Lost in October

Пепелище дома бывшего председателя, докуда мы так и не доехали вчера, располагалось хоть и в черте города, но в месте настолько отчуждённом, что ныне сложно было представить, будто когда-то оно являлось центром светской жизни Чансу. Пожар положил конец старым порядкам. Город вступил в период упадка, чтобы воскреснуть из него возрождённым, скинув с себя чёрное оперенье мрачных времён. Я сомневался, что пепелище сохранилось — я ожидал увидеть либо вычищенный пустырь, либо район, давным-давно застроенный новыми домами, жильцы которых и не догадывались о событиях, происходивших на этой земле десятилетия назад. Но мы приехали к самой настоящей пустоши. Последние обитаемые постройки остались в километрах за нашими спинами — закончились вместе с дорогой: она буквально привела нас в никуда, оборвавшись так резко, что Джено едва успел притормозить. Асфальтовое полотно перетекало в проклятые земли. Они не назывались так — это я так придумал. На земли эти, видно, не ступала ни человечья нога, ни лапа животного — всё живое словно сторонилось их, оставляя нетронутой пыльную гладь. Мы проехали ещё немного по твёрдой, потрескавшейся почве, местами криво поросшей сорным кустарником, и Джено заглушил мотор. Дальше мы решили идти пешком. Земля под ногами с хрустом откликалась на наши шаги. Я всматривался в бурую твердь в надежде или опасении разглядеть чужие следы, но по-прежнему безуспешно: кроме карликовых кустов, сухих и скрюченных, и болезненно квёлой травы ничто не нарушало унылой целостности её покрова. Мы шли вперёд, к могучей насыпи, из которой торчали редкие хилые деревца. — Её нанесли сюда сразу после пожара. Якобы, чтобы огородить пепелище от ветра и не позволить ему разнести золу с обугленными останками по всей округе. Судя по тому, что она всё ещё здесь — окаменелая и одичалая — убирать её никто и не собирался. — Джено первым ступил на насыпь, что высотою была с два человеческих роста, и я невольно зажмурился — мне казалось, земля поедет под его ботинком, и он упадёт. Но земля не только не поехала, а он не только не упал — напротив: он ступал твёрдо, без видимых усилий взбираясь на крутой склон, и уже через несколько шагов оказался на вершине. Теперь он возвышался надо мной, загораживая собою солнце — его тонкий, волевой силуэт восхитил бы любого. — Прости, надо было сперва подать тебе руку. Постой, я сейчас спущусь. — Не стоит. Я сам. Я не был уверен, что осилю это сомнительное восхождение, но и притворяться немощным мне не хотелось. Кое-как, вгрызаясь рифлёными подошвами кроссовок в тугую корку, а руками цепляясь за хилые ветки, я добрался до вершины, чуть запыхавшийся и изрядно запылившийся. Джено глядел вдаль, я последовал его примеру. Там, за насыпью, оно и пряталось от людей с тех самых пор. Конечно, обгорелых стен не сохранилось. Не было ни чёрных досок, ни углей, ни щепок. Но о пожаре и его масштабах напоминал сохранившийся фундамент — обугленным прямоугольником он проклёвывался сквозь заросли полыни и репья. Колючие кусты подпирали его по углам. По размерам пепелища можно было судить о размерах дома — он был огромен. Не удивительно, что именно его здешние чудоверы выбрали местом для своих бесовских сборищ. — После того, как некоторым гостям удалось выбраться через окна, рухнула крыша. Она погребла под собою остальных, среди которых была и моя мать. Пожар полыхал несколько часов. Дерево горело хорошо, кости и плоть — ещё лучше. В доме было полно масла, используемого для ритуально-эротических утех. Полыхало великолепно. Я видел зарево из своего окна в щель между досками — оно сверкало на всю округу. Несмотря на толстое стекло и деревянные заслоны, мне чудилось, будто я чувствовал запах пожара — запах дыма, горящего масла и подпаленного мяса. И слышал треск, с которым кости лопались от высокой температуры. Я помню эту фантазию — она восхищала меня. Слова супруга звучали бы дико — для любого, кто не знал всего, что крылось за ними. Глядя на чёрную платформу у наших ног, я пытался представить себе пожар, узреть его