Lost in October

Я разобрал покупки, а позже занёс в дом бельё с сушилки. Джено, переодевшись в чистое, лежал на диване и смотрел телевизор. Замытая обивка уже высохла, только вот дырка от ножа не затянется никогда — к сожалению, текстиль не обладает способностью к регенерации, а значит при выезде нам придётся возместить старушке с ресепшена стоимость нанесённого ущерба. При выезде… Странно, мы провели здесь всего несколько дней, а маленький мотельный домик стал мне уже чуть ли не родным. Если б я сказал Джено нечто подобное, он бы не обрадовался. Он ненавидел всё в Чансу — сам город, людей, даже воздух… А мне нравилось здесь, и я ничего не мог с этим поделать, так же как и со ступающим следом за этим чувством гнетущим ощущением неправильности. Я привык перенимать мнения Джено и присваивать их себе — потому что они были правильными. И в своём мнении об этом городе он точно был прав: после всего, что свалилось на наши головы за последние дни, я должен был и сам возненавидеть Чансу. И всё же, мне нравилось быть здесь. Нравилось делать простые вещи — например, заваривать кофе и подавать его супругу, а затем садиться рядом — осторожно, чтобы не задеть горячую чашку в его руках, и смотреть вместе с ним телевизор. По кабельному шло "Проклятие" — американский ремейк середины нулевых. И я вдруг прочувствовал корни своей иррациональной привязанности к этому пугающему месту: происходящее с нами виделось мне приключением. Вмиг осознав всю глубину и неисправимость собственной глупости, я не смог сдержать улыбки. Досада просилась наружу — досадно было до смешного. Осознание щекотало щёки изнутри и просачивалось сквозь губы, и вскоре я уже вовсю хохотал, завалившись с ногами на диван, чем немало смутил супруга. — Леле, с тобой всё в порядке? — Он поставил кружку на столик и накрыл меня собою, слегка придавив своим весом. — Малыш, ты так заразительно смеёшься… Я переживаю за тебя. — Вместо ответа я позволил ему завладеть своим ртом, испустив последние смешки в его горячие, сладкие, пахнущие кофе и сливками губы. — После всего услышанного сегодня ты ещё позволяешь мне себя целовать, Леле… Слышать это было больно. В частности оттого, что Джено был разумен. Если бы наша жизнь была фильмом, а мы с Джено — главными персонажами, то зрители за голову бы хватались, наблюдая за мной. "Что ты творишь, сумасшедший, беги от него… Спасай себя!". Любой бы так сказал. Даже Джено, мой Джено… — Милый, я знаю, что ты не хочешь слушать запись разговора с Суджин. Ты боишься услышать нечто такое, что навсегда пошатнёт твою картину мира. Но рано или поздно… — Ченле. — Он подпёр голову здоровой рукой и взглянул на меня своими бездонными чёрными глазами. В них жила усталость — красными прожилками она поселилась там не сегодня и не вчера. Джено почти не отдыхал. — На самом деле, я не уверен, что ей можно доверять. В сложившихся условиях она могла наплести что угодно — ведь я её совсем не помню, а всё сказанное ею никак не проверишь. А что если это ловушка? — Джено. — Я протянул ладонь и поправил его спустившуюся на глаза чёлку. — Я понимаю суть твоих сомнений. Но мы можем проверить правдивость её слов, и если окажется, что она говорила правду… — Проверить? Но как? — Доктор Чон — ты не забыл? Давай позвоним ему сейчас же и попросим вернуть тебя в тот день, о котором она рассказала. День вашего знакомства. Он опустил взгляд, припоминая детали её рассказа, задевшего его так глубоко, что слушать Суджин дальше он уже не смог. — Ты прав. Нам стоит попробовать. — Джено, давай я выйду на задний двор и позвоню ему сам. А ты пока отдохни. — Давай. Про деньги сказать не забудь. Но если он начнёт снова тебя настраивать… — Я не допущу этого. Я втянул мужа в ещё один поцелуй — долгий и вязкий, мы словно прощались надолго, хотя я всего-то собирался выйти на минуту, чтобы сделать звонок. После этой ночи и всех других ночей, после всех звуковых дорожек в памяти моего телефона и тех, что остались в памяти моей собственной, нестираемой, я знал о Джено больше, чем кто-либо другой на