Lost in October

Джено вёл медленно — он никуда не торопился: типу с плёнок было уже наверное хорошо за семьдесят, и вряд ли, завидев чёрный внедорожник у своего порога, он бросился бы в бега. Более того — Джено почти не сомневался, что если старик жив, он уже ждал его в гости — муж сказал, люди здесь такие. Я не понял, что это значило, но надеялся, что Чже, кем бы он ни был, хотя бы не откроет по нам стрельбу, как это частенько случается с героями ужастиков, когда они решают навестить какого-нибудь сомнительного типа, живущего на отшибе. Во мне боролись два противоречивых чувства: с одной стороны, я бы хотел, чтобы тот тип с плёнок оказался давно мёртвым. Это спасло бы нас от неприятностей. С другой — мы приехали в Чансу за ответами, и супруг заранее окрестил нашу миссию путешествием в один конец. Он был готов ко всему. А я не был готов потерять своего Джено… И это стало второй моей дилеммой — куда более значимой: я очень боялся потерять мужа, но не мог позволить, чтобы он потерял меня первым. Я знал, что если не спасу его, то обреку себя на ад, но если не спасу себя, то обреку на ад его… Обреку на безумие и одиночество, в котором он себе не принадлежал. Дом Чже мы нашли на выселках — номинально располагаясь в черте города, он был окружён заброшенными пастбищами и стоял обособленно, прижимаясь забором к краю пустынной дороги. Подъехав ближе, мы обнаружили участок в кромешном запустении: забор местами завалился, и подпирать его никто не спешил, на месте огорода колосились заросли бурьяна, краска на фасаде дома давно обратилась плесневелыми хлопьями. Но в доме жили — мы могли понять это по развешанным на верёвках сырым тряпкам. Джено припарковал машину так, чтобы её не было видно с дороги, и заторопился её покинуть, а я не спешил — мне хотелось отсрочить момент неприятной встречи. — Тебе нужно особое приглашение, Ченле? Если ты поехал в Чансу, чтобы трепать мне нервы, мог бы предупредить — я бы оставил тебя дома драить полы. Я проглотил упрёк и вышел из машины. К двери мы пробирались сквозь траву по колено, а пробравшись, остановились. Я заметил кнопку звонка у дверного косяка и, превозмогая отвращение, потянулся к ней пальцем. Она была вся склизкая и заляпанная какой-то грязью — ею наверное лет сто никто не пользовался. Меня ударило током. Не от кнопки — Джено шлёпнул меня по руке, заставив отдёрнуть её. Было больно. — Не трожь. Тебе не стоит марать свои пальчики о всякую дрянь, Леле. Прошу, будь разборчивее… Я обрадовался, приготовившись, что Джено просто постучится. В следующий миг я забыл обо всём. Джено небрежно посторонил меня и вынес дверь с ноги. Пустые петли остались беспомощно болтаться на ржавых креплениях. Дверь лежала перед нами. В нос ударил запах алкоголя и старости. — Здесь воняет, как в крысятнике. Я лишь надеюсь, что крыса, которая мне нужна, ещё не сдохла. Джено шагнул вперёд — в затхлую нору, по лежащей двери, как по ковровой дорожке. Я засеменил следом. Если бы в ту же минуту по нам открыли огонь, я бы не удивился — на самом деле я удивился, что его не открыли. Потому что старик стоял в конце коридора и целился в нас из пистолета. Выбитая дверь позади и открытое окно на противоположном конце коридора создавали что-то вроде солнечного сквозняка. Я мог видеть, как пылинки носились в воздухе, следуя необузданным воздушным потокам. Джено резко остановился, и я врезался носом в его плечо. Из-за него я мог видеть тёмный силуэт — лучи стёрли весь рельеф, оставив лишь дрожащие контуры. Даже в зыбком мерцании дневного света старик выглядел жалким. Оружие в его руке тряслось, того и гляди норовя выскочить из неверных пальцев. Из его почти облысевшей головы торчали несколько длинных лохм. На нём были надеты какие-то обноски, и даже через метры, разделявшие нас, я мог слышать исходивший от них душок. Ноги старика тряслись не хуже рук. Мне казалось, ткни его палкой, и он рассыпется, как фигурка из песка, но как его ткнёшь, когда сам он тыкал в нас оружием? Я плотнее вжался носом в плечо Джено, чтобы перебить царящую вокруг вонь запахом любимого. От мужа пахло уверенностью — сам факт, что кто-то сейчас держал его на мушке, ни капли его не смущал. — Ни шагу, Ли, или я вынесу тебе мозги. — Ждал меня, чудовище? — Джено, будто в насмешку, сделал шаг. Я видел, как напряглась старческая ладонь, и слышал, как застопорилось его дыхание. — Я знал, что рано или поздно ты заявишься. Но молился до этого не дожить. — Кому ты молился, Чже? Самое время сменить религию — те, кому ты молишься, не справляются со своими обязанностями. Джено смело зашагал вперёд, и я поспешил следом, малодушно стараясь не высовываться из-за его спины. — Джено, прошу, у него оружие… — Не ной, Леле, не беси меня. Разве не видишь — этот мешок с дерьмом не собирается стрелять. — Стой на месте, Ли! — Дребезжащий голос старикашки забился мне в уши стеклянной крошкой. — Стой на… Я и разглядеть толком ничего не успел. Джено настиг его в пару упрямых шагов и просто отобрал ствол — потянулся и выхватил его из трясущихся рук. Он проверил его, и от меня не ускользнуло, как его брови взметнулись вверх — он не ожидал увидеть полную обойму. Он был уверен, что пистолет либо неисправен, либо не заряжен, но ошибся. Он рисковал собой, нами… Но в итоге всё равно