Lost in October

Дорога убегала из-под колёс суетливой змейкой. Мир вокруг, сколько хватало обзора, поделился надвое: на желтовато-серое травяное покрывало, волнами стелющееся под дуновениями прохладного ветерка, и непорочно-голубой навес — ветер разогнал облака, обнажив бледнеющую осеннюю лазурь в предпоследнем проявлении её непорочности. Холода приближались — я чувствовал это кожей и душой. — Милый, а к пепелищу дома председателя разве нет другой дороги? А то чтобы попасть из центра города на окраину, мы зачем-то делаем петлю по объездной... — Я спросил не потому, что не доверял мужу или сомневался в верности его решений. Я беспокоился. Едва экстаз от спонтанного секса схлынул, вернулась тревога. — Леле, ты же и сам всё понимаешь, да? — Я не понимал, но всё равно кивнул. — Не хочу тебя пугать, но... Мы знаем наверняка, что за нами следят. Возможно, и вчера следили. Мы уехали, оставив Суджин одну. Я просто хочу убедиться, что после нашего расставания она тоже села в свою машину и уехала. Это легко будет проверить по следам шин. — То есть, мы едем не на пепелище? — Туда мы всегда успеем — если оно и уцелело за столько лет, то и через час-другой никуда не исчезнет. Прокатимся до церкви — и сразу туда. Что ж, разумно. Мы продолжили путь молча. Джено выглядел невозмутимо — его лицо было ровным, сосредоточенным, уголки губ — чуть-чуть загнуты кверху. Он щурился через очки, которые теперь всегда держал в бардачке, где он собрал уже целую экспозицию предметов первой необходимости. Если бы за нами следили с небес, то наш чёрный мерседес посреди бескрайнего поля виделся бы упрямой букашкой, ползущей по непостижимым её скудному разуму просторам — насекомым, что не ведает, куда, откуда и зачем ползёт, но не останавливается, потому что тратить время на раздумья — не в его примитивной природе. Я прильнул лбом к стеклу и закатил глаза к небесам. Я ожидал увидеть соколов, но увидел лишь нескольких воронов. От неприятных ассоциаций меня передёрнуло. За нами действительно следили с небес. Церковь показалась вдалеке — выросла из земли: ещё секунду назад чёткая линия горизонта — призрачная полоса между жёлтым и голубым — казалась нетронутой, и вот уже она пересечена острым шпилем. Отчего-то стало неуютно — шпиль, словно игла, царапал сетчатку, заставляя щуриться. Джено сбавил скорость. Мы достигли места, где дорога давала полумёртвый отросток в сторону заброшенного здания, и, следуя знакомой тактике, проехали чуть дальше. Завидев тойоту, я невольно шлёпнул ладонью по губам: машина стояла там же, где и вчера — за дальней по ходу следования стеной церкви. Мы остановились. — Ченле, я пойду проверю. — Джено отстегнул ремень безопасности и взялся за ручку дверцы. — Нет. — Я проделал те же манипуляции, стараясь не отставать. — Не оставляй меня одного. И я тебя одного не оставлю. Мне хотелось сказать, закричать: "Неужели вчерашняя ночь тебя ничему не научила? Теперь только вместе или никак! Наша разлука не приведёт ни к чему хорошему!". Язык прирос к нёбу, солоноватой плёночкой ещё хранившему вкус моего Джено. Слова остались непроизнесёнными. Мы вышли из машины и двинулись к церкви — на моё удивление, Джено меня не остановил, лишь потеснил рукою, не позволив пойти первым. Чем ближе была тойота, тем мельче и нерасторопнее становились наши шаги. Я почти не сомневался: с Суджин случилась беда. Возможно, благодаря нам её выследили и посчитали угрозой? А что если её паранойя вовсе не была беспочвенной? А что если непрошенный гость под нашими окнами минувшей ночью не был столь безобиден? Что если благодаря Суджин мы теперь