, имей я дело с технологиями третьего тысячелетия, но в условиях, в которые поместила меня судьба, мне пришлось поставить запись на паузу и сделать фото с экрана на телефон. Экран нещадно отсвечивал, и поймать лицо незнакомца в свою камеру мне удалось не с первого раза. А добившись желаемого, я припульнул наверх — пока солнце не село, я хотел отыскать среди фотокарточек и документов в комнате госпожи Ли хоть какие-то сведения об этом Чже. Удача мне благоволила: на некоторых старых снимках я узнал его безошибочно, а некоторые ответы на прошения других людей от лица госпожи Ли подписывал именно он. Он был для неё кем-то вроде слуги, телохранителя и секретаря в одном лице. Денежные переводы от многочисленных "клиентов" — как я понял, они предпочитали работать по предоплате — он тоже снимал сам. В телеграфных выписках значилось его полное имя — Чже Ёнсон, и даже домашний адрес в Чансу. Наконец-то кроме страшных догадок у нас на руках появились конкретные сведения. Всё тщательно записав в заметки на телефоне, я помчался вниз — комната отпустила меня, проводив последними оранжевыми лучами, ускользающими из-за щербатых краёв оконных досок.

***

Я внёсся в гостиную, чуть не поскользнувшись — мне не терпелось рассказать Джено о результатах своих изысканий, даже если для этого пришлось бы потревожить его отдых. Однако в комнате меня ждали лишь работающий в режиме синего квадрата телевизор и пустое кресло. Затёртый свет настенных ламп не оставлял в помещении тёмных углов, но Джено нигде не было видно. Я посмотрел на дверь ванной, однако свет там оказался выключен, а внутри было тихо. Джено... Куда-то ушёл. Он настиг меня тенью из-за спины — я увидел, как моё собственное бледное отражение в экране телевизора накрыло другим, более крепким и высоким. Моей первой мыслью было закрыть глаза, второй — бежать, но я остановился на третьей и включил аудиозапись на мобильнике. Включать видео было бесполезно — я не сомневался, что если мой супруг спал, то на этот раз это ему предстояло идти по моим следам, а не мне — по его. Я просто чувствовал это затылком — вместе с неуютной щекоткой у корней волос и удушливым першением в горле. Убедившись, что запись началась, я засунул телефон поглубже в карман джинсов и осторожно, так медленно, как только мог, ступил вперёд. И только потом обернулся. Лицо Джено снова ничего не выражало. Его глаза заволокло зернистой мглой, как это бывало и раньше. Он смотрел на меня сперва никак, а потом склонил голову на бок и застыл в изучающем любопытстве. Если бы Джено был мне врагом, а я был достаточно ловок, то смог бы сбежать от него через широкий коридор, выскочить на улицу и закрыть двери снаружи. Но Джено был моим мужем, и потому я не собирался запирать его в этом кошмаре одного — я хотел разделить кошмар с ним и быть рядом, когда всё закончится. А он вдруг заговорил: — Это невероятно. И снова, чтобы задобрить меня, они подсылают мальчишку — будто бы прошлого раза им не хватило. Как тебя зовут, несчастный? — Ченле. — Я произнёс своё имя, на вкус оно казалось чужим. Я был чужаком внутри сна самого родного мне человека. — Странное имя. Чей ты сын? Кто тот олух, что отправил собственное дитя на растерзание демону? Они же теперь так меня называют? — Он наклонился ко мне и глубоко вдохнул. — Ты пахнешь страхом. Отвечай: чей ты сын? — Н-ничей. — Я решил поддерживать разговор, даже если это сулило беду. — Как это ничей — ничьих сыновей не бывает. Даже я знаю своего отца, хотя они всё реже зовут меня его сыном — я стал слишком взрослым. Они боятся... А ты не смей лгать мне и отвечай, когда тебя спрашивают — чей ты сын? — Я правда ничей, я... Из Китая. У меня нет родителей. — Ах, вот оно что, — уголки любимых губ поползли вверх. — Они настолько оборзели, что вместо своих детей решили подсунуть мне безродного щенка, да ещё и китайского? Как ты вообще здесь очутился — сам прибился, или тебя выкрали? Я стиснул