Lost in October

Мы обогнули город по объездной и вскоре припарковались у знакомого уже супермаркета. Джено спросил, не буду ли я против зайти туда один и купить готовой еды — любой, которой сам пожелаю. Я молча взял деньги и поторопился ко входу под массивной вывеской, разве что не подпрыгивая. Я редко ходил по магазинам в одиночку. Единственное место вне дома, где меня можно было считать постоянным посетителем — это офис почтовой службы в нашем районе. Я много чего заказывал через интернет — одежду, бытовые товары, косметику и даже еду, но в графе "Доставка" вместо "До двери" всегда указывал "До почтового отделения" — таково было условие Джено. Он сказал, раз уж это отделение находится в двух поворотах от нашего дома, и работают там сплошь приличные женщины средних лет, то не случится ничего страшного, если за лёгкими посылками я буду выходить сам, а за тяжёлыми мы всегда сможем заехать с ним вместе. Чужаки в доме были под запретом, и соседи были в курсе наших порядков — все они учтиво со мной здоровались и при случайной встрече перекидывались парой ничего не значащих фраз, но никто не набивался в друзья. Другое дело — рабочие. В большом доме время от времени случались маленькие проблемы: поломки кондиционера, протечка труб, какая-нибудь беда с роутером... В подобных случаях я обязан был просто сообщить о проблеме Джено. Он сам вызывал мастеров, и пока они делали свою работу, он следил за ними, а я сидел в спальне, за закрытой дверью. Когда они уходили, я брал тряпки, вёдра и дезинфицирующие средства и вылизывал весь дом — в нём не должно было сохраниться ни следа, ни духа чужаков. Я догадывался, почему Джено сам не пошёл со мной в супермаркет — должно быть, не хотел показываться на людях со свежей трещиной на губе. Или же он просто не желал вновь встретиться с тем стариком. Сегодня я понимал его уже намного лучше, чем вчера. Едва автоматические двери центрального входа бесшумно сомкнулись за моей спиной, я ощутил безнадёжное, иррациональное одиночество. Захотелось тут же броситься обратно — к супругу, но я не мог позволить себе каждый раз идти на поводу у собственного безволия. И тогда я сделал немыслимое: нашёл в своём скудном списке контактов телефон Линн, который хранил все эти годы, как сувенир — напоминание о собственной никчёмности, и написал ей в мессенджере. Некоторое время я просто пялился на зеленоватый фон сообщения, ожидая, когда напротив него появится метка о прочтении. Но она всё не появлялась, и я закрыл приложение, а телефон вернул в карман. Я должен был оставаться разумным: за это время она могла уехать из страны, выйти замуж, сменить номер и, что самое вероятное, забыть напрочь о моём существовании. Я сделал, что хотел — пусть с опозданием, но я вырвал эту занозу из своего сознания. Следовало перестать жалеть себя и вместо этого сосредоточиться на главном: там, в машине, меня ждал любимый и очень голодный муж. Сперва я хотел купить пиццу, но в последний момент передумал. Я знал — сегодня Джено не стал бы ругать меня за такой выбор, но сам бы ему не обрадовался. А мне хотелось порадовать его. Тогда я набрал дорогущих суши — в одном из примыкающих к супермаркету каунтеров делали сеты на вынос, и возле него собралась целая очередь — передо мной оказалось человек семь, что я счёл за хороший знак: наверняка большинство покупателей были из местных, и суши эти были у них на хорошим счету, а ещё принято считать, что там, где покупателей много, товар не залёживается. Свежесть для рыбы — первое и главное. Я не очень любил суши и рыбу в целом, но был так голоден, что от одной мысли о свежем лососе начинал давиться слюной. Я заказал несколько ролл-сетов, один