Lost in October

В шкафу я нашёл сложенную сушилку. Я разобрал её, но она оказалась слишком громоздкой, и оставь я её в команте, она бы заняла всё свободное пространство. Тогда я вытащил её на улицу, на задний двор, и развесил вещи, чувствуя себя при этом каким-то деревенским мальчишкой. Я всю жизнь провёл в большом городе за надёжными стенами — ни в годы юности, ни в супружестве мне и в голову бы не пришло тащить в ночи таз с выстиранными вещами за дом, чтобы оставить их там на милость ветру. Закончив со своей миссией, я не спешил возвращаться. Будучи одетым лишь в лёгкие домашние штаны и растянутую белую футболку, я содрогался время от времени, чувствуя октябрь таким, какой он был на самом деле, и старался запомнить это чувство, впитать его в себя. Казалось, будто в мотеле кроме нас вообще не было гостей. На самом деле, это впечатление было обманчивым — машины приезжали и уезжали, двери основного здания — той самой одноэтажной "колбасы" — постоянно хлопали. Большинство постояльцев были из числа дальнобойщиков, экспедиторов или заплутавших путешественников и не задерживались здесь дольше, чем на ночь. На территорию нашего вип-коттеджа никто не посягал — находясь в отдалении от стоянки и основного здания, этот скромный домик даровал нам желанное уединение. Я стоял на земле и смотрел в небо. Я бы продрог там насмерть, если бы вовремя не понял, что единственная причина, по которой я всё ещё находился на улице, заключалась в том, что я просто боялся засыпать под одной крышей с мужем. Я слишком хорошо знал, какими бывают наши ночи. Даже вернувшись в дом, я оттягивал сон, как мог. Долго расчёсывался, разглаживая пересушенные лохмы, словно в этом был смысл. Выпил ещё чаю, хотя совсем не хотел. Но в итоге усталость взяла своё — едва я опустил голову на подушку и натянул одеяло по самые уши, меня поглотила тёплая спокойная мгла без сновидений. Проснулся от острого предчувствия беды. Ещё не подняв век, я уже знал — случилось что-то очень плохое. В доме было тихо, за окном — тоже. Сделав усилие над собой, я распахнул глаза. Уличный фонарь погружал комнату в иллюзорный желтоватый полусвет — я снова забыл задёрнуть занавески. Джено стоял спиной к окну — я мог видеть его чёткий силуэт, разлохмаченные волосы и нож в руке — тот самый нож, что после резки овощей я помыл и опрометчиво оставил на столешнице кухонного уголка. Я машинально дёрнулся, привстав на локтях, и он тоже дёрнулся: подошёл ближе, занёс лезвие и направил его на меня. Скукожившись, я откинулся на подушку. Слёзы хлынули из глаз — непрошенные, несвоевременные, бесшумные. Я пытался думать, но не мог — объятый ужасом, затуманенный сном разум мне отказывал. — Если я распотрошу тебя, как цыплёнка, возможно, они угомонятся? Я столько раз обращал их детей в беспорядок, но они продолжают подсовывать мне новых. Я же просил, умолял их не делать этого! Что должно произойти, чтобы они оставили меня в покое? Если утром они заберут отсюда тебя по частям, может хоть это заставит их перестать обращаться со мной, как с диким зверем, которого держут для утех, а чтобы он продолжал выполнять трюки, кормят отборным мясом? Что если в этот раз я поверну игру вспять и сам накормлю их мясом? Возможно, собрав с пола твои кишки, а голову унеся в мешке для отходов, они наконец забудут сюда дорогу? А? Как думаешь? Он уселся на край кровати, наши бёдра соприкоснулись. Он подвёл нож к моей шее. Он держал его так, будто собрался чистить картошку — отставив локоть и большой палец в стороны, он под острым углом приложил лезвие к моей коже. Я мог чувствовать холод металла — словно осколок льда, он жёг под кадыком. — Джено... — Я говорил, превозмогая себя. Как Русалочке каждый шаг по земле давался, будто по острым ножам, так каждый воспроизводимый моим горлом звук отражался от стальной угрозы предпрощальным эхом. — Это их не остановит. — Я пытался быть разумным. Я пытался взывать к разуму того, кто им не обладал. Здесь и сейчас мы были в плену у безумия. Оба. Но он себе не принадлежал. А я, парализованный страхом и вжатый в диван смертельной опасностью, всё ещё был собой. — Откуда ты знаешь? Может быть, попробуем? — Он облизнулся и похотливо прищурился. — Или ты знаешь что-то, чего не знаю я? Или просто лжёшь, пытаясь выгадать время? Тебя ничто не спасёт, ангелок. — Я знаю, потому что им плевать на меня. Они хотят удержать тебя при себе любыми способами. Они не позволят тебе бежать... Но придёт ангел и заберёт тебя отсюда. Жди его, призывай в своих мечтах, и он обязательно придёт. Джено отвёл взгляд. Маска беспощадного разрушителя на его лице вдруг сменилась задумчиво-печальным выражением. Он склонил подбородок и уставился в пол, но нож от моего горла так и не убрал. Он молчал долго, мучительно долго, и мне вдруг подумалось: а что если