зубы. Я не должен был давать волю чувствам. Напротив — мне следовало сохранять голову холодной, ведь из нас двоих только я сейчас пребывал в объективной реальности и мог повлиять на неё. А человек передо мной не был моим Джено — мой Джено никогда бы так не сказал. Никогда... — Джено, прошу... — Мой голос сорвался в скулёж. — Кто позволил тебе называть меня по имени? — Он в один шаг оказался так тесно ко мне, что я невольно поёжился. Джено пах, как Джено, а чувствовался — иначе. Он обхватил мои плечи своими ладонями и крепко сжал. Я ощутил себя листом бумаги, который сейчас скомкают и выбросят в корзину. — Если они думают, что подсунув тебя, они получат назад мою покорность и спокойно продолжат наживаться на мне — они ошибаются. Подсунув тебя, они всего лишь подписали тебе приговор. Он оторвал ладони от моих плеч и засунул их мне под одежду — я даже не успел опомниться, так быстро это произошло: он просто подцепил края, выправил майку из джинсов и положил на обнажённую кожу свои руки. Холодные и сухие, они блуждали по моему животу и груди, пока я трясся в надежде на скорое пробуждение любимого. Тем временем его пальцы подобрались к моей спине — они бродили по кромкам лопаток и спускались на поясницу. Они были жёсткими и требовательными, а я дрожал, словно пойманный в тиски — носом упираясь в могучую грудь, а спиной ловя холод чуждых прикосновений. Я не чувствовал ничего, кроме страха. Когда же кончики его пальцев зацепились за ремень джинсов и скользнули под него, я вскрикнул. Не знаю, откуда во мне взялось столько силы, ловкости и проворства, но я сумел увернуться от его собственнических объятий и побежать. Я рванул вверх по лестнице. Я не мог позволить тому, кто украл у меня Джено, наделать глупостей его же руками. Я не мог позволить ему осквернить то, что между нами — если бы я допустил это, Джено бы меня не простил. Я хотел спрятаться в одной из комнат и переждать там его кошмар. Преодолев оба лестничных пролёта, я заскочил в первую попавшуюся комнату — ею оказалась спальня Джено. Солнце уже почти село, и всё вокруг утопало в серых тенях — я словно оказался в потустороннем мире. Шаги за моей спиной приближались: Джено ступал следом, но не торопился — во сне он всегда гулял немного заторможенно. Я захлопнул дверь... и понял, что замка на ней не было. Я ринулся к стоящему у окна стулу, чтобы подпереть им ручку, но не успел. Дверь с силой распахнулась, чудом не сшибив меня с ног и не выбив пару зубов. Бесполезный стул отлетел в сторону. Я шлёпнулся на пол и застыл в ужасе: Джено грозно возвышался надо мной. Его лицо угадывалось призрачной маской, на нём читалось замешательство — он решал, что делать дальше. Я попятился, но он шагнул вперёд, и я вновь оказался у его ног. Он склонился, схватил меня за свитер и поднял в воздух. Он удерживал меня одной рукой за воротник, а я трепыхался, едва доставая носками кроссовок до пола. Передняя кромка ворота врезалась в горло колючей удавкой. — Подсовывать мне бродячую шваль — это оскорбление, а шваль, которая брыкается — это двойное оскорбление. Они заплатят за свои игры со мной. Все заплатят. Они все заплатят за всё. И ты — тоже. — Джено, я ни в чём не виноват. Джено, прошу, проснись, милый. Он посмотрел на меня со смесью недоумения и гнева — будто прикидывая, не послышалось ли ему. В следующий миг я полетел на кровать. Он отшвырнул меня, и я опустился в её дальний угол, вовремя прикрыв голову ладонями, чтоб не разбить её о стену. Я попытался соскочить с кровати и убежать, но он был уже рядом: перегородив собой любые пути к отступлению, он в одно движение перевернул меня на живот и навалился сверху. Все мысли исчезли — в голове воцарился вакуум. Я перестал чувствовать звуки, эмоции, запахи — даже страха не осталось. Я просто представил, что будет с нашими отношениями, если наваждение опорочит их, замарает, истопчет? Сможем ли мы пережить это? Нет, не сможем. Джено почти стянул