суши-сет, тарелку сашими, запечённые роллы с икрой и, не удержавшись, сладкий ролл с омлетом, банановым суфле и шоколадно-клубничным соусом. Всё это стоило весьма прилично, но денег у меня было в достатке. Пока заказ готовился, я заскочил в супермаркет, где взял кое-что из бытовой химии, набрал рамёна, сосисок, сыра, чая, хлеба, прихватил немного свежих овощей и упаковку минералки. Мы голодали дни напролёт, и если завтрашний день нам снова суждено было провести в чёрном доме, я планировал наделать с собой хотя бы бутербродов — всё лучше, чем дурацкие батончики из отдела диетического питания. Расплатившись на кассе, я забрал свой заказ из суши-каунтера и, сложив все покупки в тележку, поспешил на стоянку. Очень хотелось добраться до мотеля прежде, чем запечённые роллы успели бы остыть. Я заметил Джено у машины — он вышел подышать воздухом. Он стоял, прислонившись бедром к бамперу, и лениво озирался по сторонам. Я помахал ему рукой, но он не ответил — наверное, не заметил. — Такой молодой и уже такой хозяйственный! — Услышал я позади и замер в замешательстве. — Точно! Тихо, кажется он нас услышал... Две девушки, ничуть не смущаясь, обсуждали меня за моей спиной. Длилось это недолго — едва они заметили, что я остановился, как поспешили возникнуть уже перед моими глазами. Им на вид было не больше восемнадцати. По выглядывающим из-под лёгких курток юбкам униформы угадывалась их принадлежность к школьной братии, точнее школьному сестринству. Они внимательно меня разглядывали, и я бы счёл это за наглость, но их взгляды не были наглыми — напротив, они искрились любопытством с ноткой стеснения. — Извини... — Одна из них наконец заговорила. — Нам не следовало так громко тебя обсуждать, но моя подруга... — Она в шутку ткнула подружку в бок. — Просто с катушек слетает, когда видит таких, как ты. — Таких... Как я? — Я не знал, как ещё реагировать, и поэтому улыбнулся. — Ну, да. Молодой, красавчик, сам затариваешься продуктами. А в тележке полно суши и никакого алкоголя. Вот повезло кому-то! Скажи, это для твоей девушки? — Девушки... — Только не говори, что у тебя нет девушки. Потому что тогда мы с подругой будем драться за тебя, и нашей дружбе настанет конец! — Они расхохотались на всю стоянку, и я невольно поёжился. Джено всё ещё стоял у машины, но в этот раз его взгляд был нацелен чётко на меня. — Извините, дамы, меня ждёт мой муж. Я надавил на ручку тележки, и они расступились, давая мне дорогу. — Ну вот, как только приличный парень, то либо женатик, либо гей. — Точно. Такой классный, а тоже из этих... Так обидно! Я создал в своей голове бессмысленный шум, чтобы не слышать больше их слов. Подойдя к машине, я улыбнулся Джено. Он не ответил на мою улыбку — лишь кивком указал на переднее сидение и сам загрузил покупки в багажник. Когда он сел рядом, и дверь за ним захлопнулась, я мог буквально кожей чувствовать его раздражение. — Джено, я купил суши. — Скажи-ка мне, с каких пор ты считаешь возможным так себя вести? — Он развернулся ко мне вполоборота, и я мог заметить, как он закусывал пораненную губу изнутри и теребил полы пиджака кончиками пальцев. Он был в ярости, но старался сдерживаться. Неужели это из-за суши? — Я настолько не могу быть в тебе уверен? Я всего лишь попросил тебя купить еды. И что я вижу — ты цепляешь двух девок у всех на виду и, кажется, даже не видишь в этом ничего страшного. Да? Да, скажи, Ченле? Что дальше? — Всё не так... Они обыкновенные школьницы... Они просто болтали, Джено... — Я знаю, знаю... А ещё я знаю, что лучше тебя одного никуда не пускать, а то рано или поздно ты таки заработаешь приключений на свою сладкую задницу. — Прости. Мы тронулись. Где-то