глазами своего юного будущего мужа. Стало не по себе. — Почему твою мать не достали? Почему не похоронили? — Никого не достали — за те часы, что полыхал огонь, дом выгорел до основания вместе со всем содержимым. Пожарного наряда в городе в те времена не было, да и тушить всё это никому в голову не приходило — объятые мистическим ужасом, горожане стекались к пожарищу, чтобы поглядеть на него со стороны — им верилось, что так они приобщались к великому. Огонь сник к утру, но горячие угли и гуляющий над ними вонючий дым ещё долго не подпускал людей к пепелищу. Когда улеглись последние искры и стих треск, крупные доски, что остались целыми, разобрали, а остальное засыпали песком, землёй и цементной пылью, смешенной с известью. Это место стало братской могилой. Верное решение — какой смысл было перебирать тонны пепла в поисках уцелевших останков, если потом их всё равно пришлось бы жечь? — Джено сделал шаг в сторону спуска. — Я удивлён, почему это место до сих пор не закатали под асфальт. Он резво спустился — наблюдая за крепкой, изящной фигурой, невозможно было предположить, что этому прекрасному черноволосому мужчине уже сорок пять. Я решил остаться наверху, посчитав, что мне с такой же резвостью преодолеть спуск не удастся — я либо выколю глаза о ветви, либо переломаю ноги о торчащие из насыпи камни. Я следил за Джено, как он сквозь разросшийся бурьян подбирался к месту бывшего дома, как обходил его по периметру, пытаясь заглянуть за границы возвышающегося фундамента. Будучи единственной каменной частью постройки, он оказался не тронут огнём — настоящий саркофаг. Я смотрел на Джено, пытаясь прочесть его мысли — о чём он думал, блуждая вдоль огромной могилы, в глубинах которой, среди десятков других, покоились обугленные кости его матери? Мечтал ли он когда-нибудь вернуться сюда? Сожалел ли о том, что случилось? Осознал ли произошедшее в полной мере? У меня никогда не было матери, и я не мог даже представить, что чувствует сын на могиле той, кто его родила. Мать Джено одарила его своей красотой. Она же сделала из него того, кем он был. Он ненавидел её всегда, до сих пор, но лишь в глубине души — она мертвец, её нет, и как разумный человек, он не мог открыто ненавидеть то, чего нет. Затерявшись в мыслях, я почти упустил Джено из виду. Я зарыскал глазами в поисках родной фигуры — жёлтые краски октября стёрли её с моей сетчатки. Как рисунок на песке, он исчез под дуновением ветра — разлетелся песчинками по округе. Я мотнул головой: нет, мой Джено — не иллюзия, не видение. Он мой муж, он не мог просто взять и исчезнуть… Вскоре я всё же разглядел его у задней стенки фундамента — разросшиеся кусты почти полностью скрыли от меня его силуэт. Я расслабленно выдохнул — это место и впрямь обладало какой-то мистической аурой, раз я разволновался, не имея на то причин. Едва я собрался покорить себя за несдержанную суеверность, как испуг — на этот раз неподдельный — прошёлся по моим губам прерывистым вздохом. Рядом с Джено кто-то был. Кто-то столь же высокий и статный… Крался за ним, маневрируя меж кустов. Неужели супруг совсем ничего не слышал? Обернись, Джено, спасайся! Любимый словно услышал мои мысли, но не понял их посыла — обернулся и замер, как вкопанный. На некоторое время два человека застыли друг напротив друга в равной схватке взглядов. Не будучи в силах никак помочь, я мог лишь наблюдать, находясь в нескольких десятках метров от границ фундамента и постепенно узнавая в незнакомце того, с кем нам уже доводилось встречаться. Человек сказал что-то моему мужу и зашагал прочь с резвостью, несвойственной старикам — такое за последние дни я видел не единожды. Живучие старики этого города — словно что-то подпитывало их изнутри, не давая расклеиться, отяжелеть и… умереть. Опасные старики. Чёрный силуэт удрал, скрывшись за насыпью в противоположной стороне от того места, где стоял я. И едва я расслабил окаменевшие от страха за любимого плечи, как почувствовал на левом когтистую хватку. Щёку опалило мазком пера, за ухом щёлкнул клюв. Раздалось