целом свете. Я мог называться полноправным летописцем его безумия. Мне было что рассказать доктору… Но уверенности в том, что смогу — не было. Выискав в списке контактов номер клиники, я ощутил волнительное покалывание в груди. Не дожидаясь, когда оно разрастётся и заставит меня отступить от принятого решения, я нажал на зелёный кружок с изображением телефонной трубки. — Здравствуйте, могу я поговорить с доктором Чоном? Трубку взяла сестра с ресепшена — я узнал её по голосу, а она меня — конечно нет. — Извините, господин, записаться на приём Вы можете у меня. Доктор Чон не даёт телефонных консультаций. Я сохранил номер его мобильного, но не был уверен, что звонить на него в рабочее время было бы корректно — возможно, именно сейчас доктор погружал очередного пациента в состояние транса… Если бы я сказал, что не планирую записываться на приём, а напротив — хочу отменить его, дама на другом конце условного провода и подавно не возгорела бы желанием мне помогать. Поэтому я попросил обтекаемо: — Пожалуйста, передайте ему, что звонил Чжон Ченле. По поводу другого его пациента. Это очень важно. У вас определился мой номер? — Да, — она выдохнула с недовольством. — Если доктор Чон сочтёт нужным, он Вам перезвонит. Она повесила трубку, а я опустился на пластиковый стул у заброшенного мангала. Я смотрел перед собой — в мусорную даль, что простиралась за ближайшей клумбой. На краю земли… Именно так ощущалось это место. Я был почти уверен, что медсестра даже не сообщит доктору о моём звонке, и мне придётся возвращаться к супругу ни с чем, разочаровывать его, а ближе к вечеру попытать счастья с личным номером Чона… Он позвонил — и пяти минут не прошло. Поднося телефон к уху, я вновь почувствовал уколы под рёбрами. — Ченле? Боже мой, Вы позвонили! С Вами всё в порядке? В прошлый раз мы с Вами так нехорошо расстались — я чувствовал вину и хотел извиниться. Я пытался звонить господину Ли, но его номер не отвечал, а Вашего я не записал. Ченле, только скажите, что с Вами всё в порядке, и Ваш… супруг ничего не натворил. Он тараторил с придыханием — волнения в его голосе было больше, чем в моей груди. Его внезапная участливость отозвалась во мне двояко: было до слёз приятно знать, что обо мне беспокоились, ведь я не привык получать заботу и внимание ни от кого, кроме супруга. И в то же время, во мне закипала ярость — доктор сходу был готов обвинить Джено во всех смертных грехах. — Доктор Чон, спасибо за беспокойство. Вы очень добры. Со мной всё в порядке. А Джено… Он натворил, и много. И если Вы нам поможете, мы заплатим любые деньги. — Ченле, слава богу! Я рад слышать, что Вы в порядке. Завтра у нас с вами обоими плановая встреча. Жду вас к десяти, как обычно… — Нет, доктор Чон, Вы не поняли. Мы не сможем приехать. Мы уже не в Сеуле — мы далеко. Джено… Он очень страдает. И мы не знаем других докторов, кроме Вас. А деньги… — Ченле, после восьми вечера я буду дома. И мы сможем созвониться по видеосвязи. Если Вам удобно… — Да, конечно. Давайте так и сделаем. — Я испытал что-то вроде перерождения. Моя надежда на исцеление супруга, избавление его от двойников и возвращение нашей жизни в привычное русло вновь воскресла. — Ченле, Вы же понимаете, что мне нужна информация? Он попросил меня поведать об изменениях в поведении Джено, причём прямо сейчас, чтобы он успел выстроить некоторую стратегию перед сеансом. Что ж, это было справедливо, хотя и трудно. Я рассказал ему о том, как прогрессировал недуг супруга. Рассказал про двух личностей, которые крали его у меня ночь от ночи — как несчастна и беспомощна была одна, и насколько жестока и опасна — другая. Я рассказал, что сумел найти с ними контакт — я разговаривал с хорошей личностью, и она с готовностью отвечала на мои вопросы, а вот плохая не была столь доброжелательна. Услышав об этом, доктор Чон похвалил меня — восхитился моей смелостью и находчивостью, отчего мне стало грустно: я был горд чувствовать себя смелым и находчивым, но был бы счастлив никогда не испытывать данную гордость — слишком