тоже слишком много знали и представляли для кого-то угрозу? Я не понимал. В уме я оперировал лексикой, которую знал из кино. Устранение свидетелей, запугивание, расправы — страшные фильмы кишат подобными словечками. А я так много их пересмотрел, что навязанные законами жанра алгоритмы сыграли в голове сами собой. Я мыслил, как герой фильма, а герои фильма обычно мыслят так, словно это уже их десятый фильм с подобным сюжетом. В кино герои, попавшие в переплёт, никогда не сомневаются. Они всегда знают, куда идти, даже если впереди тьма. Они достойно принимают любые, даже самые невероятные злодеяния судьбы — они пугаются, чтобы зритель успел испугаться вместе с ними, но тут же отходят, чтобы зритель успел ими восхититься. Они не теряют себя, не забиваются в угол перед лицом опасности, они всегда готовы принять вызов. Они такие, потому что если бы они были обычными, про них никто бы не смотрел. Люди не за обыденностью ходят в кино. Мы поравнялись с машиной и нашли её пустой. Осталось сделать пару шагов и заглянуть за угол церкви — туда, где в тени вяза, как грибы, торчали из земли три трухлявые скамейки. Мы сделали эту пару шагов и заглянули. Тут же мне пришлось убедиться, что я самый-самый обычный и не гожусь для кино. Я попятился, колени мои подогнулись, и я плюхнулся на задницу. Высокая трава хлестала по лицу и лезла в рот — я её не замечал. Я хотел орать, но не мог — не хватало воздуха. Мою грудь словно расплющило, превратив рёбра в крошево, лёгкие — в месиво, а трахеи — в тугие жгуты. Вместо крика из моего горла вылетел прерывистый хрип — я обхватил себя руками и повалился набок. Я отчаянно задыхался, катаясь по земле. Я видел её всего секунду, и уже тогда знал, что не забуду этой картины никогда. Суджин была там — она висела на дереве. Верёвка тянулась от сломанной шеи к надёжной ветви старого вяза. Миниатюрные женские ступни болтались над землёй, одна из них была без туфли. Тонкие ноги исчезали под старомодным плащом, как язычки в полом теле колокола, руки безвольно свисали вдоль боковых швов. Её голова лежала на плече — на выкрученной шее она больше не держалась. Волосы — соль с перцем — развивались на ветру, то застилая собою лицо, то обнажая его. Её рот был открыт, языка в нём не было, как и обоих глаз в тёмно-бордовых дырах глазниц и ещё половины лица. На макушке, путая когтями истерзанные ветром волосы, сидел ворон, на плече — другой. Ещё несколько кружили рядом. Завидев нас, они как по команде взмыли в воздух, сделали несколько кругов над телом и опустились на ветвь рядочком. Они оглядывали нас с подозрительностью гиен, будто прикидывая, насколько мы голодны. Падальщики сторожили свою добычу. — Ченле, малыш, дыши! Не смотри туда. Вот так, дыши... Вот так. Цепляйся за меня. Медленно поднимайся, только не оборачивайся. Не смотри туда. Тебе лучше подождать в машине. Подоспевший супруг развернул меня лицом вниз и поставил на четвереньки — вскоре я ощутил, как лёгкие, подобно брошенным в воду сухим бутонам, начали раскрываться. Я задышал — сперва неглубоко и неровно, потом увереннее и наконец с помощью супруга я смог встать. — Я в порядке, Джено. Я уже всё видел. Прятаться не имеет смысла. Мы должны... снять её. Спасти... от них. Я не стал произносить слово "вороны", но Джено сразу понял, о ком я. Подойдя к дереву, он запульнул в них палкой, и они улетели. Не далеко — перебрались на ветки повыше, нетерпеливо выжидая, когда чужаки уйдут, и чернокрылые смогут вернуться к трапезе. Я всё ещё стоял на углу, собираясь с силами. Я видел, как Джено натянул на нос воротник водолазки, и, прежде чем