на полпути к мотелю я не сдержался и захныкал. Джено съехал к обочине, заглушил мотор, и мы ещё сидели так какое-то время, пока я не успокоился. Я знал, что он не заговорит первым — он просто выжидал момента, когда я перестану капризничать, и мы сможем ехать дальше. Но чувство голода, наложенное на ужас минувшего дня, и ощущение несправедливой обиды, взыграли во мне взрывным коктейлем. Я подумал: пусть Джено злится, но я тоже имею право на злость! — Я считал, мне уже не надо тебе ничего доказывать, Джено. Я считал, что заслужил, чтобы ты мне просто верил. Просто верил... — Глупый... — Он притянул меня к себе и смял в требовательных объятиях. — Я верю тебе, верю в тебя и не верю в себя без тебя. Но пойми ты наконец — этому миру я не верю. Он недружественен к нам. Ты бы знал, какие ужасы я рисую перед собой каждый раз, когда представляю тебя с чужаками. В мире полно плохих людей, Ченле. А ты — ты слишком хороший для этого мира. Ты лакомый кусочек, и всякая шваль дорого даст, чтоб заполучить тебя. Я не об этих малолетках. Но у них могут быть знакомые — не такие безобидные, а ты... Леле, я не прощу себе, если с тобой что-то случится. И сейчас, когда самую главную угрозу для тебя представляю я сам, хоть и не по своей воле, давай просто избегать любой дополнительной опасности. Леле, давай... — Ты прав. Прости, что сразу не понял. — От обиды не осталось и следа. Иногда я бывал так глуп, и ему приходилось объяснять мне элементарные вещи. Иногда он делал мне больно, но никогда этого не желал. Если поставить все десять лет нашей совместной истории на перемотку, то не нашлось бы и случая, когда бы он желал мне чего-то, кроме добра. Я был недостоин такой заботы. — Джено, я чувствую себя неблагодарным капризным дурачком... — Это в тебе говорит голод, только и всего. — Он усмехнулся мне в губы. — Поехали скорее. Не терпится узнать, какой вкуснятины ты там накупил!

***

Я стоял у окна спальни и через почти чистое стекло пытался считать звёзды. Ужин был прекрасен — мы уселись прямо на полу в гостиной и просто ели. Мы съели всё. Джено поблагодарил меня за суши. Я слопал целый сладкий ролл, так как муж отказался от десерта в мою пользу, и было в этом что-то новенькое. Я быстренько искупался и отправился в спальню. Джено принимал душ, а я ждал его, мечтательно улыбаясь своему полупрозрачному отражению в тусклой глади оконного стекла. Так же было в наш первый раз. Когда он встретил меня у ворот приюта, я имел при себе два чемодана, основную часть содержимого которых составляли милые сердцу безделушки — ни большого запаса одежды, ни чего-то более ценного. Я покинул приют в день своего совершеннолетия полноценным гражданином — человеком без багажа. Джено привёз меня в дом, который показывал ранее. Лужайка к тому времени пришла ещё в большее запустение, а бетонную крошку с крыльца так никто и не смёл. Джено обещал, что всем в этом доме предстоит заниматься именно мне, и он сдержал слово. До того дня он меня не трогал. Во время регулярных свиданий, коих за годы общения скопилось в нашей совместной памяти очень много, мы только целовались и ласкали друг друга через одежду — его это забавляло, а меня заставляло кончать прямо в штаны. Я грезил о нём во сне и наяву, представляя его прекрасное тело обнажённым. Он не желал ко мне прикасаться, пока я официально находился в статусе ребёнка — такова была его принципиальная позиция. "Мне не нужно твоё тело без твоего доверия", — однажды сказал он. В приюте я оставался чуть ли не единственным девственником из старших, но меня никто по этому поводу не задирал — все знали, что у меня был мужчина, который не любил шутить. Все знали, что надумай кто