он сейчас уснёт? По-настоящему уснёт, как в прошлый раз? Его тело в момент обмякнет, и нож без его желания и ведома вспорет мою шею до самых позвонков. Уж я-то знал, какой Джено сильный — он мог носить меня на руках и трахать на весу. Я помнил этот нож — помидорки он рассекал даже без нажима, и качан капусты, наверное, рассёк бы с неменьшей лёгкостью. Я представил свою голову отброшенной на подушку; между ней и телом — лишь кровавая пустота, расползающаяся по дивану и проедающая тканевые волокна обивки; футболка задрана, а там, где раньше находился мой мягкий живот, ныне пульсировала бордовая каша; ноги подогнулись в неестественных ломаных изгибах; обои на стене окрасились россыпью алых брызг... И когда Джено проснётся, это станет первым, что он увидит. Я обмочился. Чай, выпитый на ночь, вылился в штаны, и это привело меня в чувства, заставив очнуться от ужасных фантазий и вернуться в не менее ужасную реальность. Вовремя — Джено поднялся, уводя от меня ладонь со всё ещё крепко сжимаемой в ней рукояткой ножа. Теперь он снова стоял над кроватью — слегка пошатываясь, будто управлять своим телом становилось для него труднее. — Чей ты сын? — его голос тоже отдавал неровностью. — Н-ничей, Джено... Его корпус покосился. Ещё некоторое время он колебался взад-вперёд, и вдруг его резко накренило. Он падал на диван лицом вниз. Он падал на меня, выставив вперёд руку. Я заорал и метнулся к стене, перевернувшись на живот. Я почувствовал содрогание диванных пружин под его весом — он опустился рядом. Его плечи тряслись. Меня накрыло немой истерикой — я просто вжался лицом в спинку дивана и кусал её, стараясь заглушить рвавшиеся из меня крики. Некоторое время ничего не происходило. Это было невыносимо. Я заставил себя повернуться. Джено продолжал лежать лицом в низ. Его ноги болтались у пола. Всё его тело лихорадило. — Джено? Джено? Я несмело позвал его и тут же покорил себя за это: ничто не мешало ему обернуться на голос или нанести удар вслепую. Но он не реагировал. Похоже, теперь он действительно спал. И он был жив — это главное. Тогда я вскочил и потянул его за плечи. Он не поднимался. Тогда я начал лупить его по спине кулаками — так сильно, как только мог. Это возымело эффект — Джено заворочался и оторвал лицо от дивана. Когда он поднялся и смог сесть, я наконец разглядел, что произошло: нож вошёл в диван почти по самую рукоятку ровно в то место, где совсем недавно мирно спал я — обивка ещё хранила вмятый отпечаток моего тела. При падении ладонь Джено соскользнула на лезвие, и сейчас она кровоточила. Он озирался ошарашенно, переводил взгляд с меня на нож, с ножа на свою руку, потом вновь на меня, и по мере того, как к нему приходило осознание, его глаза округлялись, а дыхание становилось глубже и чаще. — Я сейчас! Джено, будь здесь! Я спрыгнул с дивана и побежал в спальню, где стояли наши чемоданы. Из аптечки я взял остатки перекиси, немного ваты и бинты. Вернувшись в гостиную, я сразу натолкнулся на потерянный взор — в нём не было ничего, кроме отчаянья. Мне стало невыносимо больно. — Малыш, у тебя штанишки... Я и забыл про них. Я обработал его руку, забинтовал её и только потом смог хоть немного расслабиться. — Я описался, Джено. Это... Отвратительно, я знаю. Я всё уберу. На самом деле, такого не случалось со мной уже лет двадцать. Воспитатели всегда ставили меня в пример новым поколениям детдомовцев как мальчика без дурных привычек. Я не писался в постель, не сосал палец, не грыз ногти, не ковырялся в носу... Я просто был спокойным. Наверное, это наследственное. Смешно. — Малыш. — Он притянул меня к себе и прошептал в самое темечко: — Я напугал тебя, да? Я чуть не убил тебя? Ченле, что произошло? Не молчи, прошу! Скажи правду! Здоровой рукой он нащупал на столике мой телефон. — Джено, это моя вина. Я забыл запереть дверь спальни. Я даже не подумал убрать нож с видного места. И я не успел включить запись. Прости... — Леле! — Он отстранил меня, заставив усесться на пол у своих ног. По полу бродили сквозняки. В промежности липко захолодило. — Позвони доктору Чону. Ты найдёшь, что сказать... Ты всё знаешь, а я — не знаю ничего. Предлагай ему любые деньги. Если он согласится помочь... Мы должны попытаться. Ченле... Я больше так не могу! Я не могу! Он плакал навзрыд, вытирая слёзы израненной рукой. Бинты очень скоро размокли, и лицо заволокло рыжеватой плёнкой. Если бы я мог взять на себя хоть толику его страданий ценою собственной жизни, я сделал бы это, не раздумывая. Но я не мог. Впереди нас ждал ещё один день — очередной квадратик из настенного календаря, где вместо числа, месяца и дня недели значилась неизвестность. Я решил, что позвоню доктору сразу после утренней встречи, если это будет ещё актуально, вытер лицо супруга своей футболкой и направился в ванную.