ступить вперёд, я снял с себя джинсовую куртку, затем футболку, повязал её вокруг шеи, прикрыв рот и нос, и накинул куртку на голое тело. Стало совсем холодно, словно прежде эта тщедушная полоска ткани спасала меня от ветра, а теперь я остался перед ним беззащитен. Но я всё равно не хотел знать, как пахнет труп. Я ступал вдоль здания, держась за стену одной рукой — боялся снова рухнуть. Джено всё не отходил от Суджин — задрав голову, он щурился на солнце из-под мрачно опущенных бровей. Наконец он крикнул мне: — Ченле, сходи к её машине. Проверь, открыта ли она. Если да — осмотри её. На правах старшего не приказывал и даже не просил: он просто пытался удержать меня подальше от места преступления — а оно без сомнения таковым являлось — но я перечить не стал. В конце концов, осмотр машины тоже мог оказаться полезен... И опасен. Машина действительно была незаперта, а ключ — вставлен в зажигание. Какая ирония. Мобильный телефон лежал на приборной панели с несколькими процентами заряда батареи, хотя аккумулятор машины уже давно сдох. Я прихватил телефон с собой — странно, что те, кто убил Суджин таким зверским способом, не додумались его забрать. Прежде чем отправиться обратно, я заглянул в багажник — там я нашёл пакет из строительного супермаркета и обрезок верёвки, что только добавило вопросов: зачем было убийцам оставлять орудие преступления в багажнике жертвы? Пользуясь киношной лексикой, я рассуждал, как обычный человек. Мне не терпелось рассказать мужу о находках. — Нашёл что-нибудь? Джено, едва меня завидев, снова принялся кричать. Он очень не хотел, чтобы я приближался. Я не стал кричать в ответ и, поправив на лице мотню из футболки, смело направился ему навстречу. Я шёл, имея перед глазами раскачивающееся тело, как ориентир, и остановился почти под ним, спотыкнувшись о сорванную туфлю. Меня затошнило. Не от запаха — через слои трикотажа он так и не достиг моих ноздрей, да и вряд ли смрад был силён, ведь прошли всего сутки с тех пор, как я видел Суджин живой, и не от вида — я опустил голову, и теперь Суджин стала для меня лишь раскачивающейся тенью под ногами. Вид оброненного башмачка сводил с ума. Должно быть, её затаскивали наверх, а она отчаянно брыкалась и в борьбе обронила туфлю... Какая страшная смерть. — Ченле? Я кажется спросил: нашёл ты что-нибудь или нет? Верёвку, например... — Да... Как ты догадался? Я машинально поднял глаза на голос Джено и столкнулся взором с чужими ногами, обтянутыми чёрными колготками. Одна нога была в башмаке, а другая... — Думаю, она сама это сделала. — Теперь уже я таращился на него во все глаза, и раскачивающийся, словно маятник между нами, труп как будто бы уже не смущал. — Как ты можешь говорить такое? После всего, что она пережила, после всего, что пережили вы... — Вот именно. Она выдрала одну скамейку из земли и поставила на другую. — Он показал на валявшуюся рядом ножками вверх скамью. — Верёвку привезла с собой. Она ехала сюда, уже зная... Ченле, дай её телефон. — Он кивнул на самсунг в розовом чехле, который я сжимал в руке. — Мы могли бы... — Я молча протянул ему мобильник. — Мы ничего не могли. И сейчас не можем. Нельзя, чтобы кто-то узнал, что мы здесь были. Но и оставлять её тут нельзя — в таком месте её нескоро найдут. Он разблокировал мобильник касанием её пальца — просто приложил к нему сенсор, и мой рот наполнился горькой слюной. Тошнота накатывала волнами, но я держался. Тем временем Джено набрал текст для генератора голоса, а после — 112, и нажал на вызов. На том конце услышали автоматизированное: "Мы ехали по дороге мимо старой церкви и увидели