дорого она мне обошлась. Затем я в очень сжатых рамках поведал доктору о результатах наших изысканий. Я рассказал ему о матери и отце Джено — всё то, что узнал от Суджин и в чём практически не сомневался сам. Я умолчал о кассетах и наиболее страшных вещах — ведь услышь он о таком, и первое, о чём бы он спросил, это почему мы до сих пор не обратились в полицию? Объяснить это человеку, не представляющему полной картины происходящего, было бы проблематично, и потому я постарался сосредоточиться лишь на деталях, которые, по моему мнению, имели непосредственное отношение к недугу моего Джено. Я упомянул, что мать поила его каким-то растительным снадобьем, смесью растений и грибов, после чего вовлекала его в неизвестные ритуалы, сути которых он не помнил. И я сформулировал три основных вопроса, волновавших меня больше всего. Во-первых, нам следовало выяснить, был ли способ воскресить воспоминания Джено о тех эпизодах, которые скрывались от него за пеленой дурмана, приготовленного его матерью. Во-вторых, мне было очень интересно, почему его воспоминания о детстве настолько выборочны. Он помнил город, помнил дом и то, что было в нём. Он вспомнил, что его запирали. Он совсем не помнил людей — ни Чже, ни Суджин, ни даже собственную мать — она осталась в его памяти каким-то привидением, сотканным из осколков правды, неправды и того, что между. Он точно знал, что ходил в школу и получил диплом выпускника, но не мог назвать ни одного имени — ни одноклассников, ни учителей. Иногда мне казалось, что память Джено — она как ксерокопия, сделанная с ксерокопии другой ксерокопии. В ней сохранилась общая форма, без чёткости, а многие детали были навсегда вытравлены белыми пятнами. И самое главное, о чём нам следовало позаботиться — это найти способ спасти Джено от самого себя. Как заставить его отдыхать, если сон отправлял его в ад наяву? И как мне уберечь себя, чтобы сам я смог уберечь его? Доктор отнёсся к моему рассказу и моим измышлениям очень серьёзно — он почти не перебивал, но иногда задавал уточняющие вопросы, чем показывал, насколько внимательно он воспринимал каждое моё слово. Я не стал присылать ему аудиозаписи ночных похождений супруга — для меня они стали чем-то слишком личным. А он не стал настаивать. Он будто боялся меня спугнуть. И тогда я спросил его в лоб: — Доктор Чон, скажите, почему Вы согласились нам помогать? — Случай Вашего супруга нетипичен, сложен и интересен. Если мне удастся помочь, это станет для меня большим профессиональным достижением. Я заинтересован — не буду скрывать. Речь не о славе или регалиях — это скорее вызов самому себе. Если у меня получится разобраться в происходящем с господином Ли, я выйду на пенсию в твёрдой уверенности, что не зря посвятил свою жизнь психиатрии. Поэтому передайте своему супругу, что он заплатит мне лишь в том случае, если я действительно помогу. Это моё условие. Взамен я прошу вас — вас обоих — не пропадать больше. И Ченле… После всего, что я услышал, умоляю: будьте осторожны и берегите себя. — Спасибо, доктор. Значит, после восьми мы будем ждать Вашего видеозвонка. — Конечно. До скорого, Ченле. Это был сложный разговор, заставивший росток надежды в моей душе пустить корни. Я вернулся в дом и застал Джено спящим. Он лежал на краю дивана, опустив левые руку и ногу до пола. Телевизор работал, правда "Проклятие" уже закончилось, уступив место в сетке телевещания какому-то шоу про моду. Я щёлкнул пультом, и комната погрузилась в тишину. После этого я спрятал все ножи, а сам ушёл в спальню и заперся изнутри. Мне очень хотелось верить, что всё будет хорошо. Мысли водили хороводы в моей голове — недолго, я вырубился почти сразу, как только прилёг. Когда я проснулся, часы показывали семь. Небо над городом уже стало чёрным. Я тихонько вышел из комнаты и обнаружил Джено всё ещё спящим. Его рука и нога по-прежнему свисали до пола — значит, пока я спал, он не вставал, даже не ворочался. Я разбудил его поцелуем и рассказал, что через час у нас сеанс. Он молча кивнул и зарылся носом в мои волосы.