***

Мы выехали со стоянки мотеля немного позже девяти. Глаза слипались после бессонной ночи. В животе неприятно крутило, как бывает перед волнительными событиями или с голоду — в моём случае сыграли оба фактора. Мы толком не поспали, не позавтракали и даже не поговорили — остаток ночи я занимался тем, что приводил в порядок себя и обивку дивана. Джено оставил меня, уйдя в спальню, но он тоже не спал — я слышал его прерывистое дыхание через приоткрытую дверь. Я чувствовал его боль, но ничего не мог поделать. Я ждал, что он позовёт меня... Он так и не позвал. Он принёс себя в жертву прожорливому чувству вины и не позволил мне стать свидетелем его внутреннего упадка. Он вышел из спальни в восемь, и я уже ждал его полностью одетым. В дороге первое время я глаз не спускал с руля: Джено управлялся одной левой, правую ладонь держа почти на весу. Порез был глубоким, но его, кажется, это совсем не волновало. Джено не жаловался на боль или неудобство — он молчал, и я, устав сканировать его руки, которые даже сокрытые за белыми бинтами оставались безупречными, отвернулся к окну. Мы проехали через весь город, встретив по пути несколько забегаловок, пару магазинчиков и даже один довольно крупный универсам, однако среди всего изобилия заведений не нашлось ни "Макдоналдсов", ни "711"... Весь бизнес здесь был отдан на откуп местным дельцам, избежавшим участи быть поглощёнными вездесущими сетями и глобальными трейдерами. Чансу словно затерялся вне времени, он существовал по каким-то своим особенным законам. Когда мы проехали здание муниципалитета, я заметил пустой флагшток у входа — по какой-то причине государственный флаг здесь тоже игнорировали. Как это, всё же, было иронично и в то же время — закономерно: в кои-то веки мы покинули родную столицу, отправились в путешествие по одной из самых оживлённых государственных трасс и попали в другой мир. Задумавшись, я не заметил, как закончился город и начались поля — заброшенные, незасеянные, подпирающие небо на горизонте своими крепкими сорными травами. Выбрось меня здесь, и я бы не нашёлся куда идти — блуждал бы по округе, пока не умер от бессилия. Я понимал молчание Джено, но оно меня уже пугало. — Милый... сколько ещё ехать? — Ты куда-то торопишься, Ченле? — Он ответил, не отводя взгляда от дороги. — Н-нет, но... Я заткнулся. Я понял, что ему всё ещё было трудно со мной говорить. После ночного инцидента между нами не осталось недомолвок — всё было ясно без лишних слов. Но "ясно" не значило "не больно". Джено стыдился своей беспомощности и стыдился собственного стыда. Я был для него вечным напоминанием о том, что он сделал, и единственным человеком, способным это принять. Церковь появилась так неожиданно, что я сперва подумал, мне показалось — так сюрреалистично смотрелась она здесь, посреди небытия. Единственный шпиль не венчался крестом, но я сразу понял, что эта постройка некогда имела культовое значение. Её очертания были выверены по классическим канонам — по периметру она имела форму креста, основание которого выходило на запад и заканчивалось заколоченной дверью. По моим прикидкам, шпиль возвышался как раз над тем местом, где в церкви должен находиться алтарь. Хотя я не принадлежал к христианской вере, да и ни к какой другой тоже, я несколько раз заходил в католические храмы — детворой мы бегали туда перед рождеством за халявными сладостями. А ещё я смотрел много ужастиков, уже по ним достаточно подробно изучив основы этой религии и все её внешние атрибуты. От ухабистой дороги, по которой мы ехали, к церкви вела заросшая грунтовка. Джено сбавил скорость, и теперь мы могли видеть, что трава на ней была примята двумя свежими полосами — недавно здесь проехал автомобиль. Само авто мы заметили, уже прокатившись чуть дальше: это была тойота королла модели девяностых годов — машина такая же старомодная и нелепая, как и всё в этих местах. Мы остановились и стали ждать. Ничего не происходило. Покидать свой надёжный гелендваген мы не торопились — это казалось неоправданным безумством: хотя мы всё ещё молчали, но я почти мог угадывать мысли супруга, и они совпадали с моими. Мы продолжали ждать. Через некоторое время из-за церкви показалась женская фигурка — дама, очевидно, приехала намного раньше и ждала нас, затаившись. Вполне возможно, она была там не одна, или же, подобно нам, тоже опасалась засады и потому не спешила покидать своё укрытие. Показавшись из-за угла здания, она замерла между ним и своей тойотой. Она ждала, что мы выйдем ей навстречу — подходить ближе к нашей машине она не собиралась. Её силуэт выглядел под стать машине — старомодно: на даме был надет туго подпоясанный плащ с огромными подплечниками, длиной достигающий середины икр. Сейчас такое не носят — даже вернувшийся несколько лет назад в модную повестку тренд на оверсайз всё же отринул подплечники как рудимент, недостойный воскрешения в двадцать первом веке. А такая длина зрительно укорачивает любую фигуру. Женщину спасало лишь то, что её ноги были ровными, а лодыжки — тонкими. — Выйдем, — произнёс Джено, я тут же потянулся к ручке и вдруг ощутил на своём колене тёплое прикосновение. — Леле, спасибо, что ты рядом. Чем ближе мы подходили к женщине, тем лучше я мог разглядеть её. Пышные волосы до плеч было изрядно прорежены сединой — но не клоками, как это частенько бывает, а равномерно — серебро смешалось с вороновым крылом, соль — с перцем... Необычно. На вид ей было между сорока и пятьюдесятью — отсутствие косметики одновременно могло и молодить, и добавлять ей возраста. Её фигуру не портил даже плащ — в свои годы ей удалось сохранить поистине подростковую субтильность. Мы приблизились ещё немного и остановились, когда между нами оставалось около полутора десятков метров. Я всё пытался уловить удивление или недовольство на её лице — наверняка она ожидала, что Джено приедет один, но мельком вглянув в мою сторону, она будто и вовсе перестала меня замечать. — Джено... Ты приехал. Я боялась, ты не приедешь. Джено, здравствуй. Ты узнаёшь меня? — Нет. — Ответил супруг и нахмурил брови, как