выиграл. — Возьми, Ченле. Поставив на предохранитель, он передал пистолет мне. В кино я много раз видел, как люди управляются с короткоствольным оружием — мне было это интересно, но я никогда не говорил с Джено о чём-то подобном: он оберегал меня от любого насилия. Но когда этот ствол опустился в мою ладонь, я испытал неведомый доселе трепет, словно золотоискатель, в чьи руки попал огромный самородок. Пистолет оказался тяжелее, чем я мог представить, рукоятка была липкой, заляпанной. Мне захотелось почистить оружие — оттереть его до блеска и… Просто иметь его у себя. Я засунул его за пояс и почувствовал себя крутым парнем. Я удивился, насколько это чувство было нелепым, и как оно мне не шло. Я проверил, надёжно ли ствол сидел за ремнём, и постарался больше о нём не думать. — Зачем ты пришёл, Ли? — Не говори, что не знаешь, зачем. — Джено схватил старика за шиворот, как шкодливого кота, и потащил в ближайший дверной проём. Самой двери в проёме не оказалось, а за ним была комната. — И вот тебе первый урок: не стоит размахивать пушкой, если не собираешься стрелять. — Ты не должен был сюда заявляться, Ли. Я тебе не нужен. Убирайся! — Не нужен? А кто тогда? — Джено отпихнул старика в центр комнаты — тому с трудом удалось устоять на ногах. — Ты-то мне и расскажешь. И имей в виду — я не уйду, пока не узнаю правду. Далее случилось то, отчего мне внезапно захотелось писать. Джено замахнулся и наотмашь ударил старика в грудь. Тот закашлялся и осел. Его скукожившаяся на грязном вытертом ковре фигура содрогалась в попытках сделать глоток воздуха. Мне будто и самому выбили воздух, и я поспешил отвести взгляд от страшного зрелища. Всю жизнь я ненавидел любителей продемонстрировать свою силу без риска получить сдачи или уродов, которым просто нравится мучить… Я ненавидел это. Обычно, слыша подобные истории, я перенимал все страдания жертвы на себя — пропускал их через свою душу и почти физически ощущал их боль. В приюте я всякого насмотрелся, но ещё больше наслушался. В целом, у нас было спокойно — воспитатели хорошо за нами приглядывали, а от неисправимых отморозков избавлялись, сплавляя их в колонию. Нашему руководству важно было иметь хорошую репутацию и здоровых детей. Мы были товаром — нас отдавали на усыновление за деньги, или под временную опеку — тоже за деньги. Никого не интересовало, что случалось с детьми, как только они покидали стены приюта, но внутри этих стен мы были в относительной безопасности. Мы даже верили в безопасность мира, но иногда возвращались те, кого забирали… Рассказывали, каково там, за стенами, и рушили иллюзии тех, кто никогда не знал другой жизни, кроме приюта. Поэтому, когда я встретил Джено, я был готов ко всему. А он просто разделил со мной свою благополучную скорлупку, сделав самым счастливым. Он оградил меня от мира, где царила грязь, поместив во вселенную наших отношений, где не было места никакому мусору. Поэтому сейчас, когда он без колебаний ударил беззащитного старика, я испугался… Мой Джено — он же не такой, он не… Он никогда бы не обидел слабого. Мне пришлось вспомнить запись на плёнке — как его, беспомощного ребёнка, вытаскивали из постели, игнорируя все мольбы, будто он был существом без чувств, мечтаний или страхов… Будто он существовал только лишь для того, чтобы служить их извращённой воле — как игрушка, как вещь. Как инструмент. Я вновь взглянул на Чже. Теперь уже он не казался мне беспомощным стариком. Он был там, в комнате Джено, много лет назад. Он был там, большой и сильный против маленького и слабого, и снимал всё на камеру. Он был пособником зла. Он заслужил весь тот гнев, что Джено собирался на нём выместить. Когда я это осознал, то снова задышал свободно. Джено подошёл к старику и поднял его на ноги. — Ты воняешь, как сточная канава. — Он отпихнул его от себя, и тот улетел в дальний угол, приземлившись на стоявшую у стены кушетку. — А теперь говори, для кого ты снимал свои чёртовы плёнки, что за дрянью вы меня опаивали, чтобы я отрубился, и почему записи прерываются сразу после этого! Я думал, мне показалось, но нет… Старик действительно смеялся. Разинув беззубый рот, он исторгал что-то вроде жалкого карканья, пока не закашлялся. Только сейчас я смог разглядеть его в полной мере, и от отвращения меня пошатнуло: вся его кожа будто состояла из криво сшитых лоскутов — на лице, на руках и даже на лысине. — Думаешь, я боюсь тебя? Остынь. Ты унаследовал красоту своей матери, но могущество отца — нет. Ты предал его милость, сбежав отсюда, как паскудная собака. Ты… — Моя мать — чем она занималась? Говори! — Ты даже имени её не произносишь, говнюк. И правильно делаешь — ты недостоин её памяти. Она была богиней, и многие хотели бы ей служить, но не многих она приближала к себе. — Но тебя-то приближала? — Джено не отступал, а мне казалось странным, что старик продолжал с ним разговаривать. Ему нечего было терять, он мог просто молчать… Или не мог? Ведь память — это всё что у него осталось. Она зудела, чесалась, она долгие годы раздирала его изнутри. Она просилась наружу. Если уж я это почувствовал, то Джено наверняка понял это сразу. — Не так близко, как мне хотелось бы. Она хранила верность твоему отцу, хотя он и не заслуживал этого. Но такова была её воля, которую никто не смел оспорить — даже