***

— Рад видеть Вас, господин Ли. Не спрашиваю, как Ваши дела — Ченле уже посвятил меня во все необходимые детали. Надеюсь, Вас устраивают мои условия по оплате? Отлично. Скажите, как Вы представляете наше дальнейшее сотрудничество? Чего Вы от него ждёте, и каким видите процесс? Доктор позвонил нам из своего дома — это можно было понять хотя бы по разгуливающей на заднем плане собаке. Во всём остальном интерьер, служащий фоном, мало отличался от знакомой нам обстановки больничного кабинета. Нет ничего удивительного в том, что в свободное время специалист подобного профиля работает на дому. Но всё же, смотреть на него в маленьком окошке планшета было как-то неуютно — нас разделяли сотни километров, а видеосвязь, казалось, изобрели, чтобы стирать расстояния, вот только экран — это всегда невидимый заслон, защитное стекло. Чтобы избавиться от дурацких соображений, мне пришлось напомнить себе: если что-то пойдёт не так, мы всегда можем прервать сессию одним нажатием кнопки. Убегать из кабинета по больничным коридорам было бы куда проблематичнее. Теперь я мог чувствовать нас в безопасности. — Я бы хотел, чтоб Вы вернули меня в конкретный день. Это нужно нам для проверки… — В честь такого события как виртуальный визит к врачу Джено даже надел белую рубашку. А я очень удивился, когда он получасом ранее вытащил её из своего чемодана и попросил погладить. Не помню, чтобы клал белую рубашку в его чемодан — это было очередной его верной инициативой. — Проверки? Господин Ли, мы должны сразу кое-что прояснить. Психотерапевт — не официант, а терапия — не меню. Нельзя просто ткнуть пальцем в клеточку календаря и сказать: "Хочу туда". Это так не работает. Гипнотерапия — это процесс. Шаг за шагом мы будем проникать в глубины Вашего разума, приоткрывая тайны Вашего прошлого… Мы можем направить этот процесс, но не можем в полной мере им управлять. Это риск. А не игра. Джено изменился в лице — он не привык, чтобы его отчитывали, словно непослушного мальчишку. Конечно, доктор Чон был гораздо старше — его голова была наполовину лысой и наполовину седой, а стены в домашнем кабинете, как и в больничном, оказались увешаны дипломами и сертификатами, и всё это могло служить оправданием его тону. Он говорил с позиции старшего, с позиции специалиста. Но Джено всё равно не привык. Не дожидаясь, когда полное недоумение на его лице сменится гневом, я решил перехватить нить разговора: — Мы и сами не знаем, что это был за день. Всё, что нам известно — это имя девушки, которая назвалась близким другом Джено. Но он совсем её не помнит. Если бы Вы помогли ему воскресить в памяти эпизод их знакомства, вернуть воспоминания о дне, когда оно произошло, это сильно бы облегчило нам понимание происходящего. Я не думал, что доктор Чон и на меня обрушится с критикой — и он не обрушится. Стало почти очевидно, что по отношению к супругу он испытывал некие предубеждения, в то время как мне искренне симпатизировал. Джено конечно же не мог этого не замечать, и тогда я осознал, что "стекло" между нами и доктором на самом деле было защитным. — Что ж… Мы можем попробовать. Я попрошу господина Ли взять планшет в свои руки и поднести его поближе к глазам. Я буду говорить с Вами, а Вы концентрируйтесь на моём голосе. Убедитесь, что динамики работают на комфортной громкости воспроизведения. Господин Ли, когда Вы почувствуете желание закрыть глаза, передайте планшет мужу и опускайте веки. Доктор продолжал говорить, вводя супруга в расслабленное состояние. Вскоре Джено закрыл глаза, (я еле успел подхватить гаджет, готовый выпасть из его рук), и через несколько секунд снова их открыл. Теперь он мог разговаривать с доктором, не глядя на него: перед его взором уже не было нас, не было гостиной в мотельном домике — как и во сне, он видел иную реальность. И готовился поделиться ею с нами. — Господин Ли, скажите, Вам знакомо имя О Суджин? — Имя доктору я скинул сообщением. — Да. — Вы помните, когда вы с ней познакомились? — Да. Нам было по пятнадцать. Я видел её и раньше — в школе, но мы не общались. А в тот день её привели в мою комнату. — Хорошо. Давайте вернёмся в тот день. Итак, Вы в своей комнате. Скажите, что Вы видите? — Всё как обычно. Дверь заперта, а окна заколочены. Я знаю, что они приведут мне кого-то. Они уже наказали меня за несговорчивость — я два дня провёл в комнате без еды. Теперь они хотят меня задобрить… Они всегда так делают. — Господин Ли, скажите, что Вы