брошенную машину. За церковью мы нашли мёртвую женщину. Приезжайте и заберите — её едят вороны". Джено протёр телефон и положил его на скамейку. — По времени звонка и данным GPS они поймут, что звонок сделали намного позже её гибели. Надеюсь, нас не станут искать. Анонимные звонки в полицию от случайных свидетелей, не желающих быть впутанными в дела, которые их не касаются — не редкость... — Джено вслух проговаривал свои соображения. Он был прав, но будто пытался убедить самого себя в своей правоте. — Не редкость... Не редкость... Через Чансу многие едут на юг. Дорога через поле практически не используется, но случайные путешественники вполне могли заблудиться и очутиться здесь по ошибке... Камер в округе нет. Мы припарковались на обочине, там трава... К церкви мы не подъезжали — ни вчера, ни сегодня. По отпечаткам шин нас не найдут. Ченле, нам не о чем беспокоиться, не о чем, не о чем... Его заклинило. Он уставился в одну точку — куда-то мимо меня. Стоя спиной к церкви, я принялся судорожно озираться, пытаясь понять, что именно привлекло его внимание. В одной из пустых ставен я заметил нечто. Не тратя времени на догадки, я бросился к окну, стараясь не сильно топтать траву — добежав, я увидел приколотую к деревянной раме с внутренней стороны бумажку. Она держалась на обычной металлической пилочке для ногтей. Я сорвал светло-салатовый, разлинованный клочок бумаги — изнутри он оказался исписан знакомым почерком. Подоспел Джено, и мы прочли записку вместе: "В молодости я искренне думала, что совершила правосудие, освободив этот город от скверны, но шли годы, и я убеждалась — правосудию лишь предстояло свершиться. Сжечь побеги, не выдрав корень — значит оставить сорняку шанс на воскрешение. Я жила со своими сожалениями, сомнениями и страхами все эти годы и больше не хочу. Мои дети, вы уже взрослые, ваше будущее обеспечено. Мой бывший супруг — прошу, позаботься о них, теперь это твоя ответственность. Вы все должны простить меня — вы не знаете моих мотивов, и потому не имеете права меня судить. Пусть будет так. Я ухожу спокойно, потому что теперь я знаю — я сделала всё, что могла. Теперь правосудие — не моя забота. Пусть тот, кто вернулся, чтобы освободить меня, доведёт дело до конца. Это началось с тебя — это должно на тебе закончиться. Прости, что на этот раз меня не будет рядом. Будь сильным. Ты можешь. Ты должен. Прощай. Прощайте все". Когда мы шли к машине, я всё ещё сжимал записку в руке. И когда отъехали от того злополучного места — тоже. Мы уже преодолели несколько миль, я прижал её к груди и лишь тогда вспомнил, что она была голой, моя грудь, а мой нос — всё ещё замотан футболкой. Мне было всё равно. Я мог, мог это предвидеть, мог предотвратить. Но не сделал ничего, и вот теперь мы, как настоящие преступники, бежали с места её самоказни, оставив её останки на растерзание падальщикам. Мы бросили её там вчера — мы бросили её там сегодня. Она всегда чувствовала себя брошенной, с того самого дня, как Джено покинул этот город. А вчера, когда он её не узнал — пал последний заслон. Мы убили её, мы... — Мы не должны были брать записку с собой. Она предназначалась её детям... Джено, не глядя на меня, вырвал её из моих рук, скомкал и выбросил в окно. В зеркало я видел, как тугой зеленоватый комочек, подхваченный ветром, понёсся над травами. Он истреплется и истлеет быстрее, чем его кто-нибудь найдёт. Его никто никогда не найдёт. Мы украли у Суджин её последнее слово. — Записка указывала на меня. А то, что она совершила — её выбор. Ты не должен винить себя, Ченле. Не должен. — Но если бы мы... Он