оглушительное карканье, и воздух задрожал под взмахами огромных чёрных крыльев. Звуки становились всё дальше — они улетали ввысь вместе с тем, кто уносил на своих когтях несколько ниток из моего свитера. Я закрыл лицо руками и осел на землю. Я тоненько пищал — меня окутало чувством мерзости, грязи, липкого, тягучего ужаса. Я чувствовал себя… опороченным? Поруганным? Нет — проклятым. Когда Джено подоспел, я уже немного пришёл в себя. Насилу поднявшись, я огляделся. Рядом на земле, придавленное несколькими песчинками и трепыхавшееся на ветру, лежало сизое перо. — Малыш, что с тобой? Да перестань трястись, словно мертвеца увидел — это же всего лишь птица. Несчастная глупая птица. Она не поцарапала тебя? Не укусила? Ченле? Приходи в себя — не заставляй меня с тобою нянчиться. Лучше пойдём в машину. Уже в машине Джено отодвинул ворот моего свитера — на коже остались слабые следы когтей: по три на передней стороне плеча и по одному с каждой лапы — на задней. Метка, как клеймо. — Джено, почему мне… так противно? — Это нормально. — Он обнял меня и поцеловал в макушку. — Нас запугивают. Никчёмный старик — что ему ещё остаётся? Страх — единственное оружие, которым он владеет в совершенстве. Всегда владел. Только вот мы с тобой из другого теста. — Что он сказал тебе, Джено? Я видел, что вы говорили. — Сказал, будто всегда знал, что я вернусь, и теперь уж он меня не отпустит. Обычный бред. — Ублюдок. Прости. — Всё же я говорил о его отце. — За что ты извиняешься? Ублюдок и есть. А я — его плоть и кровь. Когда я думаю об этом, мои вены горят. — Не думай об этом, милый. Поехали купим чего-нибудь вкусненького и вернёмся в дом. Пока есть время до встречи с детективом, нужно подумать над планом.

***

Домой мы вернулись с полными пакетами всякой снеди. С недавних пор баловать себя стало для нас почти традицией. Я привык к качественной жизни в достатке, но не привык к расточительности или излишкам. Джено научил меня покупать только ту еду, которая точно будет съедена — дома мы не держали запасов лапши и консервов на случай апокалипсиса. Даже соль или масло я покупал только по мере того, как заканчивались предыдущие упаковки. Моя одежда была красивой, удобной и от известных марок. Мне хватало вещей, хотя я почти не выходил из дома — Джено никогда не отказывал мне в стремлении принарядиться. Он и сам такой: его одежда была дороже моей, но на это имелась причина — он работал с серьёзными людьми и серьёзными деньгами, от его имиджа напрямую зависело доверие партнёров к нему, зависел его успех, его доход, который и обеспечивал нам тот уровень жизни, к которому мы привыкли. Если честно, я понятия не имел, сколько он зарабатывает. Он владел разными счетами в разных банках — как финансист он не клал все яйца в одну корзину, но я ничего не знал о его банковских накоплениях. Он завёл один счёт и для меня — там хранились деньги на насущные нужды, он пополнял его регулярно и не просил отчитываться (это было лишним, ведь то был спонсорский счёт, и Джено как мой спонсор получал отчёты о всех моих тратах). На еду и домашние нужды он всегда оставлял отдельно. Я вёл хозяйство и распоряжался вверенными мне финансами умело. Когда хотелось себя побаловать, я заказывал косметику, парфюм, одежду — мы редко выбирались на шоппинг, и потому я обвыкся затариваться онлайн. Каждый поход на почту за очередной посылкой становился для меня маленьким праздником. Порою я испытывал жгучее желание сделать подарок Джено, но как я мог? Ведь о любой моей покупке он бы сразу узнал, а значит, сюрприза бы не получилось. К тому же, он бы не обрадовался — подарки были в нашей семье под запретом, как и праздники. Людям не нужны поводы, чтобы дарить друг другу счастье. У меня не было дизайнерских драгоценностей, сверхмодных гаджетов или дорогих часов — а я никогда их и не хотел. Джено дал мне куда больше — вместе с уверенностью в несокрушимости нашего безбедного существования он одарил меня смыслом жизни. Но всё же иногда, например в годовщину нашего бракосочетания, я мечтал, чтобы Джено пригласил