чувствуете? — Отчаянье. Что бы я ни делал — они всегда находят способ заставить меня подчиниться. Иногда я хочу разрушать, и тогда они приводят мне детей. Иногда я хочу бежать, и тогда они запирают меня одного. Если б они поступали наоборот, я бы не смог никому навредить… — Наоборот? Что Вы имеете в виду? — Я не властен над этим. Когда я хочу разрушать, меня нужно просто запереть. В одиночестве я могу переждать это — оно всегда проходит, не находя удовлетворения. Не надо жертв. Но вместо этого они бросают какого-нибудь несчастного мальчишку или девчонку прямо мне в руки. А когда меня накрывает отчаянием, как сегодня, я просто молю высшие силы о спасении… В такие дни они запирают меня одного. Они всё делают неправильно. Почему? Почему они так со мной поступают? — Он заёрзал на диване, и я потянулся, чтобы положить свою ладонь ему на колено, но вовремя поймал с экрана предупреждающий жест доктора Чона. Конечно, он был прав — мне не следовало тревожить Джено во время его блужданий по иным мирам. Доктор всё держал под контролем, а я мог всё испортить. — Господин Ли, вернёмся к текущей ситуации. Сейчас Вам предстоит встретить Суджин. Скажите, Вы не проявляете агрессии или желания, как Вы это называете, разрушать? — Верно. Я называю это "разрушать", а они — "кормить демона". И я не знаю, кто из нас прав. Но сегодня я чувствую себя вялым, усталым, слабым, потерянным и очень-очень одиноким. — Джено вдруг сполз и уселся на пол, откинувшись спиной на основание дивана, а ноги подобрав под себя. Я бесшумно соскользнул следом, не выпуская планшет из рук. — Господин Ли, что происходит? — Я слышу шум за дверью. Я не хочу смотреть, кого они закинут мне на этот раз. Словно я — зверь в клетке, а несчастный — мой корм. Я прячу глаза… Наконец шум стих, осталось только дыхание — моё и чужое. Я знаю, что в комнате я уже не один. Мне очень-очень жаль этого мальчишку. Я спрашиваю, чей он сын. Обычно они сразу отвечают… Он приложил ладони к лицу и бормотал уже в них. Мне оставалось лишь надеяться, что микрофон окажется достаточно чувствителен, чтобы донести до доктора каждое его слово. Затем он замолчал и шумно задышал. Так длилось около минуты. — Господин Ли? — доктор окликнул его осторожно. — Что ответили Вам? — Дочь пекаря. Не сын. Теперь я могу её видеть. Моя ровесница — уже не маленькая, но ещё и не взрослая. Если бы её привели в другой день, я бы сломал её сразу. Очень тонкая. Я бы сломал её. Они ошиблись на этот раз… Они привели мне жертву, когда я не хотел разрушать. Они ошиблись и спасли её. Но она не ангел. И меня никто не спасёт. — Господин Ли, как Вы поняли, что она не ангел? — Я бы сразу его узнал. Если б встретил… Это не она. Она так боится. В её глазах столько ужаса. Она всё ещё вжимается в дверь, наверное надеясь, что её выпустят. Нет, так никогда не бывает. Они дождутся, пока я закончу разрушать, и лишь тогда придут за ребёнком, обращённым в беспорядок. — Что Вы чувствуете по отношению к Суджин? — Она меня боится… Я чувствую себя виноватым. И обманутым снова. Снова меня никто не спас. Снова я один. Так хочется близости. Он замолк и вскинул брови в удивлении. Будто там, в своей комнате, узрел нечто, чего не ожидал. — Господин Ли? — Она идёт ко мне. Сама. Я её не звал. Очень медленно. Как если бы я был подстреленным сторожевым псом, уже не способным гнаться за вором, но ещё способным укусить, если тот подойдёт слишком близко. Она обходит меня и застывает у окна. Она словно пытается предугадать, как я поступлю. Не брошусь ли на неё и не сожру заживо? Она комкает пальцами свою юбку. Обычная форменная юбка, такие в нашей школе все девочки носят. Ублюдки даже не озаботились тем, чтобы переодеть её, прежде чем закинуть сюда. Наверняка, забрали её прямо с уроков, чтобы принести в жертву проснувшемуся демону. Наверняка, это сделал её отец. Они могли бы выкрасть кого-нибудь в других землях, но не гнушаются скармливать растущему демону собственных детей… Она делает шаг к кровати. Возможно, она уже не считает меня таким опасным? Я не знаю, что у неё на уме. Если она попытается мне навредить, я убью её. — Господин Ли? Что делает Суджин? — Она подходит всё ближе и опускается на пол рядом со мной. — Я вдруг ощутил ладонь супруга на своём бедре. — Вот она, рядом. Она не ангел. Я так ей и говорю. — Она отвечает? — Соглашается. Говорит, что знает, что не ангел, но может мне помочь. — Что она делает? — Мне так страшно… А что если ангела не существует? Что