остановил машину. Даже не стал сруливать к обочине — на пустынной грунтовке это не имело смысла. Я продолжал прокручивать в голове одни и те же мысли — они вертелись каруселью, клонируя друг друга, снова и снова, теряясь, находясь и приумножаясь. Снова горечь под языком. Я еле успел отбросить дурацкую футболку на заднее сидение, открыть дверь и отбежать на десяток шагов — меня вырвало в траву. Весь завтрак оказался у меня под ногами — завтрак из ресторана Суджин. Завтрак, который нам подал её сын. Сын, который ещё не догадывается, что очень скоро ему придётся хоронить свою мать в закрытом гробу. Он никогда не узнает, о чём она думала, накидывая конец верёвки на ветвь старого дерева, а петлю — себе на шею. Мы лишили его покоя. Его и всех, кто её знал. Я ненавидел себя и почти ненавидел Джено. Мой желудок уже давно был пуст, а я всё стоял там, в траве, сгорбившись, и ронял тугие нити слюны на гибкие стебли чертополоха. Я вернулся к машине, только когда убедил себя, что смогу посмотреть Джено в глаза. Я слишком боялся увидеть в них непонимание. — Леле. — Он встретил меня у капота и протянул влажные салфетки и флакон ополаскивателя для рта из дорожной аптечки. Пока я приводил себя в порядок, он сходил за моей футболкой. Я отдал ему салфетки и флакон, а он помог мне одеться. — Леле, ты винишь себя в её смерти, но пойми же — мы в ней не виноваты! Тсссс. Не смей перебивать! Мы ничего не могли сделать для Суджин при жизни. Но мы можем сделать так, чтобы её смерть не была напрасной. — Я слушал, не поднимая глаз. — Мы приехали сюда, чтобы починить мою память и... меня. Мы не знали цену этому решению. А теперь знаем. Леле, мы должны не просто во всём разобраться, но и наказать всех... Виновных. Суджин искала справедливости. Мы найдём её. Для неё. От его слов у меня перехватило дыхание. Мой Джено... — Ты не боишься? — Я спросил, потому что после вины страх был самым насущным моим чувством. — Я боюсь убить тебя во сне. Или свихнуться прежде, чем во всём разберусь. Но больше всего я боюсь узнать правду. Я осознаю, что это знание может стать для меня смертельным, и знаю, что умру наверняка, если оно так меня и не настигнет. А вот вывести на чистую воду шайку дряхлых стариков, когда-то державших в страхе всю округу, я не боюсь. Пусть они боятся. Ченле, дай мне свой телефон. На минутку. Я молча протянул ему мобильник. Он включил запись вчерашней беседы с Суджин, мы слушали её со странным чувством — хотя я помнил, где и при каких обстоятельствах эти слова были произнесены, тогда мне казалось, что Суджин разговаривала с нами из другого мира. Мы уже знали, что она мертва, и теперь её предсмертные речи казались нам исповедью. Это было величественно и горько одновременно. И страшно. Дослушав до момента, когда она упомянула некоего детектива Кима, Джено поставил запись на паузу и одним движением пальца стёр её. Стёр всё, что осталось от Суджин. Стёр её из памяти телефона и из наших жизней. Я заплакал. Он подождал, пока я успокоюсь, и отдал мне мобильник. — Детектив Ким Донмён из Хадона. Хорошенько запомни. На меня не рассчитывай — моей памяти веры нет. Найди его и свяжись с ним. Назначь встречу в таком месте, где нас не смогут выследить. Ты умный, Ченле — ты разберёшься, как поступить. Уже проехав поле и вырулив на оживлённую трассу, на встречной полосе мы заметили патрульную машину с бесшумно работающей мигалкой. Полицейские свернули в поле, на грунтовку, а мы взяли путь к мотелю. От осознания того, что уже через несколько минут птицы перестанут есть Суджин, мне стало немного легче. Наконец-то вороны оставят её в покое.