меня в ресторан и подарил цветы или какую-нибудь бриллиантовую безделушку. Но каждый раз вместо всего этого он дарил мне ещё одну незабываемую ночь, полную удовольствий, и утреннее пробуждение в честных объятьях любимого — как напоминание о том, зачем мы встретились. Мы были вместе не для показухи — он не покупал меня, а я не продавался. Он любил меня и заботился обо мне, а я любил его и заботился в ответ. В этом и состояла незамысловатая суть наших отношений. Мне нравился наш утончённый чувственный полуаскетизм. Но тогда, в кухонном уголке мотельного домика, разбирать целую кучу "мусорной еды" из пакетов, пока Джено, уютно развалившись на диване, шерстил сайт детектива Кима, мне тоже нравилось. Я не сразу заметил, как он задремал, оставив планшет лежать рядом с открытой страничкой отзывов о работе детектива. Я закончил разбирать покупки и приготовился уже по-быстренькому что-нибудь сварганить — например, салат с тунцом, чтобы порадовать Джено, когда он проснётся. Я не планировал давать ему долго спать — едва приготовив еду, я хотел разбудить его, ведь ко встрече со спящим Джено стоило готовиться тщательнее. Когда брошенный на столешнице мобильник загудел виброзвонком, я чуть не уронил нож себе на ногу. Звонила Мира — я не мог поверить. Я так и не добавил её номер в чёрный список. Мне стало стыдно и перед Джено, и перед ней одновременно. А она всё звонила и звонила и не собиралась останавливаться — это я уже знал. Она собиралась трезвонить, пока я не отвечу. Я схватил телефон и вышел на улицу. Я прошёл по дорожке вдоль парковки и остановился в уединённом тенистом местечке — на небольшой игровой площадке за основным зданием мотеля. Сколько дней мы здесь уже жили, а я никогда не видел, чтобы на ней кто-то играл, да я и детей-то здесь не встречал. Я уселся на крохотное сидение детской карусели. Карусель накренилась подо мной, и я почувствовал себя жирным. Она накренилась, но всё же устояла. Я подобрал одну ногу на перекладину, а другой принялся отталкиваться от земли. Карусель двинулась, набирая обороты, и закружилась против часовой стрелки, унося меня в неизвестность, как в воронку — по кругу, по спирали, по бесконечности. А Мира продолжала звонить. Она перестала, когда карусель вновь остановилась, а я вновь приготовился дать ей толчок, опустив носок ботинка на землю. И тут пришло сообщение: "Ченле, пожалуйста, перезвони мне, когда сможешь говорить. Это очень серьёзно. Это касается Джено и его проблемы". Меня будто в грудину подстрелили. На самом деле, под "проблемой" она могла иметь в виду что угодно. Она могла вообще не иметь в виду никакой проблемы — лишь ловила меня на крючок. Ей очень надо было со мной поговорить. Я не знал причину. Я опасливо покосился на наш домик — вдалеке он спрятался, обособившись от остальной территории мотеля. Джено спал там. А нож остался на столе. И кажется, я даже не запер дверь, когда уходил. Беспечный, безрассудный Ченле. Мне следовало бы в тот же миг вскочить с карусели и бежать туда, пока не случилось беды, но Мира позвонила вновь. Её настойчивость пугала, раздражала и интриговала. Поколебавшись ещё с минуту, я дождался, когда она сбросит очередной вызов, и набрал её номер сам. Она ответила сразу же — я даже гудка не успел услышать. Услышав её голос — тихий, взволнованный — я вздрогнул. — Ченле, скажи, ты можешь говорить? Ченле, это слишком важно, не бросай трубку. Вы так резко исчезли, что я сразу догадалась. Это началось — да? Джено начал вспоминать? В этом всё дело? К нему возвращается память? Телефон заскользил из моей ладони — та вдруг стала влажной. Ещё немного, и я потерял бы девайс под металлическим остовом карусели. — Мира, откуда ты… — Ченле, ты один? Или Джено рядом? — Н-нет, я вышел. Я один. Он… отдыхает. — Я будто бы отчитывался перед ней, хотя это её вообще не касалось, но так получилось само собой. — Что ж… Так даже лучше. Ченле… Он уже успел навредить тебе? — Что ты такое говоришь? — Я хотел всё отрицать, но мой голос дрогнул, да и догадался я уже: Мира знала больше, чем я мог себе