если он никогда-никогда за мной не придёт? И я сдохну здесь, в этой комнате. Один… Он взял мою ладонь и опустил на свою ширинку. Его эрекция была сильна. Я не знал, как поступить — доктор Чон не мог видеть, что происходит там, внизу, но лицо Джено говорило красноречивее самых откровенных слов. Тем временем Джено расстегнул молнию, приспустил резинку белья и принялся орудовать моей рукой, удовлетворяя себя. Свободной рукой, кое-как изловчившись, я написал доктору, что нам нужно прервать сеанс, а он ответил, что прерывать его сейчас — нельзя. Это могло сильно травмировать супруга… Доктор велел отложить планшет и вернуться, когда всё закончится. Я так и поступил — отключил микрофон и перевернул планшет экраном вниз. Если бы я тогда был с мужем, то сразу же посвятил себя ласкам любимого — я знал, как сделать ему хорошо. Но меня с ним не было, как и его со мной — в своей ладони он зажимал руку юной Суджин. На его лице читалось возбуждение вперемежку с болью. Мне казалось, он чувствовал стыд, но ничего не мог с собой поделать. Я вдруг представил, что случилось бы, если б Суджин начала сопротивляться? Это убило бы его… Или её. Она была чертовски умной и смелой, раз позволила ему это — она спасла их обоих, в тот день и на целую жизнь вперёд. Джено тихонько застонал, я чувствовал горячую вибрацию в своей ладони. А ещё я чувствовал всю его боль. Снова. Он был так хрупок — там, в своей комнате, в своей тюрьме — и здесь, на полу мотельного домика. Два мира сплелись воедино, Джено блуждал между мирами, а я просто был рядом. Сейчас он находился под моей ответственностью. Он излился, я почувствовал тепло его семени на своей коже. Джено откинулся на диван и несколько раз шумно сглотнул. Я решил, что момент пришёл, осторожно убрал руку, вытер её, затем привёл в порядок безучастного супруга и снова взялся за планшет. Всё это время доктор оставался на связи. Я вернул звук и написал ему, что всё закончилось. Я думал, он сразу же выведет Джено из гипноза, но вместо этого он продолжил сеанс. — Господин Ли, Вы слышите меня? Джено согласно кивнул. — Суджин всё ещё с Вами? — Да, она здесь. — Расскажите, как Вы поступите с ней? — Когда её заберут… Надеюсь, она не выдаст меня. Я не могу её просить об этом — она не поймёт. Но если они узнают, что я был с ней милостив, что мой демон спал, когда они подсунули мне жертву, она может пострадать. Я очень хочу, чтобы этого не случилось. — А сама Суджин? — Она говорит, что скажет им то, чего они ждут. Она даже порвёт на себе блузку, чтоб они поверили. А ещё… Она спросила, не буду ли я против, если мы продолжим общаться. Тайком. — Вы верите ей? — Пока нет. Но я очень-очень хочу. Мой ангел так и не пришёл за мной. Но возможно, у меня будет друг? — Хорошо. Сейчас я заберу Вас из того дня и верну в настоящее. Хорошо? Следуйте за моим голосом и ничего не бойтесь. Доктор вёл Джено своим голосом, как заблудившегося во тьме ребёнка, осторожно перемещая его сознание из одной реальности в другую. Теперь я видел разницу между кошмарами и сеансами. В кошмарах Джено мог взаимодействовать со мной, но потом ничего не помнил. Под гипнозом меня не существовало в его мире, и под чутким руководством он блуждал по прошлому, обретая память заново. И когда доктор пожелал моему супругу доброго утра, Джено резко вздрогнул и взглянул на меня ошарашено: я сразу понял — он помнил всё, что случилось с ним только что. Он вспомнил то, что с ним случилось тридцать лет назад. Мы попрощались с доктором, он пообещал проанализировать всю информацию, которую извлёк для себя в ходе этого сеанса, а также сопоставить её с данными, полученными от меня, и назначить следующий сеанс. Прежде чем отключиться, он сказал ещё кое-что: — Господин Ли, я мог бы выписать Вам сильное снотворное. Под влиянием таблеток Ваш разум будет пребывать в глубокой фазе сна, что сделает кошмары наяву невозможными. Но я бы предпочёл оставить всё как есть. Сейчас любое воспоминание, любая крупица информации может оказаться критически важна, и мы не должны пренебрегать возможностью получить её любой ценой — даже ценой очередного кошмара. Пусть Ченле предпримет все необходимые меры безопасности и будет начеку каждую ночь. Джено устало согласился. Я тоже, предвкушая беспокойный сон на дырявом диване. Кажется, я стал бояться появления двойников чуть меньше, а ожидание ночи уже не было таким мучительным, как прежде. Ведь в тот день я начал понимать своего Джено чуть лучше.