обычно он делал, когда сомневался. В последнее время Джено сомневался во всём и во всех — он имел на это основания. — Нет? — Она прозвучала разочарованно. — Ладно... В конце концов, столько лет прошло. Я ожидала, что уже никогда тебя не увижу, поэтому когда узнала, что ты в городе, то чего только не передумала, но... Джено, ты ведь вернулся не за этим, да? Я чувствую, что не за этим. — Не за чем, мадам? И если Вы знаете моё имя, то... — О Суджин. Мы знакомы... были. — Я вынужден попросить Вас объяснить причину, зачем мы здесь, потому что без чёткого понимания Ваших мотивов и... — Я просто хотела узнать, почему ты вернулся. И предупредить, чтобы ты был осторожен. — Откуда Вы меня знаете? И... Какое Вам до меня дело? Недоумение на лице женщины, не покидавшее его почти с самого начала этого странного разговора, преобразовалось в абсолютное удивление на грани неверия в услышанное. — Джено, неужели я так сильно изменилась? Ты не помнишь моего лица, не помнишь моего имени... Я бы подумала, что это не ты. Что кто-то притворяется тобой, затеяв бесчестную игру. Но маленькая родинка под нижним веком — её нельзя подделать. Она твоя, Джено, всегда была твоей. И то, как ты выглядишь... Мы ровесники, и поговаривают, для своего возраста я хорошо сохранилась. Так могут говорить лишь те, кто не видел тебя. Твоя красота осталось с тобой. И голос — тоже... Но почему ты говоришь со мной так, будто... — Джено, можно... — Я привлёк к себе взгляды обоих, хотя до этого оба вели себя так, словно здесь, на заросшей тропе у заброшенной церкви, они были только вдвоём. Я чувствовал смятение мужа — своими словами женщина давала понять, что знала его, а он от её слов лишь вновь погружался в бессилие человека, который себе не принадлежит. Мне показалось, она что-то знала и могла быть нам полезна. Но если она не почувствовала бы контакта с Джено, то просто села бы в свою тойоту и уехала. Я хотел попытаться... Любимый строго посмотрел на меня и сухо кивнул — он и сам всё это понимал. — Госпожа О, скажите... Можете ли Вы нам помочь? Потому что если Вы готовы, я мог бы задать Вам пару вопросов. Кстати, меня зовут Чжон Ченле. Я супруг Джено. Услышав "супруг", она выпучила глаза, словно слышало это слово впервые, но тут же спохватилась и привела себя в норму. Я сделал шаг вперёд, но Джено за мной не последовал — он доверился мне. И я не мог его подвести. Я приблизился к даме и произнёс тихо, но достаточно звучно, чтобы оставшемуся в нескольких шагах от нас мужу было всё слышно — я ни с кем не собирался шушукаться за его спиной: — Госпожа О, дело в том, что Джено не помнит... Почти ничего из того периода своей жизни, который он провёл здесь, в Чансу. За этим мы сюда и приехали — чтобы восстановить пробелы в его памяти. — Ох! — Она прикрыла рот ладонью и недоверчиво уставилась на меня. Наверное, я производил впечатление человека, неспособного на гнусный обман — ведь таким я и был, поэтому, немного поколебавшись, она всё же решилась продолжить беседу. — Я слышала, что подобное случается... А может быть, вы меня обманываете. Но если это правда, я не удивлена. После того, что Джено довелось пережить, самым лучшим подарком судьбы для него стала бы возможность всё это забыть. Джено присоединился к нам. Он подошёл, и от меня не скрылось, с каким жадным любопытством эта женщина оглядывала его с ног до головы. Она действительно была потрясена увидеть его спустя столько лет. Она не стесняясь заглядывалась на его губы и руки — тогда я окончательно убедился, что она была с ним знакома, и близко, ведь она знала все его драгоценные черточки. И пожирала их глазами, предчувствуя, что эта внезапная встреча станет для них последней. На этот раз — уже точно. За церковью, в зарослях пырея, под низкими, крепкими ветвями могучего вяза неполноценным квадратом стояли три скамьи. Краска давно облупилась, но беззащитные перед тленом и плесенью доски всё ещё были крепки. Мы зашли в тенёк и сели: Суджин и Джено расположились напротив друг друга, а я устроился на скамье между ними. Я чувствовал себя арбитром, медиатором или посредником — другими словами, я чувствовал себя важным. — Расскажите нам, как Вы с Джено познакомились? — Я старался говорить внятно, но мягко. — Мы учились вместе — здесь, в Чансу, только одна старшая школа. Но познакомились не там — в школе все знали, кто он такой, и никто с ним не общался. Его боялись, ему завидовали, его презирали... А потом забыли о нём, словно его никогда не существовало. — Вы сказали, все знали, кто он такой... Что это значит, госпожа О? — Ли Джено — сын могущественной госпожи Ли и самого Демона — был неприкосновенной персоной в городе. Поэтому, когда мне исполнилось пятнадцать и отец сказал, что пришёл мой черёд идти в дом Ли Сомин, чтобы задобрить сына Демона, я не удивилась. Ходили слухи, что демон внутри тебя требовал жертв... предпочитая детей — таких же, как ты сам, или помладше — мальчиков или девочек, и тебе предоставляли их, чтобы демон поскорее насытился, а ты вернулся к работе, которой занимался под управлением своей матери. — Что это значит? Постойте, нет! Я не хочу этого знать! — Джено обхватил ладонями голову. Он догадывался, я тоже догадывался — мы больше не могли отступать перед лицом правды. У нас не было права щадить себя — мы зашли уже слишком далеко. — Суджин, скажите правду — Джено кого-то насиловал или убивал? Я прикусил язык, всё ещё не веря, что произнёс это вслух. Невероятно. И по мере того, как растягивалась молчаливая пауза, мои самые большие страхи обретали плоть. — Так все думали, хотя обсуждать подробности открыто было в городе не принято. Ли Сомин и её подпевалы называли это "покормить демона" или ещё какими-то размытыми выражениями — они вообще ничего не называли своими именами, создавая вокруг своего культа ореол тайны. Я поняла это, лишь повзрослев, а тогда, в свои пятнадцать, когда меня отвели в комнату Джено, отперли засов, затолкнули внутрь, и я тут же услышала звук запирающейся задвижки за своей спиной, я прощалась с жизнью... Я помню тот день — да, был день, но в комнате было