я. Мы лишились Сомин в том страшном пожаре, из которого я вышел, навсегда оставшись таким, — он провёл узловатыми пальцами с обломанными грязными ногтями по своей жуткой коже, — а она не вышла. Она осталась там, обратившись в прах, в пепел. А ты, вместо того чтобы продолжить её дело, бежал из города беззвёздной ночью. Ты предал её память, предал нас всех и предал своего отца. Но ты всегда помнил, что принадлежишь ему — поэтому и вернулся. Ты вернулся, чтобы отдать долги и вступить в наследство… — Твой бред меня не интересует! Я повторю свои вопросы, но если и на этот раз не получу ответов, то подвешу тебя за пятки, вспорю брюхо и оставлю твои кишки на корм крысам, живущим под половицами. — Ли… — Старик изобразил довольную ухмылку — гнев Джено его забавлял и даже радовал. — Я вижу демона… Похоже, ты и впрямь созрел для возвращения. Ты уже виделся с отцом? Он ждёт тебя. Не заставляй его ждать… Он ждал уже достаточно. Кулак Джено опустился на лысую голову — голова задёргалась, как у болванчика, позвонки в шее захрустели, как чёрствый хлеб, вот-вот шея бы переломилась, и голова покатилась бы по полу, как футбольный мяч. Я испугался, что Джено мог просто не рассчитать силу и убить Чже. — Что было в чаше, из которой вы поили Джено? Никто в комнате не ожидал услышать мой голос — даже я сам. Джено обернулся в недоумении, будто и вовсе успел забыть, что пришёл не один, а старик вылупился на меня, словно я был привидением. — Кто ты такой? — Я тот, кто заботится о Джено. Отвечай, что было в чаше? — А этот юнец не так слаб, как кажется. Зачем тебе знать? Хочешь сам научиться такое готовить? — Да, хочу. Я не ведал, о чём говорил — просто надеялся выудить у полудохлого тела на кушетке хоть какую-то полезную информацию. А он лишь пялился в ответ, не переставая ухмыляться, и я кожей чувствовал, как Джено закипал… Он сердился на меня — никто не давал мне слова, мне вообще не следовало рот открывать, я не для этого пошёл с ним — но куда больше его бесил старик. И когда мне подумалось, что Джено созрел для следующего удара, Чже заговорил: — Сомин знала, где собрать траву, а где — грибы. Демон научил её. Сомин знала, в каких частях их смешать и какое количество влить в глотку своему удачливому ублюдку, чтобы он отрубился, а когда очнулся, делал всё, что ему скажут, и не помнил потом ничего. Великолепно. И чтоб ты знал, я не переставал снимать. Я просто менял кассету. У каждого сеанса есть вторая часть, которую ты никогда не увидишь… — Где, где другие записи? Где ты их хранишь? — Джено навис над ним, вцепившись пальцами в его дряблые щёки. — Говори, где они? Они здесь, в твоей халупе? — Ха! — Чже снова закашлялся. — Они принадлежат твоему отцу. Как и ты. Ты покинул его, оставив память о себе на старых видеоплёнках. Неблагодарный мальчишка… Тебе столько всего полагалось по рождению, но ты предал свою кровь, свою породу. Трус. — Джено, пойдём, мы узнали всё, что хотели. Я не думал, что Джено послушается, но он послушался. Отпустив старика, он вытер пальцы о брюки и подошёл ко мне. — Ты прав — у нас есть дела поважнее. Мы и так слишком задержались в этой норе. Я почувствовал невероятное облегчение и шагнул в пустой проём. — Эй, малыш! — Я настолько не ожидал услышать подобное обращение из уст старика, что замер на полушаге. Я медленно обернулся — наши взгляды встретились. Старик казался сумасшедшим: его гадкий рот исказился в подобии бессмысленной улыбки, какие бывают только у умалишённых, в его глазах читалась дикая, бесконтрольная злоба — в них не было страха, совсем. — Ты наверное думаешь, что этот тип, которого ты называешь по имени — невинная жертва плохих людей? Но ты совсем его не знаешь. Да он и сам себя не знает. Но очень скоро он вернётся к своей истинной сути — отец заставит его вспомнить, кто он такой на самом деле… Беги от него, малыш, пока можешь. Поверь мне, я видел много таких малышей, ангелочков, и некоторые, попавшись в его лапы, выбирались из них калеками. Он обломает твои крылышки, малыш — помяни моё слово. Беги… Это случилось — Джено сорвался. Он бросился на старика, опрокинул его на пол и принялся лупить — руками, ногами, без разбору. — Никто не смеет называть его малышом. Никто, кроме меня. Никто не смеет называть его малышом. Он мой. Никто не смеет разевать на него свой грязный рот. Он мой, мой Ченле, моя собственность! Я вылетел из дома, пронёсся по запустенью, некогда именовавшемуся огородом, и перепрыгнул через поваленную ограду. Я просто бежал, куда глаза глядят. Ноги вынесли меня на дорогу — я не остановился и продолжил бежать. Редкие автомобили проносились мимо, отправляя мне вслед раздражённые сигналы. Я бежал, покуда хватало дыхания, а потом просто свернул на обочину и плюхнулся на землю. Ствол впился мне в бедро — а ведь я и вправду успел о нём позабыть. Я достал его и завертел в руках. Слёз не было. В том доме я услышал слишком много из того, чего бы никогда не хотел слышать. Мысли шпарили, обжигали. Меня затрясло. Джено нашёл меня нескоро. Опустившись передо мной на колени, он осторожно забрал пистолет из моих безвольных рук и просто продолжил сидеть рядом. Он знал, что если попытается до меня дотронуться, я не выдержу и закричу — он просто выжидал. Машины продолжали пролетать мимо нас, как навязчивые шумные