представить. Притворяться не имело смысла. Оставалось лишь надеяться, что она действительно желала нам помочь, а не… Предугадать последствий разговора с ней я не мог. Но чувствовал — я должен был её выслушать. — Мира. Скажи, если знаешь что-то. — Хорошо. — Она словно сникла, произнесла это слово на выдохе — обречённо, покорно. — Ты и вправду очень хороший муж, раз не предаёшь его даже ради его же блага. Послушай, мальчик. — Меня передёрнуло от этого снисходительно-пошляцкого обращения, и чтобы вновь не разозлиться, я заставил себя поверить, что она обращалась так ко мне лишь потому, что я действительно годился ей в сыновья… А не потому, что считала меня безропотной игрушкой в руках старшего мужчины. — Когда мы познакомились… Джено тогда только приехал в Сеул и жил в общежитии. Как и я. Он ни с кем близко не общался и ничего о себе не рассказывал. Мы вместе посещали курс по мировой экономике… Поначалу он казался замкнутым, слегка ограниченным в воззрениях и даже временами косноязычным. Но он сразу же проявил способности — считанные недели ушли у него, чтобы в умении держать себя в обществе догнать и обогнать всех однокурсников, а ведь среди них было немало богатых отпрысков известных сеульских семей. На него засматривались, он привлекал и ровесников, и учителей. Многие пытались завести с ним дружбу, но удалось это только мне — меня он сразу выделил, что было удивительно. Я не заметила, как мы стали встречаться. Не верилось: среди всех красавиц университета он выбрал меня, шебутную девчонку в невзрачных шмотках не по размеру — я не была ни красавицей, ни богачкой. Мы поженились через пару месяцев после того, как начали встречаться — это было его условием. Он сказал, что не собирает всякую грязь и ищет партнёра на всю жизнь… Это тогда сразило меня. Слишком разителен оказался контраст между его притягательной, манкой внешностью и старомодными принципами. Поначалу я приняла это за признак надёжности. Ещё бы — в те времена нас, девочек, так воспитывали: мол, парням только одно и надо, будто нам не надо было того же, поэтому прежде чем прослыть шлюхой, каждой девушке следовало успеть стать женой. — Она коверкала голос, явно копируя чужие бесящие интонации. — Я была очарована им, нашими отношениями — мы были первыми друг у друга, так я думала… Он очень быстро сократил круг моего общения до нескольких подруг, которые и сами вскоре перестали со мной общаться, находя моего супруга слишком странным, но мне его маниакальная опека тогда казалась искренней заботой. Зачем мне подруги, если есть муж — центр моего мироздания? Думаю, ты понимаешь, о чём я говорю. — Она замолчала — наверное ожидала моего "Да". Так и не дождавшись, она продолжила: — Не важно. Я не об этом хотела тебе поведать. Кое-что изменилось после свадьбы. Мы сняли комнату в цоколе многоэтажки и стали жить вместе. Он дни напролёт занимался учёбой, а я — напротив, забросила её, полностью сконцентрировавшись на интересах мужа. Я не заметила, как это случилось. Просто однажды я получила уведомление об отчислении за прогулы, а показав его Джено, получила его улыбку. "Ну вот — то, что тебе не нужно, само оставило тебя. Теперь ты можешь сосредоточиться на чём-то по-настоящему важном". А до меня вдруг дошло — шаг за шагом от меня ускользала моя жизнь. Моя собственная! Мне было слишком обидно, я была потеряна, не знала, что делать и куда податься… Конечно, я осталась с ним. Но на этом он не остановился. Он заставил меня разорвать отношения с родителями, отказаться от прогулок, посвятить себя дому. Это претило мне, но возразить ему я не могла — не могла, ты же знаешь, каково это… Ченле. — Мира, прошу, давай вернёмся к тому, зачем ты позвонила. — Я боялся прозвучать грубо, но терпение моё уже было на исходе. Мне совершенно не нравились её россказни об их семейной жизни. Она была несправедлива к Джено, а я чувствовал себя предателем, выслушивая всё это. — Прости, Ченле. Просто я никогда ни с кем этим не делилась и подумала, что ты — единственный человек на свете, способный меня понять… Но это