невероятно темно — окно было заколочено досками. Позже я узнала, что они сделали так, чтобы Джено не пытался бежать. Он сидел на полу, прислонившись к кровати и закрыв глаза. Я вжалась спиной в дверь, чувствуя себя кроликом, которого кинули в клетку к удаву. А Джено всё сидел и сидел... Он выглядел совсем не таким, каким я привыкла видеть его в школе. На нём были лёгкие чёрные брюки и расстёгнутая на верхние пуговицы белая сорочка. Он был босой. Не открывая глаз, он спросил: "Чей сын на этот раз?". А услышав мой ответ, распахнул глаза и произнёс: "Дочь пекаря? Кажется, они готовы оставить город без непорченых детей, лишь бы не прекращать своё дело"... Я не знала, к чему готовиться. Но ничего не происходило — он не двигался с места, а я ждала своей участи, сходя с ума от неизвестности. А потом Джено просто заплакал. Это было так... необычно — вот тогда я по-настоящему удивилась. В моей груди что-то щёлкнуло. Он показался мне таким несчастным, а ведь это противоречило всему, что я прежде о нём слышала. Я была бедовой девчонкой с большим сердцем и чересчур яркой фантазией. Я подошла к нему и села рядом. А он сказал: "Жаль, что ты не ангел". Я не поняла, что он имел в виду, но позже он поделился со мной, что с детства мечтал о том, кто придёт и заберёт его из этой комнаты. Вырвет из этой жизни. Подарит свободу и любовь... Это было так наивно. Я была такой наивной. И Джено оказался таким наивным. Это было невероятно... Тогда я сказала: "Да, не ангел. Но я всё равно могу помочь". Он ответил: "Я знаю", и... Могу ли я говорить такое? Ветер гулял по жухлой траве с застрявшими в ней павшими листьями, донося до нас запах приближающегося забвения. Тени ветвей делили землю на светлые и тёмные полосы. Белые облака плыли по небу, держа курс на юг, вслед за птицами. Джено сидел, закрыв лицо ладонями. Женщина ждала. Она теребила поясок плаща, выражая подспудное неудобство. Я чувствовал: то, что она собиралась сказать, никому из нас не понравится. Мне пришлось снова напомнить себе, что мы ехали сюда, в Чансу, не рассчитывая на обратную дорогу. Мы ехали за ответами. Решившись на это путешествие, мы сделали выбор. — Пожалуйста, Суджин, продолжайте. Мы должны понять, кем был тот Джено, которого Вы знали... Чтобы тот Джено, которого знаю я, смог жить дальше. — Хорошо, — она кивнула и сцепила пальцы в замок. — Он сказал: "Я знаю", взял мою руку и положил её себе... В общем, я помогла ему разрядиться. Это было не так страшно, как то, чего я ожидала. В момент, когда я трогала его — подобное случилось со мною впервые — я чувствовала его... хрупкость. Я тогда уже поняла кое-что... Поняла, что никакой он не зверь, как о нём говорят — он простой подросток, такой же, как я, как остальные наши сверстники. Как и все, он хотел близости, но не мог получить её, ведь вне школы его держали в комнате, взаперти, или же готовили к ритуалам. У него не было друзей, не было даже шанса встретить близкого человека... Он не был зверем, но они относились к нему, как к зверю. Они водили к нему детей, чтобы он удовлетворял свою потребность в близости, как умел. И если он был зол, то... Не всем детям везло так, как мне. Я встретила Джено в момент его наибольшей уязвимости, и он открылся мне, хотя ни я, ни он сам тогда этого не поняли. Я даже подумала, что слухи, которые ходили о детях, что возвращались из его комнаты измученными — это... — Замолчи! Заткнись! Если скажешь ещё хоть слово... Я подорвался с лавки и бросился к супругу. Я обхватил его голову и прижал к своему животу. Никто, ни одна живая душа в мире, не могла представить себе чувства, захватившие его в тот момент. Мне хотелось кричать и плакать вместе с ним, но я должен был оставаться сильным до конца... — Милый. Ступай в машину. Тебе не нужно это слушать — по крайней мере, не сейчас. Мы с Суджин поговорим... Я всё запишу на телефон. Что бы там ни было, разве не за этим мы проделали такой путь? Ты прослушаешь запись, когда будешь готов. Он грубо скинул с себя мои руки, поднялся и зашагал прочь. Едва он скрылся за углом церкви, мои вздёрнутые в напряжении плечи опали. Я плюхнулся на лавку и поднял глаза на женщину — наконец и она смогла немного расслабиться. Её большие глаза источали усталость и боль. Эта женщина выглядела несчастной. Я достал телефон и посмотрел на неё вопросительно — она кивнула, давая немое согласие на запись. Я кивнул в ответ, нажал на кнопку и принялся ждать, когда она заговорит. Подгонять её я бы не посмел... Я понимал, что имела она в виду, назвав провалы Джено в памяти подарком судьбы. — Мы стали общаться. — Заговорила она наконец. — В школе. Скрываясь от посторонних глаз, мы общались тайком, обменивались записками, которые уничтожали сразу после прочтения. Если бы в те годы существовал интернет и мобильная связь, всё было бы куда проще... Но всё же, нам удалось сблизиться. И как только мы стали достаточно близки, я поняла, что слухи были правдой. Потому что Джено... Ты же и сам это знаешь, так? Ведь этот его провал в памяти — это же результат... наследственной особенности? Я не знал, что ответить. Неужели эта женщина, показавшаяся мне такой разумной и рассудительной, собиралась завести песню про демона... — Нет-нет, не бойся. Даже будучи девчонкой, я почти сразу просекла, что к чему. Его отец... С юных лет он слыл незаурядной личностью, и ему легко удалось всю округу убедить в своей исключительности. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это было несложно — дикая местность, дикие времена... Он всегда вычурно одевался. И этот его ворон... Вороны вечно дохли, он приручал новых. Он говорил, что общается с мертвецами через птицу. И ему верили. Птица вызывала у местных простаков некое мистическое благоговение, в то время как я её просто боялась. Этот страх поселился во мне в раннем детстве и не оставил до сих пор. Иногда мне снится, что вороны жрут меня заживо... Ненавижу. — Она передёрнула плечами, освобождая себя от мысленного отвращения. — Ли Донгю был жаден и за возможность перекинуться парой слов с почившими родственниками брал с простофиль немыслимые деньги. Он был жесток — за любую попытку усомниться в его способностях верные сподручные всегда наказывали провинившегося... так, что очень скоро желающих усомниться в его могуществе не осталось. Посмотри на это, — она простёрла раскрытые ладони к церкви, — местная христианская община, поначалу выступавшая против нового культа и его основателя лично, бежала отсюда в соседнюю провинцию, после того, как двух девушек из прихода похитили и зверски убили. С тех пор Чансу оказался в полном владении Донгю и его шайки. А со временем весь Чансу превратился в одну сплошную шайку. Донгю был похотлив, но избирателен — думая о мерзостях, которые он творил, я поседела раньше времени. Но он жаждал не только удовлетворения своих извращённых желаний — он хотел денег, признания, его амбиции множились... И однажды он напал на золотую жилу — Ли Сомин. Она не из местных — здесь, в Чансу, таких красавиц отродясь не водилось. Говорят, бездетные родители её удочерили где-то на севере, а может быть и выкрали. Она росла цветком, на который разве что слепой не заглядывался. Но было в ней кое-что необычное и помимо красоты — она была сумасшедшей. Сочиняла невесть что и сама же в это верила. Люди боготворили её, считая особенной, посланницей богов или типа того... И Ли Донгю быстро прибрал её к своим рукам. Конечно, как жена она была ему не нужна — его амбиции не позволяли этого, да и его страстей она бы не уняла. Но он взял её в оборот ловко и умело: влил в её голову все эти идеи о своей демонической сущности, заставив стать сперва самой ярой своей почитательницей, а после — и последовательницей. Обладая природной способностью очаровывать и убеждать, она стала рупором его персональной пропаганды, фактически укрепив культ его личности в городе. А когда он заделал ей ребёнка, всё стало ещё интересней. Он объявил, что нарекает её проводником между мирами, а её дитя, плод из семени Демона — своим наследником. И наращивать свою демоническую силу дитя будет, исполняя волю матери во время ритуалов. Слава о них зашла далеко за пределы города. Суеверные ехали со всех концов и несли свои деньги, Донгю и его наречённая ручная шаманка богатели. Их вообще не заботило, что Джено — всего лишь ребёнок, для них он всегда был просто инструментом заработка. Они сделали из него того, кто он есть... То есть, кем он был, когда я с ним познакомилась. Ты же понимаешь это, Ченле? Если ты живёшь с ним, то не мог не заметить... Печать рода — такая штука, её из крови не вытравишь. Никак. Она уставилась на меня. Я не совсем понимал её вопроса. Всё ещё прибывая в ужасе от поведанного ею, я глотал ртом воздух. — Суджин, что ты имеешь в виду? — От матери он унаследовал не только красоту, но и обаяние... И она была сумасшедшей — это факт. А от отца он унаследовал склонность к жестокости и сексуальную ненасытность. Когда я узнала его получше, то поняла, что в нём уживались две личности. Одна жила яростью, желанием разрушать и мечтой о мести. Другая молила неведомые силы послать ему ангела во спасение, бредила побегом и жаждала любви — того, чего он не знал никогда. Ни от матери, ни от отца он не знал ничего, кроме насилия... Это они сделали его таким. Это они взрастили в нём обе его личности... Сумасшедшие. Больные сволочи. — Суджин, расскажи о ритуалах. Мы нашли кассеты, но на них только начало — до того момента, как Джено выпивает какую-то отраву и теряет сознание. Старик Чже сказал, что есть и другие... — Чже? Вы ходили к этому ублюдку? — Она сплюнула сквозь зубы. — И видели кассеты... Знаешь, Джено ведь не помнил никогда самих ритуалов — мамаша опаивала его отваром, который напрочь вымывал любые воспоминания из его памяти. Неизвестность мучила его, и чем старше он становился, тем сильнее он стремился к сопротивлению. Но полная неосведомлённость делала его бессильным. Однажды он попросил меня поприсутствовать на одном из обрядов, и, если удастся, позже рассказать ему всё. Мне было страшно, но я хотела помочь хоть чем-то... Мой отец занимался кухней на всех мероприятиях, которые устраивали последователи Демона — Донгю в городе так и называли — и его верной жрицы, и частенько я помогала отцу с приготовлениями, однако на сами церемонии он меня не брал. Говорил — не место мне там. И когда я попросилась, посмотрел на меня с таким подозрением, что испугавшись разоблачения нашей с Джено связи, я отступила. — Суджин, значит ты не можешь с уверенностью сказать, что именно происходило на этих закрытых сборищах? — Нет — к сожалению или к счастью. Из разговоров старших я знала, что по особому распоряжению Демона все ритуалы записывались на видео. Сам-то он держался подальше от любой грязи — словно кукловод, заставлял других плясать под свою дудку. Эти записи были для него чем-то вроде гарантии лояльности его сподвижников — всплыви на общенациональном уровне факт эксплуатации ребёнка в аморальных действиях, и никто бы из местных не отмазался, поэтому молчали все. Его истинных больных мотивов я до сих пор до конца не понимаю. Я прожила в этом городе всю жизнь, и многое здесь изменилось, но стоит мне вспомнить, что этот ненормальный всё ещё живёт среди нас, отравляет это место своими миазмами, и руки сжимаются в кулаки от бессилия. Прости. — Она стукнула носком ботинка по сухой земле, потом ещё и ещё раз. Она злилась. — Значит, Джено и не знал никогда, что происходило с ним после того, как он выпивал снадобье... — теперь я и от Суджин желал получить какое-нибудь дополнительное подтверждение хорошо известного мне факта. — Верно. Но то, что с ним творили, оседало ржавой стружкой на его душе. Он не помнил, но помнила его душа. С каждым годом он становился всё одержимее яростью. Его приступы участились. В такие моменты он отказывался работать. Его уже побаивались, в том числе и собственная мать. Она продолжала подкладывать ему соседских детей, а ему всё сложнее было контролировать себя... Я знала, что он творил, и винила себя за это. Ведь я стала для него самым близким человеком, но так и не смогла помочь. Я ждала, что однажды он сорвётся и на меня, но