с меня джинсы — тугой ремень помешал ему сделать это быстро. Я выбился из сил, пытаясь сопротивляться — брыкаясь, визжа и кусаясь, я, казалось, лишь раззадоривал его. Тогда я перестал. Я обмяк, превратив своё тело в плюшевое. Джено тут же среагировал — похоже, он не рассчитывал на мою покорность, а потому даже замешкался: — В чём дело, китайское отродье, до тебя наконец дошло, что дёргаться бесполезно? Больно будет в любом случае... Я не собирался ждать, какую ещё грязь этот монстр внутри моего Джено вольёт мне в уши его же голосом — резко соскользнул на бок и с разворота ударил его локтём. Я рисковал не попасть, но бездействовать больше не мог — мне повезло: я заехал ему прямо по губам. Оказавшись с ним лицом к лицу, всё ещё сминаемый его мощью, я видел, как в его глазах заблестели непрошенные слёзы боли. Он приложил ладонь ко рту — на пальцах остались кровавые мазки. — Ах ты дря... Я ударил его кулаком — на этот раз уже прицелившись, и попал в ту же точку. Крови стало больше — алым ручейком она потекла из трещины в уголке рта вниз по подбородку и закапала мне на лицо. Я заорал — громко, безудержно и не стыдясь. — Ченле, у тебя кровь! Малыш, что случилось... — Джено осел на кровати, его глаза были распахнуты в неподдельном ужасе. Мой Джено. Это были его глаза — я видел в них себя. Наконец он поймал кровавую каплю на свою ладонь и понял, что кровь на моём лице принадлежала не мне. — Малыш... Я вытащил телефон из кармана, сунул в его ладонь и выбежал из комнаты. Вернувшись в холл, я забрался с ногами в одинокое кресло и обнял себя покрепче. Тело било крупным ознобом. Джено спустился нескоро. Он молча сел рядом — не в кресло, а на пол, у моих ног. Он заглядывал мне в лицо, пока я не перестал кукожиться и не опустил ноги на пол. Он положил голову мне на колени, а я гладил его по щеке. Мы молчали, думая каждый о своём. Мысли у нас были общими. — Леле, ты же знаешь, что я никогда бы не произнёс тех грязных слов... — Я знаю, милый, знаю. — Ты же знаешь, что их никогда не было в моей голове. Они не мои. Не мои... — Знаю, конечно знаю. — Ченле... — Он так долго подходил к вопросу, что я вновь заволновался. — А что бы ты сделал, если б не смог меня остановить? На этот раз уже я не торопился с ответом. Мы никогда не обсуждали с мужем подобных тем, но иногда я обсуждал их сам с собой. И теперь муж просил меня поделиться мыслями, которые для него не предназначались. — Джено, когда я понял, что именно ты хочешь сделать... Не ты, а тот, кто притворяется тобой... Я подумал, что если это случится, я не смогу рассказать об этом тебе. Но и сам не смогу с этим жить. Иногда, насмотревшись всяких ужасов в новостях, я спрашиваю себя: что я сделаю, если кто-то, кроме моего Джено, меня тронет? Я знаю точно — если такое когда-нибудь случится, я убью себя. Иначе никак. Но я не могу убить себя сейчас — нет, только не сейчас, я не оставлю тебя один на один с этой тьмой, слышишь? Но и втоптать нашу жизнь в грязь я тоже не позволю. Я замолчал. Наше молчание растворилось в тишине проклятого дома. Мы могли слышать, как бьются наши сердца. Я подумал, что если когда-нибудь проснусь в мире, где моё сердце будет биться в одиночку, то покину этот мир тот же час. — Не знаю, смогу ли жить, если тебя не будет рядом. — Я лишь кивнул — его слова казались логичным продолжением моих собственных... мыслей, которых вслух я не произносил. — И пока я жив, тебя никто не тронет — даже тварь, над которой я не властен. Мы что-нибудь придумаем. Такое не должно повториться. Кровь у Джено давно перестала идти. Я разбил ему губу и немного поранил дёсны, но зубы остались целы — это главное. Мы решили отложить расследование до завтра, а сейчас отправиться в мотель и попытаться отдохнуть хоть немного. Это был ужасный вечер, но я не унывал — ведь теперь у нас на руках уже кое-что имелось, и мы оказались на шаг ближе к тому, чтобы развеять завесу тьмы и остановить безумие.