пошутить со мной, и будет плохо — Джено не выносил, когда кто-то покушался на то, что принадлежало ему. Переступив порог невероятного дома, который мой будущий супруг ещё задолго окрестил нашим, я буквально шагнул во взрослую жизнь. Отные моя жизнь принадлежала Джено без остатка, я вверил себя ему, не оставив себе путей к отступлению. И если раньше я всегда мог убежать и схорониться за дверями приюта — не самым надёжным, но всё же заслоном, то теперь я был беззащитен абсолютно. Я много чего успел навоображать себе о том, каким будет наш первый раз… Я стоял у окна спальни. Из стен ещё не выветрился запах краски. Бельё на постели было новеньким и обжигающе чистым. За панорамным стеклом было небо, и я считал звёзды, пытаясь хоть как-то успокоить себя, пока ждал Джено из душа. А когда он пришёл, у меня уже коленки подкашивались — и от волнения, и от желания. Он не был груб — напротив, он был обходителен и терпелив, он долго-долго меня подготавливал, но я так и не смог расслабиться. Было так больно, что пришлось закрыть себе рот ладонями, чтобы не кричать в голос. Даже кровь была. Джено очень разозлился. Он оставил меня одного на простынях и вышел из комнаты. Я проклинал себя за то, что самостоятельно не подготовился заранее — хотя я спрашивал его, нужно ли это, но он велел мне не трогать себя, сказал, что сам со всем разберётся. Когда он вернулся, я ожидал чего угодно: я чувствовал себя так, будто провалил задание всей жизни, будто не справился с единственной возложенной на меня миссией. Я был готов тот же час оказаться со своими чемоданчиками под звёздами. Джено подхватил меня на руки и отнёс в ванную. Он осторожно искупал меня, потом вернул в кровать и обработал саднящие трещинки заживляющей мазью. Он сказал, что так больно больше не будет никогда, а просто больно перестанет быть очень скоро, и настанет день, когда я стану умолять его оттрахать меня поплотнее и буду кончать от этого, как сумасшедший. Я поверил ему на слово, хотя это было и не просто, и он не обманул. После первого раза он не трогал мою задницу, зато трогал меня во всех остальных местах. Я утопал в его ласках, он учил меня им, и я учился быстро — это было несложно, ведь рядом со мной был самый прекрасный человек на свете. Через неделю мы полетели в Европу, и там впервые мы назвали друг друга супругами перед представителем муниципалитета города Ла Пинеда, который общался с нами через переводчика — та ещё комедия, если подумать, и я так рад, что всё это было в моей жизни. Мы обменялись кольцами и подписями в документе, который ничего не значил, а той же ночью, в песках пустынного пляжа, ломая глаза о серебристые блики лунной дорожки, мы поклялись друг другу в верности и любви навсегда. Из Европы я вернулся с чётким пониманием своей ценности и неисправимой любовью к сексу во всех его проявлениях. Небо везде одно, говорят. Звёзды одни и те же над нашими головами. Земля — ничтожная планетка, с которой мы, задрав головы, взираем на космические фонари, а от них нас отделяют миллионы световых лет. И через почти чистое окно комнаты в провинциальном гостевом доме небо виделось ничуть не хуже, чем через идеально чистое панорамное окно нашего дома в привилегированном пригороде столицы. В отражении я увидел, как вошёл Джено, но не стал оборачиваться. Он тихонько подобрался ко мне сзади и заключил в могучие объятья. Он вжимался в меня крепко-крепко, будто стремясь врасти. — Ченле, я очень боюсь уснуть. — Он поделился своей болью — мне тут же самому стало больно. — Ты должен спать. Просто запрись в комнате, а я лягу в гостиной. — Ты бы знал, как я себя чувствую… — Он уткнулся носом мне в висок. — Это ад — не принадлежать