жуки. Шло время. И я спросил: — Ты убил его? — Нет. Поверь мне, когда я уходил, он был плох, но жив. Я посмотрел в его глаза — они не лгали. Джено не лгал, а легче не стало. — Джено… — Ты не должен был разговаривать с ним. Ты не должен был так себя вести. Ты… — Джено. Слов больше не было. Мы посидели так ещё немного. Потом он поднялся и протянул мне руку, и я схватился за неё, не раздумывая. Мы шагали вдоль шоссе, взявшись за руки. Уже в машине Джено запихнул пистолет в бардачок, а оттуда вытащил флакон антисептика, вылил огромную порцию содержимого себе на ладони, а потом и на мои. — Когда вернёмся в мотель, искупаемся в кипятке, промоем носы мыльным раствором, а вещи сожжём за домиком. — Там есть стиральная машинка, Джено. — Как знаешь. Мы просто сидели и смотрели перед собой — на убегающую вдаль дорогу и синее небо над ней. — Милый, то, что он сказал… Мы должны… — Я назвал тебя собственностью. А он назвал меня собственностью моего отца. Такое нельзя прощать. Если я кому-то и принадлежу, то только тебе. Помни об этом. Тогда я заплакал. Я не был готов к этой ноше, но принял её и собирался нести до конца, до самого последнего своего вздоха. Моя жизнь была наполнена смыслом, а многие ли удостаиваются такого благословения? — Ты — мой, а я твой? — Да, малыш. Ты — мой, а я — твой. Я потянулся к нему, и плевать было, что мы оба насквозь провоняли гнилью той хибары. Никакая вонь не способна была перебить дух любимого человека — не существовало таких помех, что заставили бы меня не обнимать свою любовь. — Поедем в мотель. — Погоди. Сперва заедем ко мне. — Я уставился на него в недоумении. Я думал, двери чёрного дома закрылись для нас навсегда, и туда мы больше не вернёмся. Но после пережитого сегодня Джено пересмотрел свои планы. — Я хочу забрать кассеты и бумаги. На всякий случай. Не стоило пояснять, что он имел в виду. После нашего визита в дом Чже на нас в городе непременно обратили бы внимание — если, конечно, уже не обратили. И если мы хотели иметь на руках хоть какие-то физические доказательства творившегося некогда в этих местах беззакония, нам стоило позаботиться о сохранности обнаруженных улик. Джено завёл мотор, и мы направились к чёрному дому.

***

Мы опоздали. Предчувствие чего-то неправильного посетило меня уже на подъездах к дому. Я не спешил делиться им с Джено — в конце концов, во всём, что с нами происходило на протяжении последних недель, не было ничего правильного. Когда супруг вставил ключ в замок, я заметил тень смятения на его лице, но снова не осмелился спросить, в чём дело. Однако стоило нам оказаться внутри, и всё стало ясно — в наше отсутствие здесь хорошенько прибрались: телевизор и видеомагнитофон сиротливо стояли там, где мы их и оставили, а вот коробки с кассетами рядом не оказалось. Мы сразу же кинулись наверх, в комнату госпожи Ли — конечно, коробка с бумагами и остальные материальные свидетельства происходившего в этом доме много лет назад тоже исчезли. Джено ничего не говорил — просто стоял растерянный посреди комнаты, сжав ладони в кулаки. — Кто это мог быть? Джено, как ты думаешь? — Кто угодно. Очевидно те, кто нас обокрали, очень не хотели, чтобы мы докопались до истины. Я ждал, что предпримет супруг, а он тоже чего-то ждал. Он словно потерялся во времени — продолжал стоять там, беспомощно озираясь, будто ища зацепки, которые позволили бы нам продолжить расследование. Я хотел бы сказать ему: "Не отчаивайся, ещё не всё потеряно", но не мог лгать — ведь сам я в это не верил. Поэтому сказал то, что на самом деле не давало мне покоя с самого первого дня нашего пребывания в Чансу: — Как думаешь, нам следует опасаться за свои жизни? Я понятия не имел, кто стоял за тайной, ради разгадки которой мы так рисковали. Почему отец Джено до сих пор не проявил себя? Ведь он сразу дал понять, что следит за нами: тогда, на стоянке у загородного супермаркета, это была отнюдь не случайная встреча — это было предупреждение. Но что он мог? И кого ещё нам стило опасаться? Ведь сподвижники покойной Ли Сомин — люди, что помогали ей творить зло над маленьким Джено — либо уже умерли, либо были глубокими стариками. Но всё же я чувствовал, как земля горела под нашими ногами — кто-то следовал за нами по пятам. — Не думаю. Я им нужен живым — старый мудозвон Чже ясно дал это понять. Со мной играют, Леле, а я не терплю, когда со мной играют. Мы спустились в холл. Я поспешил к двери, но Джено замешкался. На моё удивление он проследовал к стене, у которой мы оставили телик с видиком, и вырвал провода из розеток и разъёмов. Их он свернул и рассовал по карманам, а телевизор взял в руки. Он посмотрел на меня, и я тут же понял, что от меня требовалось: поднял с пола видеомагнитофон и потащил его к выходу. Джено был прав: где-то там, в чужих владениях, хранились другие кассеты. И если мы собирались их отыскать, то должны были иметь при себе и технику для просмотра — как ни крути, а найти работающий видик в начале третьей декады двадцать первого века было задачей не из лёгких. Выйдя на улицу, Джено поставил телевизор на землю, чтобы запереть дверь. — Нам нечего здесь больше делать. И мы направились к машине. Я очень надеялся, что в чёрный деревянный дом с заколоченными окнами и высокими потолками мы больше никогда не вернёмся.