***

Время упрямо двигалось к полуночи, но мы не спешили расходиться. Оккупировав всё тот же диван, мы обсудили сеанс. Джено был очень чувствителен, разговор давался ему нелегко, и я взвешивал каждое своё слово, чтобы не ранить его. — Милый, а откуда ты вообще узнал о докторе Чоне? Ты говорил, тебе посоветовали его… — Я давно собирался его об этом спросить, но всё не решался, и вот, кажется, настал подходящий момент. — В интернете нашёл. Выбрал клинику поневзрачнее — чтобы минимизировать возможность встретить в её стенах знакомые рожи, и записался к первому попавшемуся специалисту отделения психиатрии. Я не знал, что сказать. Что тут скажешь? Это было так похоже на моего Джено… Судьба играла с нами, иногда вместе с жестокими испытаниями подкидывая настоящие подарки. Воспоминание о Суджин открыло ещё одну кровоточащую рану в его сознании, в то же время оно стало очередным маленьким шажочком на пути к пониманию. Мы решили съездить к Суджин на следующий день: мы не думали, что она могла чем-то ещё нам помочь — она просто заслуживала успокоения. Возможно, после такой сумбурной и скомканной встречи со старым другом — больше чем другом — она почувствовала себя преданной, и если бы она узнала, что Джено её вспомнил, ей стало бы легче. Мы должны были избавить её от тяжести на душе — она это заслужила. Перед сном мы насладились друг другом. Мы остро чувствовали риск нашего расследования, мы порхали над пропастью, не видя будущего, и разбрасываться временем в нашем случае было бы непозволительной глупостью. Джено задрал на мне домашнюю футболку и принялся покрывать поцелуями мой живот. Сперва было щекотно, но очень скоро я почувствовал, как растёт моё возбуждение. — Ты сильно исхудал, малыш, — прошептал Джено как бы между прочим, но не между прочим. Если бы это не имело значения, он бы этого вообще не сказал — мой супруг ненавидел пустые слова. — Я могу пересчитать все твои рёбрышки. — Он стянул футболку и отбросил её в сторону. Он водил ладонями по моей груди, а я задыхался от нахлынувшего жара. — И позвонки, — он перевернул меня на живот и оставил цепочку влажных отметин от шеи к пояснице, прежде чем снова уложил меня на спину и навис сверху. — Куда делись твои щёчки? — Я не мог понять, говорил ли он это с укором или же с насмешкой. Он обхватил моё лицо ладонями и легонько стиснул. — Были щёчки — и нет щёчек. — Джено, но ведь мы питаемся как зря, я должен был потолстеть… — Ты никогда не был толстым, милый. Твоя уютная, податливая мягкость, которую я так обожаю… Её больше нет. — Мне стало очень обидно. Я не знал, как реагировать. — Только не хнычь, малыш. Просто теперь я буду обожать твои скулы. Пока щёчки не вернутся. Он кусался и дразнился, пока я не начал тихонько поскуливать, моля его поторопиться. Джено избавился от брюк, а следом и меня избавил от остатков одежды. Он пожелал быть сверху, и это казалось лучшим решением для нас обоих. Он был необычайно нежен и глаз не сводил с моего лица — мы смотрели друг в друга, пока он проникал в меня снова и снова. Если бы ему не нравилось моё лицо, разве стал бы он так делать? Он погружался в меня, мы погружались друг в друга, качаясь, как на волнах, мы были едины, меня переполняло обожание, и его — тоже. То, как он оглаживал меня своим помутнённым страстью и возбуждением взглядом, было ни чем иным как настоящим обожанием. Я сдерживался из последних сил, чтобы не кончить первым — мой член, трущийся о его живот, уже давно был готов взорваться. — Не сдерживайся, Леле — хочу почувствовать твою дрожь. Получив добро, я тут же изляпал наши животы своей спермой, сопроводив оргазм бессовестным вскриком. Мои внутренности пульсировали, мой вход часто-часто сжимался, заключая Джено в крепкий