неуместно, ты прав. Тогда, ближе к сути. Время шло, Джено начал подрабатывать, а потом и неплохо зарабатывать. Мы перебрались в квартиру поприличнее. Он стал покупать мне хорошую одежду и давать деньги на хозяйство — столько, чтобы мы жили качественно. Иногда я задумывалась: как такой человек, как Джено, вообще мог преуспеть в консалтинге? Он не играл в гольф, не ездил на корпоративные мероприятия. Он не умел фальшиво улыбаться. Он знал цену каждому слову, а потому большей частью был молчалив. Бизнес не терпит тех, кто вне системы. Джено был вне системы, но люди несли ему свои деньги. Ему доверяли. Ты никогда не думал, как это случилось? Да, он стал крепким профессионалом, но таких по стране много, а преуспевают единицы. Единицы добиваются руководящих постов в крупных корпорациях, а потом и открывают своё дело, чтобы преуспеть уже в нём. Большинству, даже людям с таким же дипломом, как у Джено, и куда более яркими коммуникативными навыками, уготовлено место клерка в конторе микрокредитования — и это в лучшем случае, если повезёт не задержаться надолго на учёте в центре занятости. Чтобы так преуспеть, тем более без связей, одного профессионализма мало. Нужно ещё что-то… Капелька волшебства. Обаяние. У него оно природное, магнетическое. Людей он восхищает — ему и делать для этого ничего не надо. Притягательный Джено — ему всё само в руки плывёт. Как и я — приплыла однажды в его сети и попалась, ой как попалась. Он был хорошим, но не всегда. А порой из доброго и заботливого супруга он превращался в настоящего монстра… — Мира, о чём ты говоришь? — Я уже с трудом сдерживал раздражение, грозящее перейти в гнев. Эта женщина оказалась такой болтливой… Словно в кои-то веки дорвалась до благодарных ушей. Моих ушей. — Когда я пытаюсь понять, почему сразу не заметила двойственности его натуры, то не нахожу ответа. Не хочется думать, что я была настолько ослеплена страстью, что не разглядела самого главного… Хотя, может так оно и было. Но скорее всего, Джено просто очень удачно скрывался. Удачно и долго. Иногда, бывало, он запирался в своём кабинете и не выходил долгие часы. Он строго-настрого запретил мне тревожить его в такие моменты — говорил, они нужны ему, чтобы подумать о работе, помедитировать… Я не придавала этому значения, всё же кормильцем в нашем доме был он, наши дела шли в гору, и мне оставалось лишь обеспечивать ему надёжный тыл и не лезть со своим мнением куда не просят. Я помню, когда впервые этот монстр вылез наружу… Это произошло по моей вине. В один из таких дней, когда он сидел у себя, запершись на ключ, к нам нагрянул домоправитель. Он настаивал на том, чтобы проверить наш водопровод — мол, в доме течь по всему стояку, и возможно, протечка скрывается где-то за кладкой под нашей ванной. Я отказалась впускать его в квартиру, когда мужа не было рядом. Но домоправитель не уходил. Потихоньку у нашей двери начала собираться толпа. Соседи сбежались и требовали дать доступ в ванную — мол, по стенам нижних квартир вода течёт, уже все этажи проверили, так и не найдя протечки — осталась только наша. Я несколько часов держала от них оборону. Я перессорилась со всем домом. Меня называли сумасшедшей дурой и грозили судами. Ор стоял на весь подъезд, а дверь в кабинет Джено оставалась закрытой. Когда наконец мне удалось выпроводить соседей, я была на таком взводе, что готова была крушить всё и вся. Мне не верилось, что муж, который всё это время находился через стенку, мог спокойно слушать, как его жену унижают и третируют. Мне не верилось, что из-за своих капризов он буквально оставил меня на растерзание этой своре. Я была в ярости. Я вломилась в его комнату, выбив замок. Я была готова накинуться на него с кулаками… Но нашла его на полу, забившимся в угол, а его глаза… Это были не его глаза. Глазами мужа на меня смотрел монстр. Не поняв, что происходит, я попятилась, но он, как хищник, кинулся на меня, сжал мою шею и потащил в гостиную. Он таскал меня по всей квартире, словно манекена, а я лишь молилась, чтобы он не порвал мне позвонки. Наконец