себе. Если б я был один… Это был бы мой ад. Но я вовлёк в него тебя, и теперь он наш. Ченле… Прости. Прости за всё. — Тебе не за что простить прощения. — Я поднёс к губам его ладонь и легонько поцеловал. — Милый… Почему ты не говоришь о том, что мы узнали? О плёнках и прочем… — Тут не о чем говорить. Но если хочешь знать — это пытка для меня. Тот ребёнок на видео, тот я — это не я. Он не принадлежит мне, а я — ему… Мне кажется, будто целый пласт моей памяти просто взяли и вырвали с корнем, имплантировав взамен пустоту. Я чувствую себя… Потерянным. Бессильным. И виноватым. — Джено! — Я взвизгнул и чуть ли не запрыгал на месте. — Я совсем забыл! Совсем забыл… Я рассказал ему о Чже, письмах, счетах и прочих мелочах, которые мне удалось выяснить сегодня, пока он отдыхал, ещё находясь в себе. По мере того как я делился подробностями, его глаза заволакивало тьмой. Говорят, белый — это смесь всех цветов, а чёрный — отсутствие цвета. В его глазах было столько тьмы, что только дурак назвал бы их бесцветными. Я не знал, как он собирался распорядиться собранной мною информацией. А он надумал сделать всё просто: завтрашний день решено было начать с визита в дом господина Чже. Мы не были уверены, жив ли он, мы не знали, цел ли его дом. Но он совершенно точно был тем, кто мог бы нам рассказать, что делали с маленьким Джено, когда оператор выключал свою камеру. Мы должны были попытаться. Мы слишком устали и не занимались любовью той ночью. Договорились, что я побуду с мужем, пока он не уснёт, и потом уйду спать на диван, а спальню закрою на ключ с внешней стороны. Мы также договорились, что если он попытается выбить дверь, я выйду на улицу и запру входную дверь за собой. Она была металлической — так просто он бы её не выбил. Нам казалось, мы всё просчитали. И когда я услышал у своего уха лёгкий храп, то тихонько поднялся, прихватил подушку и запасное одеяло и ушёл в гостиную. Я запер спальню, а ключ положил у своего изголовья. Мне было спокойно — я считал, мы всё сделали верно.

***

Я проснулся в полтретьего. Джено стоял по ту сторону двери и говорил с пустотой. Он не ломился, а тихонько скрёбся, что было куда более жутко, нежели он бился бы в дверь кулаками. Я подкрался к двери, чтобы расслышать его слова. — Выпустите меня… Мама, обещаю, я больше не буду убегать. Мама, ты здесь? Почему ты не отвечаешь? Он замолчал, и я услышал тихое шуршание, будто он водил ладонью по деревянной поверхность двери. Его голос был тих, а интонации — совсем чужими. Пока я размышлял, как поступить, то чуть не забыл про мобильник — вовремя спохватившись, я поставил его на запись и вернулся с ним к двери. — Кто здесь? Мама, это ты? Пожалуйста… Поговори со мной. Поговори… — По звукам и движениям тени под дверью я понял, что он опустился на пол. Моё сердце сжалось от боли. Этот кошмар был каким-то другим — совсем не похожим на предыдущий. — Мамочка… Я продолжал молчать, чувствуя невероятную вину. Если бы я только знал, каких слов он ждал, я бы их произнёс. Но я не был его матерью, а он ждал слов именно от неё. Сама она молчала — внутри его сна его мать молчала, заперев сына в комнате и оставив наедине с пустотой. Я вдруг явственно почувствовал весь ужас Джено-ребёнка. Раньше я не мог этого сделать, ибо не мог представить, но теперь, после всего увиденного мною на кассетах — смог. Я вспомнил беспомощного Джено, которого опаивали какой-то дрянью и, полуголого и бесчувственного, вытаскивали из постели, и ощутил болезненные уколы ногтей на своих ладонях. Тот, кто притворялся моим Джено сейчас, хныча под дверью, был тем ребёнком. Он не был моим Джено — в арсенале моего Джено отсутствовали эти слова, эти интонации… Но