плен. Наверное, если бы он тогда захотел из меня выйти, то не смог бы. — Твоя попка затягивает, малыш. Она такая тесная. Она создана для меня. Тебе так нравится, что ты совсем не готов меня отпускать? Я не мог говорить, так как всё ещё задыхался, да и не хотел — когда Джено пошлил, я плавился. Он забыл сказать, что не только моя попка была создана для него, но и его член — для меня. Идеальный. Мы идеальны. Он кончил в меня, а когда выскользнул, не позволил свести ног — некоторое время наблюдал, как сперма вперемежку с остатками смазки выскакивала из моей разработанной дырочки маленькими порциями и растекалась по ягодицам и бёдрам. Он обратил меня в хаос и теперь наслаждался плодами своей работы. И я тоже наслаждался. Настоящий беспорядок. Всё, что было у него до меня, было ненастоящим — и это не ревность к прошлому говорила во мне, а нахлынувшее понимание того самого прошлого. — Ченле, твоя любовь особенная. Благодаря ей я живу. Ради неё я живу. — Джено наконец свёл мои колени и тихонько устроился рядом. Вместо ответа я поцеловал его в губы. Я чувствовал невероятную нежность и хотел растянуть этот момент во времени как можно дольше. Волшебство разрушилось о сигнал мобильника — в столь поздний час на экране моего телефона высветилось оповещение о новом сообщении. — Что это, малыш? — Джено с подозрением покосился сперва на валявшийся рядом телефон, затем на меня. — Н-не знаю. Спам наверное. — Я протянул руку и открыл сообщение. Мне удалось спрятать экран от мужа, но не удалось спрятать от него своё лицо. Я никогда не умел прятать эмоции. — Что это, малыш? — повторил Джено уже требовательнее. — Это доктор Чон? Почему он пишет тебе ночью? — Нет… Это… Линн. — Я не смог бы соврать любимому, но и объясняться было выше моих сил — я просто передал ему телефон с открытым окошком чата. — Прости, что написал ей, ничего тебе не сказав. Я правда не думал, что она ответит… Она ответила. Написала, что помнит меня и очень переживала всё это время, но не решалась со мной связаться, так как боялась, что если мой муж узнает, он меня накажет. Она сказала, что путешествует с труппой ледового шоу по Америке и скоро вернётся в Сеул. Она спросила, можем ли мы встретиться, когда она вернётся, и прислала много-много стикеров с сердечками, а также свою фотографию — в сценическом костюме она позировала у бортика катка Чикагской ледовой арены. — Возьми. — Пробежавшись глазами по чату, Джено вернул мне телефон. — Напиши ей, чтобы позвонила, когда вернётся, и вы договоритесь о встрече. — Правда? — Слёзы навернулись на мои глаза. — Не знаю, малыш… Потому что мы всё ещё слишком далеки от возвращения. Но мне бы очень хотелось, чтобы всё получилось, и вы встретились. Джено поднялся и направился в душ, а я остался лежать там, на диване, голый и разрушенный, я вновь и вновь перечитывал её сообщение, пока буквы перед моими глазами не поплыли. После душа Джено принёс мне одеяло с подушками, вручил ключ, а сам направился в спальню, и я задержал его у самой двери: — Возьми. — Я вновь протянул ему своей телефон. — Запись разговора с Суджин — последняя в списке. Это будет непросто. Но Джено… Теперь мы знаем, что этой женщине можно доверять. Он молча взял мобильник и исчез за дверью. Я повернул ключ на два оборота, невольно почувствовав себя одним из тех, кто держал Джено взаперти, словно дикого зверя… Сердце защемило. Супругу предстояла непростая ночь, но если он хотел, чтобы непростые ночи для нас закончились, то должен был пройти через всё сам. Я заварил чай и вернулся на диван. Сложно было представить, сколько мужества потребуется моему любимому, чтобы выслушать исповедь Суджин и не сойти при этом с ума. Если бы бог существовал, в ту ночь я бы молился.