***

Остаток дня мы провели в мотеле. Джено, измотанный, почти сразу же уснул на диване, а я, чтобы не мешать, ушёл в спальню, не забыв при этом запереть дверь изнутри. Я без проблем нашёл данные детектива Кима — в Кёнсан-Намдо он оказался личностью небезызвестной. Из данных с первой страницы поисковика я выяснил: выйдя на пенсию, он занялся частным сыском, и у него даже был свой сайт. На сайте я обнаружил целую кучу отзывов от довольных клиентов — в основном они восхищались, как умело детектив Ким выводил на чистую воду брачных аферистов, профессиональных золотоискательниц и даже сетевых извращенцев, которые донимали чьих-то детей. На страничке с общей информацией нашлось и его фото: кликнув на увеличение, я глаза-в-глаза столкнулся с седовласым мужичком в старомодных очках. Он внушал доверие. Но я-то знал, что верить никому нельзя, и поэтому вместо того, чтобы воспользоваться телефоном, оставил сообщение в форме обратной связи. К сообщению я прикрепил адрес электронной почты, которую создал только что. Покончив с миссией, я отложил планшет и откинулся на подушки. Уже смеркалось, но свет я не включал. Сумерки прокрадывались в комнату через незанавешенное окно, предметы вокруг теряли свои очертания, и вслед за остротой зрения я терял твёрдость мысли. Сумерки всегда путают. Вещи, что виделись близкими, вдруг стали непомерно далеки, а те, что виделись призрачными миражами, вдруг обнаружились не дальше вытянутой руки. Цвета смешались, из ясной радуги выродившись в бесконечную палитру серого. Воздух стал холоднее и гуще — как кисель, в котором так просто увязнуть и утонуть. Пустой желудок давал о себе знать остаточными спазмами, но есть не хотелось совсем. Хотелось проснуться. Но я не спал. Когда комната стала такой же, как и небо за окном — тёмно-синей, от потерянных блужданий в путаных коридорах разума меня отвлёк включившийся экран брошенного рядом планшета. Я вскочил на кровати, моё сердце бешено забилось. На почтовый ящик с девственно чистым списком входящих сообщений упал первый презент. "Господин Ченле, позвоните мне. Но только если Вы настроены серьёзно". Наплевав на дальнейшую осторожность, я набрал номер. Мы проговорили со стариком несколько минут. Он спросил, действительно ли я услышал о нём от Суджин. А я ответил, что, Суджин больше нет. Он долго молчал и тогда спросил, зачем я полез в дело, которое, судя по моему юному, звонкому и несомненно музыкальному голосу, закончилось прежде, чем я появился на свет. Я ответил, что оно не закончилось. Что дело, о котором он говорит, не позволило Суджин жить дальше, а жизнь ещё одного человека превратило в ад. Тогда он спросил, не имею ли я в виду Ли Джено, пропавшего из этих краёв двадцать семь лет назад? Я ответил утвердительно. Тогда он сказал, что готов встретиться, но в Чансу не поедет. Он не отметил этого вслух, но я и так понял — ему было страшно. Он всё ещё боялся появляться в этом городе — здесь было о чём задуматься... Я успокоил его, отметив, что этого не потребуется. И мы договорились встретиться там, где, по нашему общему предположению, нас не смогли бы выследить. Закончив разговор, я встал с кровати и принялся беспорядочно блуждать по тёмной комнате. Нам нужен был план. В очередной раз напоровшись на угол стола, я наконец догадался включить свет и завесить окна. И вдруг понял, как сильно мне хотелось есть, пить и писать. От вожделенных благ меня отделяла дверь, за которой спал Джено.

***

Я подошёл к двери и прислушался. По ту сторону было тихо. Я долго не мог решиться, но нужды — малая прежде всего — заставили меня в очередной раз рискнуть. Я осторожно повернул ключ и приоткрыл дверь на маленькую щёлочку. Тихо. Я шмыгнул наружу — Джено всё ещё лежал на диване, не шевелясь. Спал. Я на носочках пробежался до туалета. Потом вернулся к кухонному уголку. Наскоро набросал в тарелку чего попало — дурацких закусок, за которые супруг бы меня не похвалил. Потом сделал чай и кое-как уместив всё это на лёгком пластиковом подносе, засеменил в спальню. Открывать дверь пришлось чуть ли не носом, а захлопывать — задницей. И только плюхнувшись на кровать, а поднос разместив у своих ног, я почувствовал себя