этого не происходило — он ни разу не сделал мне больно. Это было удивительно, ведь считалось, что демон в нём ненасытен и не видит границ. Это не так. — Она замолчала и сухо закашлялась. Я и сам почувствовал, будто задыхаюсь. — Нам было по семнадцать, когда я поняла, что так продолжаться не может. Они должны были оставить Джено в покое, а заодно меня и остальных детей. Будущие поколения Чансу не должны были знать всего этого мракобесия, в котором выросли мы. Я хотела очистить родную землю от скверны. Но что я могла, слабая девчонка? И однажды за школой, когда мы прятались на перемене от настырных взглядов учителей и одноклассников, я повторила обещание, которое дала в день нашей первой встречи. "Я не ангел, но я тебе помогу". Эти было моей идеей и оставалось моим секретом до сегодняшнего дня. — О чём ты? — Я слушал очень внимательно, стараясь не потерять из внимания ни единого слова, хотя сам уже давно потерялся в их общем смысле. — О пожаре. У местного председателя, который являлся одним из самых преданных последователей культа Демона, а заодно и влиятельным покровителем всего этого бесилища от внешних посягательств, был юбилей. Джено снова заперли, оставив ему заколоченное окно и щель между досками вместо свободы. Вся городская знать собралась в доме председателя. Сама Ли Сомин руководила действом — она вообще очень любила закатывать всякие вечеринки, обожала подношения, всеобщее внимание. Ли Донгю на празднике не было — как всегда, он держался в стороне от сборищ, способных его скомпрометировать. Джено они не взяли, потому что планировали не ритуал, а обычную пьянку. Мамаша Ли требовала внимания к своей персоне, а её своенравный сын уже достаточно возмужал и мог всё испортить. Я была там, прислуживала на кухне — отец заранее предупредил, что возьмёт меня с собой, ведь на празднике не ожидалось ничего "секретного". Тогда я и родила план. Я сделала закладки с горючей смесью в самых укромных уголках дома, обложила все стены, подвал и чердак. В доме также хранилось масло для ритуалов — оно должно было послужить дополнительным топливом. Когда гости, одуревшие от пьянства, слились в безумной оргии, я выбралась с кухни и заперла все двери снаружи. Я подожгла подклады с разных сторон и стала ждать. Когда они поняли, что горят, дом был уже объят огнём. Большинству удалось спастись, вроде того же Чже — они выбрались через окна. А я желала смерти им всем. Мой отец тогда погиб, и я наконец освободилась, унаследовав его пекарню. Мать Джено сгорела заживо. Это стало ударом для всего города. На время про самого Джено будто забыли — утеряв любимицу Сомин, горожане скорбели искренне и неподдельно, а больше всех скорбел Демон Донгю — ведь вместе с ней он лишился львиной доли своего бизнеса. Когда же он наконец вспомнил про сына, то изрёк во всеуслышание, что однажды придёт время, и сын займёт его место. Все ждали, что Джено окончит школу и возобновит практики по стопам матери и под руководством отца. И только я знала, что в ту ночь, огнём искупив своё предательство, я попрощалась с ним навсегда. Он окончил школу — для побега в большой город ему нужен был хотя бы аттестат, и он получил его — а на утро после выпускного он исчез. Мы никогда больше о нём не слышали. И я не ожидала, что когда-то увижу его вновь. Таким... Другим человеком. Она тяжело выдохнула и провела ладонями по лицу, будто умываясь воздухом. Её рассказ казался невероятным. Если она прожила все эти годы со своей памятью, то страшно было представить, как выглядели её сны. — Суджин, значит после пожара всё закончилось? — По большей части. — Ответила она неоднозначно. — Лишившись и жрицы, и наследника, и многих своих ближайших последователей, Ли сколотил новую общину из остатков старой. Они собирались в его доме, часто возле него люди видели машины с номерами других регионов и незнакомых людей, в том числе и детей. Помощники Донгю были частыми посетителями почтового отделения — денежные переводы продолжали приходить, и Демон продолжал богатеть. Шли годы, он старел, сборища у его дома становились всё реже... Но сам он всё ещё оставался здесь, как и его уцелевшие при пожаре последователи — многие из них в своё время принимали участие в издевательствах над Джено, другие присоединились к общине позже, привнеся в их гнилое болото немного свежей крови. В глазах непосвящённых они были тише воды, ниже травы — никто не мог уличить их в чём-то противозаконном, никто не мог заподозрить их в зверствах. Время стёрло память людей, и тот, старый Чансу, тоже стёрло. Мне бы радоваться, что всё закончилось, что в город стали приезжать новые люди, рождались дети, не знавшие мрака, но даже сейчас, когда я вырастила уже своих, я не могу радоваться. Я так и не одолела свой страх перед ними. И до сих пор боюсь воронов... Чудовища тех времен, уже дряхлые и почти обращённые в прах, продолжают жить рядом. Они так и не понесли никакого наказания. И встречая кого-то из них на улице или в своих кошмарах, я не могу радоваться. Никогда я не знала радости и уже не узнаю. Я устала ждать справедливости, которой нет. — А как же полиция? Расследование? — Я удивился, что она совсем не упоминала о роли правоохранительных органов в этом деле. Она усмехнулась, услышав мой вопрос. — Кого могла арестовать здешняя полиция? Если только самих себя? Пожар признали несчастным случаем. А деятельность Ли Донгю и в голову никому не приходило расследовать. Как сказал мне тот детектив, ритуалы в нашей стране разрешены, они законны, и в отсутствие потерпевшей стороны они не могут стать объектом уголовного процесса. — Постой, ты сказала — детектив? — Да. Его звали Ким Донмён. Он приехал откуда-то из Кёнсан-Намдо, кажется — из Хадона. Он нашёл меня через несколько лет после тех событий — я уже была замужем, а пекарню, доставшуюся мне от отца, переоборудовала в полноценный ресторан и успешно им управляла. Кто-то рассказал детективу, что я знала Джено... Он приехал по душеньку его папаши, Ли Донгю — каким-то образом он установил связь между ним и преступником, которого сам раньше посадил в