он был беспомощным ребёнком, и мне было жаль его. — Мама, зачем ты так со мной… Лучше бы я умер. Мне страшно взаперти. Пожалуйста, выпусти меня… — Он снова заскрёбся в дверь, заставив меня затрепетать от смеси самых разных чувств. — Джено. — Я не выдержал и заговорил с ним. Если бы я просто продолжил стоять там молча и слушать весь этот поток больных мыслей, то сам бы сделался больным. А я не мог себе этого позволить. — Кто? Кто здесь? — Он вскочил на ноги и на этот раз забарабанил в дверь — тихо, но вполне себе решительно. — Кто ты такой? Кто тебя послал? — Когда он в прошлый раз спрашивал меня о чём-то подобном, это чуть было не привело к трагедии. Поэтому я вновь замолчал, решив больше не отвечать, но он не отставал. — Твой голос мне незнаком. Чей ты сын? — Джено… Это я, Ченле. — Ченле… Какое странное имя. Очень необычное. Красивое. А твой голос… Я точно его раньше не слышал. Он не из здешних мест. Как и ты. Он говорил, задыхаясь словами, буквы терялись в его дыхании, как мелкая рыбёшка в мощном водовороте. Я не слышал угрозы ни в самих словах, ни в манере, с которой он их произносил. Но так же я знал, какими обманчивыми бывали его ночные образы. Я решил рискнуть и продолжить разговор — в конце концов, дверь всё ещё оставалась на замке, а ключ всё ещё оставался при мне. — Верно. Я не из здешних мест, Джено. — Неужели… Неужели ты ангел? — Мои глаза оставались сухими, но всхлип надорвал горло. Это было невыносимо. — Ты пришёл, чтобы спасти меня, да? Да, скажи, да? — Да. Я чувствовал себя слабым, безвольным существом, чьей жизненной мотивации хватало только на справление первичных биологических нужд. Я знал, что не должен был этого делать — пока Джено оставался в комнате, он был в безопасности. Он не пытался выломать дверь, он просто говорил — рано или поздно он бы проснулся, и всё снова было бы в порядке. Но я не мог молчать, когда он молил о помощи. Я не мог ответить "нет" на его вопрос — это разорвало бы ему сердце. И я не мог обмануть его, сказав "да", но так и не открыв дверь. Я осторожно повернул ключ в замке, дёрнул за руку и отскочил на пару шагов. Я обещал себе, что увидев в его глазах знакомую тьму, тут же убегу. Иначе никак… Он сидел на полу, подобрав под себя босые ноги. Он не сразу даже осмелился поднять голову. А когда поднял, когда я заглянул в его глаза, то тьмы в них не увидел. Он смотрел на меня глазами человека, который потерял себя, заблудился во времени и по ошибке попал в тело моего Джено. Он смотрел на меня сперва с лёгким испугом, затем — с интересом. Он разглядывал меня — незнакомца с чудным именем, и я узнал этот взгляд — такой же был у незнакомца в теле Джено тем утром, когда я встретил его на краю свалочной расщелины. — Ты такой юный, — он заговорил. Его губы тронула лёгкая улыбка, а глаза заискрились. Кожа в уголках пошла лучиками. Джено умел так — умел смеяться глазами, но делал это редко, и оттого эти моменты были такими ценными. Но человек передо мной не был моим Джено. Мой Джено не валялся бы на полу в бездействии — такое поведение для него было за рамками любых норм. — Ты дитя. Сколько тебе лет? — Я не знаю… — Мне вдруг подумалось, что поддерживая эту ненормальную, больную беседу, я смог бы вытащить из его памяти не только глумливые кошмары, но и толику полезных сведений, тем более я уже опробовал этот метод ранее, но бесцельно, не имея конкретных задач. А что если полезные сведения и раньше там были, в его кошмарах? А что если всё, что он говорил и делал во снах, имело смысл? Я ухватился за эту теорию, как чокнутый, напрочь забыв про осторожность. — А тебе сколько? Джено, сколько тебе лет? — Мне пятнадцать. Разве ты не знаешь? — А