***

Мы были голодны, а в нашем домике не оставалось серьёзной еды, но я даже не стал просить Джено заехать в супермаркет. Я чувствовал себя грязным — дух старика Чже въелся в ноздри, в кожу, в волосы, в одежду. Он просочился внутрь меня… И если я чувствовал себя так, словно искупался в сточной канаве, то каково было Джено, я даже боялся представить. Своей непобедимой страстью к чистоте — само слово "чистота" значило для него куда больше, нежели простое отсутствие пыли в доме — он дорожил, как самой великой ценностью. Когда мы вернулись в мотель, день уже клонился к вечеру. Воздух неповторимо пах осенью — всё гуще она накрывала землю, отвоёвывая себе жизненное пространство день за днём. Остывающий южный ветерок разносил по пустой парковке вчерашние газеты и неуловимый дух далёких костров — где-то снова жгли листья. Я вышел из машины и с удовольствием втянул в себя эту смесь неминуемого упадка и надежды на возрождение. Я любил осень, любил жёлтые листья на газоне и выцветающее ясное небо. Джено редко вывозил меня на природу, может быть раз-другой за сезон, но если мне всё же удавалось его уговорить, в выходной день мы выбирались в один из роскошных парков столицы, где много деревьев, скамеечек и тропинок и мало людей — я бегал по жухлой траве, как маленький, пинал кучи листьев, сам падал в них и радовался создаваемому беспорядку. Я собирал сухие цветы и складывал из них изящные букетики. А Джено просто был рядом. Но эта осень выдалась особенной — я получил её сполна. Никогда ещё я так далеко не путешествовал на машине, не видел в окошко так много жёлтых пейзажей, не дышал предрассветным холодом и не ловил щеками последние лучи угасающего солнца. Я любил осень, но не думал, что когда-нибудь в моей жизни её будет так много… Эта осень получила нас сполна. Джено решил оставить технику в багажнике и вернуться за ней позже вместе с ведёрком чистящего средства: я знал, что мне предстояло очистить обивку от мерзкого духа, и был не против. Муж вышел на стоянку и брезгливо провёл подошвами ботинок по пористому асфальту — осень выдалась сухой, подошвы были чистыми, разве что слегка запылившимися, и этот жест имел скорее символическое значение. Мы уже направлялись к дому, когда я заметил на другой стороне стоянки старушку-администраторшу — выбежав из своего офиса, она махала нам руками. Я одёрнул Джено, который слишком был занят своими подошвами и не замечал ничего вокруг: — Смотри, она зовёт нас. Нам стоит подойти. — Ещё чего. Если ей надо — пусть сама идёт. Я внёс оплату за несколько дней вперёд, и нет ни единой причины, по которой она могла бы нас тревожить. Но мне так не казалось. Старушка была дряхла, и заставлять её бежать за нами через всю стоянку было бы невежливо. К тому же то, что она собиралась нам сообщить, могло оказаться важным — например, речь шла о каких-то технических поломках в нашем жилище. — Джено, я всё-таки подойду. Ступай в дом. Скинь свою одежду — я сам загружу её в стиралку, когда приду. — Ты стал слишком часто принимать решения, Ченле. Я осёкся. И правда, мне следовало спросить у него сперва… Но по его лицу не заметно было, чтобы он сердился, что привело меня в замешательство. — А это хорошо или плохо? — Я спросил в упор и ждал ответа. — Не хорошо и не плохо — просто в новинку. Если ты останешься один, данный навык тебе пригодится. В глубине души ты и сам это чувствуешь, вот и готовишься заранее. Но пока ты ещё со мной, решения принимаю я. Я кивнул. Он был прав конечно. Если вспомнить все разы, когда я проявлял излишнюю самостоятельность за последние дни, то оставалось секретом, как ещё Джено меня терпел. Его намёки на моё скорейшее одиночество я проигнорировал — после всего, что ему пришлось пережить, он очень опасался за себя, за меня, и мне не стоило лишний раз подогревать его опасения. — Хорошо, тогда пойдём в дом. Бабка подождёт. — Беги к бабке — может там и впрямь что-то важное. И возвращайся скорее — не заставляй меня волноваться. Не дожидаясь моей реакции, он зашагал к домику. А я почувствовал себя таким воодушевлённым, что рванул через стоянку со всех ног — меня переполняло волшебное чувство свободы. — Господин Чжон, наконец Вы приехали. А господин Ли… — Здравствуйте. Господин Ли сильно устал, но если у Вас для него какая-то важная информация, я передам. — Да-да, — бабка поманила меня в свой офис. Внутри было холодно — работал кондиционер. И кому только в голову пришло включать его в октябре, когда можно было просто приоткрыть окно и наслаждаться свежим осенним воздухом? — На самом деле, я не знаю, насколько эта информация важна. — Она зашла за стойку администрации. Передвигалась бабуля весьма нерасторопно — и не будучи специалистом, я мог понять, что артрит с радикулитом давно уже не щадили её немощного тела. — Вот. — Она опустила передо мной клочок бумаги, сложенный вчетверо. — Приходила некая женщина — она настаивала, чтобы я проводила её в номер господина Ли. Вы к тому моменту уже уехали, а она прождала здесь какое-то время и в итоге оставила ему записку. Попросила передать господину Ли Джено лично в руки — ему и никому другому. — Бабка заглянула мне в глаза так пристально, что я