он уволок меня в спальню, где швырнул на кровать и… Она умолкла, и мне показалось, она заплакала. Мне стало не по себе, но не от её рассказа, а от того, что он меня ни капли не удивил… Боже, как такое могло случиться с ней? С ними? С моим Джено? — Мира? Не продолжай, не надо… Скажи, что было потом. — После того, что он со мной сотворил, я хотела его убить. Я собиралась обратиться к врачу и в полицию. И я всё ещё не верила, что это произошло на самом деле. А он… Через некоторое время с него словно спало наваждение. Его взгляд вернулся. Это больше не монстр смотрел на меня глазами Джено… Это был он сам. Он молил о прощении. Не ведая ни стыда, ни неудобства, он просто молил меня не считать его чудовищем. Он так и сказал: "Если и ты будешь считать меня зверем, у меня в жизни не останется ничего светлого". Я… простила его. Но поставила условие: он должен был рассказать мне всё о своём состоянии. — И? — Я нетерпеливо перебил, ведь мы приближались к самому главному. — Мира, что он рассказал? Это может быть важно, прошу… — Он сказал, что с детства его мучили эти приступы. Что иногда он бывает очень несчастен, а иногда — преисполнен ярости. Со временем он научился распознавать в себе приближение этих состояний, и так как контролировать на людях он их не мог, то просто уединялся в такие моменты, скрывая самого себя от всего света. — Мира, а его родители, детство… Он рассказывал что-нибудь о них? — Да. Но не подробно. Он так рьяно оберегал свою память, что не пускал в неё никого — даже меня, по факту своего единственного близкого человека на тот момент. Он лишь сказал, что его отношения с матерью были болезненными — она была деревенской шаманкой и вовлекала его в свои ритуалы, которых он не помнил. Своего отца он толком и не знал. На этом всё. Я посчитала, что его недуг мог иметь прямое отношение к травмирующему опыту детства. Я долго думала, как поступить. И однажды я сказала ему: "Джено, я помогу тебе". А он ответил: "Нет, не поможешь, ведь ты не ангел…". Я так и не поняла, что это значило. Он заканчивал университет, уже имея хорошую работу. Впереди нас ждал отпуск, мы купили билеты в Японию. Тогда я и решилась… — Мира? — Она снова умолкла, а меня снедало любопытство. Не эгоистичное любопытство глупого ребёнка, а страсть к обретению сакрального знания, свойственная обезумевшему от бесплодных поисков пилигриму. — Решилась на что? — Он наотрез отказывался обращаться к специалистам. Он говорил, это может разрушить его карьеру, которая только-только началась. Что ж — это было правдой. Ты сам знаешь, как у нас в стране относятся к тем, кто посещает психотерапевтов. А представь, что творилось двадцать с лишним лет назад? Но Япония… Там его никто не знал, а доктор Кагеяма давал гарантии анонимности. Я узнала о нём из газет, и заинтересовавшись его личностью, нашла нескольких его последователей в Корее. Доктора Джунсуке Кагеяма считали шарлатаном в академических кругах, а в кругах его верных подвижников — чуть ли не волшебником. Доктор… Впрочем, он даже и не был доктором — его лишили лицензии ещё в восьмидесятых за практикование методов, не одобренных научным сообществом. Считалось, что его методики причиняли пациентам серьёзный вред. Говорили, он способен был полностью изменить личность человека под гипнозом — сделать его другим… Поэтому, когда я с ним связалась и пояснила суть проблемы, то не была уверена в своём решении. Но доктор Кагеяма сумел меня убедить. — Мира, так вы с Джено полетели в Японию? Что было дальше? — Мои потные ладошки уже высохли, и телефон прилип к коже, будто бы приклеился. — Да. Мы планировали провести романтические каникулы в Осаке — то есть, Джено планировал, ещё не догадываясь, что я приготовила для него совсем другую программу. Я буквально обманом затащила его в кабинет доктора. Кагеяма скрывал свою деятельность, встречи он назначал только проверенным людям, а его кабинет находился в таком подполье, что было страшно туда идти… Я сильно рисковала. Я боялась, что Джено посчитает меня предательницей. Я рисковала потерять