сколько, по-твоему, мне? — Я не отступал. — Ты выглядишь на… Девять? Десять? Ты слишком милый, и твои волосы — они такие волшебные… Они горят. Я опешил, но сразу же расслабился. Стоя спиной к окну, я отбрасывал длинную тень, а за ней скрывалась ещё одна — тонкая линия тени фонарного столба. Мои волосы "горели" в свете уличного фонаря, что освещал гостиную через незанавешенное окно. Джено видел всё, но не видел действительности. Я попытался представить себе его мысли, насколько вообще это было возможно. Ведь сейчас он видел себя юным, запертым в своей комнате, в том чёрном доме, а меня — ангелом с горящими волосами, который явился с волшебным ключиком, чтобы открыть дверь и спасти его. Реальность и иллюзия, память и фальшивые воспоминания играли с его разумом, как с конструктором. Они ломали его, разбирали на части, затем собирали заново, преобразовывая в невероятные формы — от самых уродливых до самых прекрасных, а мой бедный Джено стал заложником этих игрищ. Как он сказал: не принадлежать себе — это ад. Мой муж был в аду. Я бесстрашно шагнул вперёд и протянул ему руку. Мне стоило немалых усилий помочь ему подняться — во сне его тело будто бы вдвое потяжелело. Я забежал в комнату, подхватил валявшиеся у кровати тапки и обул его. Я рисковал, но чувствовал, что так было нужно. Я взял его за руку и повёл ко входной двери. Мы вышли на улицу. В такой час нас вряд ли кто-то мог видеть, а если бы кто и увидел, то и не догадался бы, что Джено себе не принадлежал. Я завёл его за дом и усадил на пластиковый стул. — Куда ты привёл меня, ангел? — Он продолжал взирать на меня снизу вверх своими доверчивыми непостижимыми глазами. — Побудем здесь немного. Здесь безопасно. — Но моя мать… — Она не знает, где мы. Она нас не найдёт, это я тебе обещаю. Джено… — Да? — Почему мама заперла тебя? Он вмиг помрачнел. Я с тревогой наблюдал за сменой эмоций на его лице и готовился к худшему — что он разозлится, и мой смелый эксперимент закончится очередной трагедией. Но он лишь погрустнел, надолго затянув скорбную паузу, прежде чем ответил: — Разве ты не знаешь? Мне же совсем не хочется делать этого. Раньше они могли меня заставить силой, но теперь я вырос и уже могу дать сдачи… Теперь, когда я противлюсь их воле, они поступают со мной по-своему. — По-своему? Что это значит, Джено? Доверься мне, я защищу тебя. Расскажи мне всё… — Я хотел бы задать ему кучу вопросов, например — кто такие "они", и что конкретно они заставляют его делать, но рассудил, что для его спящего разума это стало бы непосильным грузом, и решил остановится на уже произнесённом. — Они всегда звали меня сыном демона, но с недавних пор они стали подозревать, что мой личный демон уже окреп — я больше не ребёнок. Я и сам чувствую это: когда они пытаются заставить меня делать то, что мне не хочется, демон просыпается. И тогда они пытаются меня задобрить… Задобрить демона внутри. Они приводят ко мне невинных ангелов — таких, как ты, чтобы я обратил их в беспорядок и вернулся к служению сытым и обновлённый. Но иногда, когда я слишком зол, чтобы вестись на их подачки, они просто запирают меня. Как вчера… Ужас переполнял меня. Сказанное им могло расцениваться двояко, но я слишком хорошо помнил свои ощущения, когда его холодные ладони блуждали под моим свитером совсем недавно… Я навсегда запомнил его гнусные слова. Так что я точно знал, о каких "подачках" шла речь. Они, кем бы ни были эти самые "они", подносили ему жертв, но, конечно же, не моему Джено, а… демону, в которого они верили? Приручённому, невольному, заточённому злу в теле подростка. И кое-что заставило меня поверить, что демон и Джено были связаны не только в кошмарах, но