стушевался. — Можете не переживать — я передам это господину Ли лично в руки. Скажите, а та женщина… Вы не запомнили её имя? — Она не представилась. Я поблагодарил старушку и вышел на улицу. Сердце в моей груди тревожно билось. Как мы и предполагали, по нашим следам шли. Я был уверен, что внутри бледно-салатового, разлинованного в крупную полоску листочка таилось предупреждение, или даже угроза, или даже… приговор. Руки чесались — я готов был развернуть записку на ходу, чтоб хотя бы одним глазком заглянуть в её содержимое. Но она предназначалась не мне, и я принёс её в дом нетронутой. Джено принимал душ — из ванной комнаты доносился шум воды, а под дверью клубился ароматный пар. Его одежда уже была загружена в стиралку, я скинул свою, запихнул туда же, добавил порошка и поставил машинку на режим тщательной стирки. Пусть два ближайших часа нам предстояло слушать гудение барабана, зато мы могли быть уверены, что дух Чже без остатка отправится в канализационный слив, где ему и место. Наши ботинки я протёр влажными салфетками и побрызгал обеззараживающим аэрозолем. Походная аптечка стремительно тощала. Избавившись от грязной одежды, я остался голым и тоже грязным. Я сомневался, стоило ли мне входить в душевую в таком виде, когда мой любимый был там наверное уже совсем чистым, поэтому просунул голову в приоткрытую дверь и спросил: — Джено, можно я… Внутри невозможно было что-либо разглядеть от пара — похоже, он не шутил, когда говорил, что собирается искупаться в кипятке. В воздухе витал аромат мятного геля для душа. Моя кожа тут же покрылась капельками пота. — Ты долго. Иди сюда скорее. Я заждался. Он выглянул из душевой кабинки и ступил на брошенное на пол полотенце. Другим полотенцем он вытер волосы и повязал его вокруг бёдер. Его длинная мокрая чёлка упрямо спадала на влажный лоб, а по упругой груди бежали крохотные струйки. Я сглотнул — я понял, что соскучился так сильно, что готов был прямо там, на скользком полу, разложиться перед ним. Всё внутри меня сжималось. — Запрыгивай! — Он указал на раскрытую дверцу кабинки, где падающая из-под потолка горячая вода тугими потоками билась о плитку пола. Я нетерпеливо прошмыгнул внутрь. Как же это здорово — чувствовать, как вся грязь уходящего дня спадает с тебя и ускользает в отверстия слива! Это сродни перерождению. Подождав, пока я достаточно отмокну, Джено взял бутылочку с гелем и вылил её содержимое мне на макушку без остатка — и видел, как он скомкал пустую упаковку и отбросил в сторону. Моя голова тут же утонула в воздушной пене. Вокруг летали пузыри, тело покрылось скользкой плёнкой, и я разгонял её руками, взбивая и смывая. — Я сильно напугал тебя сегодня, малыш. Это неправильно, я не должен был. Не стоило вообще тебя туда тащить — я бы и сам разобрался. Ты очень расстроился? — Джено протянул ладонь и запустил в мои волосы. Ему нравились мои волосы, и он не скрывал этого. — Так было надо. Джено, мне было очень-очень страшно, но… — Прости. — Не надо. Когда я увидел тебя таким… жестоким, то испугался, да. Но сейчас я успокоился и даже рад, что всё так вышло. Знаешь, я счастлив знать, что за меня есть кому постоять. Ты всегда заступишься за меня, Джено. — Правда? — В его голосе сквознула грустинка — он искренне сожалел. Я ощутил себя виноватым в том, что из-за меня виноватым себя ощущал мой муж. — Да. И ещё… Милый, то, что ты сказал там, на стоянке — это неправда. Я никогда не готовился к жизни без тебя. Не думай так больше. Пожалуйста. — Ты возможно сам не понимаешь… — Всё я понимаю — я не маленький. Я учусь быть сильным для тебя. А не для того, чтобы быть сильным без тебя. В приюте, когда мы были совсем крохами, воспитательница загоняла нас в душ целыми группами и велела намыливаться до появления пены, а потом смывать её, пока волосы и кожа не начнут скрипеть. "Если скрипит — значит чисто", — повторяла она, и я усвоил этот урок на всю оставшуюся жизнь. Наплескавшись вдоволь и убедившись, что вода под моими ногами стала совсем прозрачной, я провёл кулаками по волосам — волосы откликнулись тугим скрипом. Я был чист. Я выключил воду и шагнул из кабинки прямо в объятия Джено. Он завернул меня в свежее полотенце и вытер насухо, не удержавшись от того, чтобы ещё раз взлохматить мою макушку. Трудно будет потом расчёсываться, но это ерунда по сравнению с удовольствием, которое я получал от каждого его касания. — Чем займёмся, малыш? — Он заглянул мне в глаза и улыбнулся. Он знал ответ. Мы переместились в спальню и упали на постель уже голыми. Мы состязались в страсти — он покрывал меня несдержанными поцелуями с головы до пят, не позволяя ни единому клочку кожи оставаться нетронутым его губами. Я изворачивался, как мог, чтобы отхватить себе в ответ кусочек Джено. Что я мог против его настойчивости? Он не собирался уступать, удерживал мои руки над головой, не давая и шанса отвоевать себе немного власти. И когда я уже весь горел под ним, он поддался, позволив мне опрокинуть его на лопатки и оказаться сверху. Я вернул ему каждый поцелуй с процентами. Я изголодался по нему, будто мы не виделись целых полгода. Я ласкал его так жадно, что несмотря на царящую в спальне прохладу, он весь