тюрьму. Мы поговорили. Он попросил меня помочь ему разыскать Джено — ведь будь у него показания жертвы, он смог бы упрятать за решётку всех, кто причинил ему боль... Я отказала, но намекнула, что у папаши Джено могли сохраниться видеосвидетельства тех позорных действий. Естественно, раздобыть их ему не позволили — ордер на обыск его дома не дали за недостаточностью оснований, а сам бы он туда не проник. Он собирался продолжить опрашивать свидетелей тех событий, но вскоре ему пришлось уехать — после того, как его до полусмерти избили неизвестные... С тех пор никто больше не интересовался судьбой Джено. И я поклялась унести его тайну с собой в могилу. Я жила с этим столько лет, но больше не могу. Если Джено вернулся, то и его тайна не отпускает. Он здесь, а значит, хотя бы я теперь могу эту тайну отпустить. Я выключил запись. Я не спешил уходить, она — тоже. Закончив свой рассказ, она продолжала сидеть, скрестив ладони на коленях. Её волосы дрожали на ветру, как свежий снег в раскрошенном угле. Она освободилась. Здесь, на задворках заброшенной церкви, она исповедалась мне — незнакомцу, поведав о боли, что хранила в своём израненном сердце почти тридцать лет. Она избавилась от ноши, переложив её на меня. Я не был готов к этому, но не мог отказаться. Я уже собирался проститься, но вдруг спохватился: — Суджин. — Я вскочил и неосмотрительно вцепился в подплечник её плаща. — И всё же, зачем ты назначила эту встречу? — Ах, — она грустно улыбнулась. — Я лишь хотела сказать, что в отличие большинства из тех, кто населяет сейчас этот город и считает истории про шаманку Сомин и её демонического сына не более чем городской легендой, а Ли Донгю — не более чем городским сумасшедшим, я прекрасно знаю, что если сам Донгю и его сподвижники не излечились от своего бреда за эти годы, то не излечатся уже никогда. Услышав о том, что Ли Джено вернулся, я подумала, что он, должно быть, приехал продать дом или... На самом деле, я даже не могла придумать достойного объяснения его возвращению. Но потерянная память — это самое логичное объяснение. — Она так и сказала: "потерянная память", а не "потеря памяти" — как верно! — И теперь, после того, как вы встретились с мразью Чже, я даже не сомневаюсь, что они ждут Джено к своему алтарю. Будьте осторожны. И уезжайте поскорее. Мне хотелось броситься к ней и обнять крепко-крепко. Я чувствовал некое родство с этой женщиной. Они с Джено, будучи беспомощными детьми, пережили такое, что сроднило их навсегда. И пусть Джено её не помнил... Но благодаря ей он обрёл свободу. А я — обрёл знание, которое так искал... Обрёл свою ношу. — Прощайте, Суджин, и спасибо Вам за всё. — Я решил закончить встречу официально. Она вновь слабо улыбнулась, и я пошёл к машине, будучи уверенным, что моё "за всё" она поняла верно. Я благодарил её за моего Джено.

***

Супруг ждал меня в машине. Было очень тяжело, очень. Я открыл дверцу, залез на переднее сидение и запустил пальцы в волосы. Хвост, который я утром наскоро завязал, тут же разлохматился. Мне хотелось рвать волосы с корнем. — Если я сейчас же не поем, то сахар в моей крови упадёт так низко, что моей кровью можно будет закусывать суши — вместо васаби. Он завёл мотор, и мы тронулись. Мобильник щекотал меня через ткань джинсов. Мне хотелось достать его и выбросить в окно на полном ходу или хотя бы просто стереть запись... Но это бы не помогло — знание уже поселилось в моём сознании. Оно уже стало частью меня, и его было не стереть нажатием кнопки. Оставался вопрос: как мне следовало поступить, когда Джено спросит меня... Мы остановились у ставшего уже почти родным супермаркета. В рабочий полдень народу здесь было негусто. Некоторое время мы молча сидели в машине — я ждал, что Джено что-нибудь скажет или сделает. Я умирал в ожидании. — Ченле, не давай мне эту запись. Я не хочу её слышать. Пока. Как и договаривались, позвоним сегодня доктору. Пусть разберётся в природе моей столь избирательной потери памяти, если сможет. Потом решим, что делать дальше. — Хорошо. — Сказать, что я испытал облегчение, значит ничего не сказать. Я тонул, задыхался, умирал в агонии, а Джено меня спас. — Ченле. Я так рад, что ты со мной. Я так рад... — Муж схватил мои ладони и прижал к своему лбу. — Я не заслужил. Почему, почему ты всё ещё со мной? — Ты знаешь ответ, милый. — Даже после всего, что ты обо мне услышал? Твой ответ не изменился? — Даже после всего, что я услышал, ты всё ещё мой Джено. — Так оно и было — я не врал и не приукрашивал. Мой Джено был рядом, сидел за рулём и жал к своему холодному сухому лбу мои дрожащие ладошки. Его прошлое пыталось украсть его у меня. Прошлое, в котором мой Джено был кем-то другим, наступало нам на пятки. Но я не собирался отдавать моего Джено этой тьме. Я принял вызов и настроился на драку. Я должен был спасти любимого, оставив всех его двойников в прошлом — теперь уже окончательно. На этот раз мы купили пиццу — три сорта в коробках макси-сайз. И даже не стали возвращаться в мотель, чтобы поесть — мы отъехали с парковки, остановились на безлюдной обочине — у границы бледно-жёлтого октябрьского поля, как на берегу бледно-жёлтого октябрьского моря. Оно колыхалось у наших ног, ветер гнал сухую траву волнами. Над полем летали птицы — вороны? соколы? Может быть — чайки? Разложив коробки на чёрном капоте гелендвагена, мы ели пиццу, не боясь измазаться, и запивали газировкой. Джено смотрел на меня, как на чудо, а я смотрел на него, как на чудо — то, что между нами, и было чудом. Покончив с едой, мы попрощались с жёлтым морем и вернулись в супермаркет. Я больше не собирался поить любимого зелёным чаем. Я бродил меж рядов, выбирая еду на вечер так тщательно, словно собирался приготовить для нас прощальный ужин... Я поймал себя на том, что отныне каждую секунду, которую мой Джено был рядом, я принимал, как последнюю. Никто не знал, что будет с нами дальше. И если этому путешествию и впрямь суждено было не иметь обратной дороги, я хотел дать своему мужу столько заботы, сколько он смог бы унести с собой туда, где меня уже не будет рядом.