и наяву… Одно произнесённое им слово — "беспорядок". — Постой, ты хотел сказать сегодня? Они заперли тебя сегодня? — Нет, вчера. Они оставляют меня без еды и воды взаперти, пока я не сдамся. Они не разговаривают со мной, но я знаю — они слушают. Всегда слушают. И ждут, когда, уже готовый на всё, я начну молить их выпустить меня. Я увидел то, чего не должен был — слёзы в его глазах. Моё дыхание перехватило. Это было невозможно, невероятно — тот, кто захватил тело моего Джено, сейчас плакал! Тихо, скупо… Мне так совестно было наблюдать его слёзы и знать, что они, как и он себе, ему тоже не принадлежали. — Джено, и каждый раз ты просто ждёшь, когда они откроют дверь? — Да. Я пытался бежать — прыгнул в окно, убежал далеко, но отец пустил за мной своих псов, и они нашли меня, вернули обратно и заперли снова. А окно в моей комнате с тех пор заколочено. Это было прошлым летом… Я не мог себе представить, как бы он выпрыгнул со второго этажа — ведь там очень высоко, а внизу — лишь голая земля без насаждений. Если бы это было правдой, он бы переломал себе ноги… Мне не стоило оценивать правдивость его слов, пока сам он находился внутри кошмара. — Отец? Джено, ты сказал — отец? Он живёт с тобой? — Нет! Как ты можешь такое говорить! Он не человек, он демон! Я не хочу его знать, но мама говорит, что я принадлежу ему, потому что когда он поделился с ней своим священным семенем, то и со мной поделился своим могуществом. Моя мама очень сильная… Но он сильнее. А я — пока слаб… — Джено… Скажи, чем именно они заставляют тебя заниматься? — Чем? — Он задрал подбородок, в его глазах отразились звёзды. Он задумался, а я, затаив дыхание, ждал ответа. Я уселся перед ним на корточки и держал его руку, чувствуя кожей мелкую дрожь. — Я не знаю, ангел… Но наконец ты здесь, и теперь мне нечего бояться. Это было самое странное и самоё лёгкое пробуждение. Он закрыл глаза, а я поднялся и прижал его голову к своему животу. Я слышал, как его дыхание становилось ровнее и глубже. Он засыпал — засыпал во сне. И когда его тело окончательно обмякло, мне пришлось приложить усилия, чтобы удержать его от падения. Он проснулся, откинувшись на спинку стула, я придерживал его за плечи. Он заозирался вокруг в смятении, но быстро успокоился. Он понял, что к чему, и по моему лицу прочитал, что страшного на этот раз не произошло. Мы вернулись в дом и забрались в постель — ночи становились холоднее, хотя дни ещё боролись за право отсвечивать подобием лета. Мы прослушали запись несколько раз. Мне стало неудобно, когда Джено на записи заплакал, но сам он воспринял это спокойно. Когда мы закончили, он сказал: — Почему ты раньше не догадался, Ченле? Почему раньше не придумал допрашивать меня во сне? В этом есть смысл… — Джено, прости, я только сегодня понял… — Брось. По крайней мере, теперь я вижу цель — я должен узнать, что они делали со мной после того, как выключалась камера. Я должен узнать, а не вспомнить, понимаешь меня? Я понимал. Ведь во сне он не смог ответить на мой вопрос, что означало, он и сам не знал ответа. Даже тогда, в свои пятнадцать, уже почти состоявшимся юношей, он продолжал быть инструментом грязных игрищ в руках своей матери и её приспешников. Они лишили его детства, юности, они лишали его шанса на нормальную жизнь и считали это нормальным. — Джено, ты должен… — Не говори мне, что я должен. Надеюсь, этот тип с плёнок — как его, Чже? — надеюсь, он ещё жив. Очень надеюсь… Мы уснули под утро, чтобы встать, по своему обыкновению, до десяти. Той ночью нам не было страшно, но я боялся грядущего дня. То, как Джено говорил об этом Чже, мало походило на планы провести с ним мирную беседу. Я готовился к худшему.