вспотел. Я сам подготовил себя, это не заняло много времени. Я устроился сверху, впустив его в себя на всю длину. Стараясь не спешить, я двигался размеренно, но терпения моего не хватало. Мы были не в том состоянии, чтобы довольствоваться неторопливыми ленивыми фрикциями — вскоре я перестал себя сдерживать и заскакал на нём самозабвенно. Позабыв обо всём, я закатил глаза к потолку, а пальцами теребил свои соски. Я позволил себе быть эгоистом — знал, что наблюдать меня таким — нетерпеливым, развратным и жадным — было для Джено в радость. Я чувствовал, что он сдерживался из последних сил, и сам уже сдерживался с большим трудом. Я ожидал разрядки в любую секунду и даже прикрыл глаза, сосредоточившись лишь на ощущениях внутри себя, как вдруг почувствовал у основания члена тугое кольцо. Джено сжал его двумя пальцами — он не хотел, чтобы я просто кончил, он хотел, чтобы я умолял. И я умолял. Не знаю, сколько раз я проскулил "пожалуйста", пока он не смилостивился. Мы кончили одновременно. Моё семя расплескалось по его животу, а его семя потекло по моим бёдрам, когда я выпустил его из себя. Мы состояли из беспорядка, который нам нравился. Ополоснувшись, мы тут же устремились к холодильнику, что привело нас к неминуемому разочарованию. — Милый, я сделаю горячие бутерброды, хочешь? Так себе еда. Дома я всегда готовил для Джено здоровую пищу. Я любил экспериментировать на кухне и постоянно опробовал новые рецепты. Любил накрывать на стол и смотреть, как мой Джено кушал то, что я с такой любовью для него приготовил. В условиях, когда в моём распоряжении был лишь хлеб, сыр, колбаса и немного овощей, я чувствовал себя безоружным и даже бесполезным. — Хочу. В его голосе не было разочарования. Обрадовавшись, я достал продукты и вооружился самым острым ножом из тех, что нашёл — хотелось сделать всё быстро, но качественно. Я так погрузился в свои нехитрые манипуляции, что не замечал ничего вокруг, поэтому когда Джено окликнул меня, я вздрогнул. — Эй, поосторожнее. С крошечной помидоркой в одной руке и громадным ножом в другой ты выглядишь по-настоящему опасным, Леле. — Я посмотрел на свои руки и невольно улыбнулся. — Скажи, что это такое? Где ты это взял? Между пальцами он зажимал сложенную вчетверо бумажку. Придя в дом, я бросил её на стол и сразу занялся грязной одеждой. Я только сейчас вспомнил о таинственном послании, оставленном для господина Ли неизвестной женщиной на стойке администратора. — Это тебе, Джено. Администраторша передала. Прости, что не сказал раньше — у меня из головы вылетело. — Я корил себя за непозволительную забывчивость — оставалось только радоваться, что я не закинул записку в стиралку вместе с одеждой. — Ты в последнее время часто что-то забываешь, Ченле. Я приготовился принять на себя его укор, приготовился к тяжёлому взгляду, под которым горишь, будто одержимый на причастии. Но Джено в мою сторону больше не смотрел — он продолжал разглядывать бумажку, и меня посетила нехорошая догадка: он не сердился на меня — он не верил мне. Подумал, что я хотел скрыть записку от него? — Ченле, ты разворачивал её? Читал? — Моя догадка тут же нашла своё подтверждение. Я отложил нож и подошёл к мужу. Я опустил пальцы на его ладонь, в которой он сжимал записку, и прошептал: — Нет. Она предназначена тебе. Ещё раз прости мне мою рассеянность. Я не играю за твоей спиной, Джено. Я просто забыл… — Ченле. — Он поднёс мои пальцы к губам и оставил на каждом невесомый отпечаток. — От тебя пахнет луком. — Пауза. Он не отпускал меня, готовясь сказать ещё что-то. — Когда человек не может доверять самому себе, он автоматически проецирует своё недоверие и на того, кто рядом. Я понял это только недавно. Прости, что снова обидел. Это не со зла. — Джено… — Мне вновь приходилось примерять на себя чужую боль, делая её своей. Приближалась ночь — ещё одна ночь, которая могла обернуться для нас ещё одним кошмаром. Я готовился встретиться с кем-то из двойников, похищающих моего Джено для своих неведомых целей, а он… Он не знал, к чему готовиться, потому что от него ничего не зависело. Я опять попытался представить, каково это — не принадлежать себе, но так и не смог. Я обнял своего Джено руками, пропахшими луком. — Ты прочтёшь? — Я жду бутербродов, милый. И чай. Потому что если там какая-то фатальная гнусь, то я не готов встречать её на пустой желудок. А если это всего лишь ошибка, то и вовсе спешить некуда. Я согласно кивнул и вернулся к своим обязанностям, а он тем временем пододвинул журнальный столик к дивану, подготовив для нас уютное местечко для дешёвого ужина. Пять минут спустя поднос с разогретыми в микроволновке бутербродами стоял перед ним. Рядом дымился свежезаваренный зелёный чай — должно же в нашем ужине быть хоть что-то полезное? Я уселся на диван, развернувшись вполоборота, чтобы мне удобнее было наблюдать, как муж дегустировал мою жалкую еду. Он слопал парочку бутербродов в считанные мгновения, едва прожевав их — он так проголодался, что готов был глотать их целиком. Он остался доволен — я понял это по его спокойному удовлетворённому лицу. Затем он отхлебнул моего чая. Обычно я готовил чай только для себя — Джено предпочитал