спокойным. Счастливым. Я съел рулет с яблоками, пока чай остывал — купить на всякий случай дешёвой выпечки вчера было неплохой идеей. Я потянулся за копчёной сосиской, когда вдруг почувствовал неладное. Пар от кружки, что стремился вверх ровным столбиком, заходил ходуном, заметался, словно на него подули... Немо я оглянулся на дверь: она была приоткрыта — я снова забыл запереться. Я разрывался между истеричным желанием броситься к ней и захлопнуть, пока она не открылась полностью, и броситься к окну и сигануть на улицу. Вариант столкнуться лицом к лицу с тем, кем стал Джено во время очередного кошмара, я даже не рассматривал. Пока я метался в своих мыслях, а задницей всё прочнее врастал в матрас, дверь продолжала открываться — по сантиметру, словно издеваясь. Я не мог глаз отвести от ширившейся щели — её вид заставлял меня трепетать. Наконец ручка стукнула о стену, и Джено возник в проёме. В его руке не было ножа... В его глазах не было ярости. Я сразу узнал его — это был тот двойник, который искал спасения. Отчего-то мне стало ещё страшнее. — Кто ты? — Спросил он с порога. — Чей ты сын? Я осторожно встал и ступил ему навстречу. Он взирал на меня с любопытством, граничащим с неверием. Опять. — Здравствуй, Джено. Я — тот, кого ты так ждал. Я нежно взял его за руку и завёл в комнату. Усадил его на кровать рядом с собой. Он не спускал с меня глаз. Благоговение. — Ты — ангел? Столько наивности в его голосе. Теперь, когда я знал значение этих слов и того, что таилось за ними, теперь, когда Джено был мальчиком, которого запирали одного наедине с его демоном, а он боролся с ним, как мог... Он ждал своего ангела... Но так и не дождался. Джено был хорошим. Всегда. Но он не принадлежал себе. Иногда. Теперь я знал. Мой Джено... — Да, я твой ангел. Меня зовут Ченле. Тебя никто больше не обидит. — Правда? — В его мутных глазах тёмной искоркой сверкнуло недоверие. — Правда. Я обещаю. Сколько дней ты не ел? — Не знаю. Может быть, два... Мама оставила меня, а сама уехала на праздник. Она ещё не вернулась. Ночь сменила день уже не единожды. Это же ты? Ты выпустил меня? Я просто толкнул, и дверь открылась. А раньше она никогда не открывалась. Моё горло спёрло негодованием, и я туго сглотнул. — Джено, сколько тебе лет? — Тринадцать... А тебе? Наверное, ты моложе? Ты совсем ещё мальчик. Такой светлый... Мой ангел. — Джено, на самом деле мне двадцать пять, просто я выгляжу очень молодо... для тебя... сейчас. Вот — поешь. Не зная, чего ожидать, я взял в руку шоколадное печенье и поднёс к его губам. Он ел так, будто бы действительно не видел еды два дня. Я скормил ему всю снедь, что была на подносе. А потом дал ему свой чай. — Что это? Совсем не сладкое. — Это зелёный чай — его не пьют сладким. Я знаю — тебе не понравится, но у меня нет ничего другого. — Спасибо. — Он покорно выпил мой чай, но морщился при этом, как послушное дитя, которого заставили пить горькую микстуру. — Откуда ты знал, что мне не понравится? — Я всё о тебе знаю, Джено. Всё. — Конечно, ты же ангел... Он увлёк меня на подушки. Обнял нежно, едва касаясь, и уснул. Я знал, что скоро он проснётся, но пока этого не произошло, я лежал, не шелохнувшись. Он заслужил спасения. Мой Джено заслужил спасения! И я собирался спасти его, чего бы мне это ни стоило. Кто бы ни встал на моём пути, какую бы грязь мне ни пришлось разгребать своими руками. Я не был героем из кино — я был обычным. Обычным ангелом. И пусть этого никто не знал и никто никогда бы не понял... Мой супруг в меня верил — в меня, в своего ангела. И я не мог его предать. — Ченле, малыш, что случилось? Почему я здесь? Почему ты дрожишь? И почему на постели крошки? Я оглянулся на пробудившегося супруга и смахнул крошки с одеяла на пол. Он встретил мой жест недоумённо — невозможно было представить, чтобы я вытворил нечто подобное прежде. Крошки на постели — немыслимо. Грязь, беспорядок, хаос. Он не помнил, как ел, хотя несколько крошек ещё оставались на его подбородке. Не помнил себя тринадцатилетним голодным мальчиком, чья мать оставила его в запертой комнате и уехала на какой-то праздник. Я прижался щекой к его груди. — Отдыхай. Отдыхай, пока можешь, Джено. Отдыхай.