кофе. Естественно, я не добавил ни молока, ни сахара — ведь молоко и сахар убивают чай, а кроме того, молока и сахара на кухне просто не нашлось. Как и кофе, который закончился. Джено поморщился и сжал зубы. Я чуть не рассмеялся в голос — он не любил любой чай, но зелёный просто ненавидел. Прежде лишь однажды он попробовал его из моей чашки, и его реакция была сродни той, что я наблюдал сейчас — он поморщился, но промолчал. Я догадался, почему он не выказывал своего отвращения открыто: наверное, выразившись нелицеприятно в адрес традиционного китайского напитка, он боялся задеть чувство моего национального достоинства. — Почему ты хихикаешь, малыш? — Он обернулся ко мне с лёгкой улыбкой. — Ты знаешь, почему. Не пей его, не мучай себя — я не обижусь. Я подтвердил свои слова, налив ему стакан простой воды и ещё немного похихикав. Наконец я вспомнил, как был голоден сам. Живот урчал, а рот наполнился слюной, и я, позабыв про приличия, набросился на бутерброды, слопав сразу четыре. Когда с ужином было покончено, мы, довольные и как будто бы даже счастливые, откинулись на спинку дивана, склонив головы друг к другу. В лучшем из миров — в нашей обыденности, в одночасье ставшей прошлым — мы бы включили на огромном экране в гостиной нашего идеального дома какой-нибудь фильм. Джено непременно настаивал бы на документалке про экономику и финансы, но если таким вечером он был слишком доволен мной, то позволил бы выбрать фильм самому. Я бы выбрал классический ужастик — режиссёр, эпоха, страна производства не были важны, ведь под классикой я подразумевал неуловимый шарм, присущий лишь избранным представителям жанра. Мне очень нравился фильм "Звонок", я даже книгу читал, а ещё франшиза про ведьму из Блэр, вторая часть которой была моей самой любимой. "Проклятие", особенно западный ребут две тысячи двадцатого, или "Обречённость" по Кингу… Блуждая по стриминговым сервисам, я всегда искал что-то новенькое, имея в уме взращенные на чём-то стареньком чёткие представления того, что искал. Как правило, к концу моих поисков Джено уже дремал. Я подкладывал подушку под его голову и, заварив чаю и выключив свет, устраивался рядом. На полтора часа я погружался в чужую жизнь. Если фильм был слишком хорошим, я завидовал героям — ведь на их долю выпали приключения, о которых я не мог и мечтать. Но потом я напоминал себе, что жизнь — не кино. Что экранные герои — всего лишь актёры, отыгрывающие предписанные им роли, а все их приключения — плод фантазии талантливых и не очень сценаристов, и завидовать было нечему. Я засыпал, радуясь, что все ужасы и кошмары, несмотря на окружающий их флёр загадочности, обходили нас стороной. И сейчас, находясь в центре такого вот кошмара и не являясь при этом актёром, я вспоминал нашу спокойную жизнь, как сказку, которой никогда не было. Большого экрана в маленькой гостиной мотельного домика тоже не нашлось — лишь крохотный телевизор с кабельной приставкой пылились на тумбочке у дальней стены. Не было и шанса на праздность. Я взял со стола чёртову записку и вложил её в ладонь Джено. "Приезжай завтра к заброшенной церкви в десять утра. Возможно, я смогу помочь". Ни подписи, ни подробностей. Всё это слишком походило на топорное и бездарное заманивание в ловушку, если бы не целая куча "но". Прежде всего, неизвестная женщина, оставившая записку, заявилась сюда лично и даже некоторое время ждала Джено у мотеля, вместо того чтобы просто оставить послание и убежать. Правда, оставалась вероятность, что бабка с ресепшена тоже была в этом замешана, ведь верить мы не могли никому… Но тогда почему бы злоумышленникам было просто не прийти в наш хилый домик и не убить нас? Нас не защищало ничто. Никто из большого мира, что простирался за границами Чансу, не знал, что мы были там, и если бы мы просто исчезли, нас бы нескоро хватились и уж точно никогда не нашли. Устранить нас физически было нетрудно, а для того, чтобы подавить нас морально, однострочной писульки на салатовом листочке из блокнота было недостаточно. Пока я перебирал все эти соображения в своей голове, Джено совсем сник. — Милый, а что это за заброшенная церковь? — Я не знал, что она ещё стоит — думал, её снесли давным-давно… Она была заброшенной ещё дня моего рождения — последние христиане уехали из Чансу более полувека назад. Она стоит на отшибе, чуть ли не в чистом поле, и… — Джено, мы поедем? Поедем на встречу? Он долго не отвечал. Он прикидывал все риски, как привык делать это по работе, только сейчас на кону стояла не прибыль, а сама жизнь. Заброшка посреди поля — идеальное место для западни. Но Джено, как и я, сомневался, что записка была приглашением на смерть. — Мы поедем, Ченле. Если нам нужны ответы, то пренебрегать любой, даже самой маленькой возможностью получить их, мы не можем. Поэтому, — он бросил взгляд на экран мобильника, — давай ложиться. — Сигнал стиральной машинки протрубил так громко, что я невольно дёрнулся в тёплых объятиях любимого. — Развесь одежду и укладывайся здесь. Я принесу одеяло. Не забудь закрыть меня, прежде чем ляжешь. Не дожидаясь возражений, он выскользнул из моего плена и отправился в спальню, даже не пожелав мне спокойной ночи.