его… На моё счастье доктор свободно говорил на корейском — сказались годы работы на полуострове после гражданской войны. Он доступно объяснил Джено план, по которому собирался действовать. Он сказал, что приступы агрессии и хандры обусловлены целым спектром факторов, с некоторыми из которых Джено родился, другие обрёл в процессе взросления. Навязчивые состояния шли бок о бок с болезненными воспоминаниями из детства и провоцировались ими — доктор сказал, если лишить то, что я назвала "монстром", подпитки в виде памяти о предыдущих приступах и причиняемых в ходе них разрушениях, оно уснёт и долго не будет тревожить. Но доктор честно предупредил: Джено останется собой навсегда. Ненормальные стороны его личности никуда не денутся, их просто спрячут в тёмном месте и закроют на множество засовов — так, чтобы Джено не вспоминал об их существовании как можно дольше. Но рано или поздно блокировка ослабнет — это может случиться как через пять лет, так и через двадцать пять. Стереть воспоминания невозможно. Однако можно запереть их так глубоко в подсознание, что им понадобятся годы, чтобы прогрызть себе обратный путь к сознанию. Доктор убедил моего мужа попробовать… А заручившись его согласием, попросил меня покинуть кабинет. — То есть… Мира, ты не знаешь, что конкретно доктор делал с Джено? — Не знаю. Сеансов было несколько, но Джено не запомнил ни одного из них, он даже самого факта визита к доктору не запомнил. Впрочем, Кагеяма предупредил, что так будет — для того, чтобы Джено считал себя нормальным, он не должен был знать, что к его нормальности приложил руку терапевт. Но точно могу сказать, что после этого отпуска Джено стал… Самим собой. Я больше не видела того монстра, что подсматривал за мной его глазами. Джено больше никогда меня не обижал. Темы его прошлого мы не касались — я избегала её всеми путями намеренно, а вот он, похоже, вообще об этом не думал. Однажды он сказал, что у него не было жизни до знакомства со мной — в шутку, но произнёс он это так уверенно, будто не шутил. Методика доктора сработала. Я была счастлива… И когда мы расстались — мы просто переросли наш союз, Ченле, думаю, ты знаешь — он оставался хорошим. И десять лет назад, когда встретил тебя, всё ещё был таким… А недавно вы исчезли. Ченле, я знаю Джено очень хорошо. Его и на прогулку-то не выгонишь даже в самый погожий день. Уехать вот так, никого не предупредив, бросив все дела и работу — это так не в его стиле. Это слишком не в его стиле! — Мира, мы сейчас в Чансу. Она сглотнула. — Я подозревала что-то подобное. Память рвётся наружу… Ченле, Вам нужен специалист. — Мира, можешь дать мне номер того японца? — Ах, малыш, он умер много лет назад. А я узнала об этом совсем недавно, когда сама попыталась выйти с ним на связь. Мы безоружны, Ченле… — Мы работаем с другим специалистом. Если я перескажу ему всё, что ты поведала мне — возможно, это поможет. Но ты же понимаешь — я и Джено буду обязан об этом рассказать. — Да, я понимаю… Мне страшно за тебя, Ченле. Но так надо. Он должен знать. И если ты до сих пор с ним — твоя любовь сильнее моей. Ты сильнее меня. Я буду молиться за вас, малыш. За ваш союз, за твою смелость… — Мира, спасибо тебе… Я дам знать, когда мы вернёмся. Фраза "Когда мы вернёмся" была обоюдоприемлемым обманом. Мы попрощались на грустной ноте. Я всё ещё не мог поверить, что Джено, которого я знал всегда, отчасти был сделан Мирой. Я злился на неё и был ей благодарен. Но потом я представил, как сложилась бы его судьба, если бы Мира и тот японец не вмешались… Если бы в своё время они не загнали его демона под шхонку, должно быть, он убил бы Джено куда раньше, чем мы познакомились. Демон победил бы, ведь ангел, предначертанный судьбой ему в противники, тогда ещё был маленьким потерянным приютским дитём. Он победил бы, не приняв боя. Мира, как и Суджин до неё, не позволили демону одолеть волю Джено — они отсрочили его триумф, как смогли, словно чувствуя, что финальная битва за Джено должна состояться позже, и вершить борьбу предстояло уже не им. Они сохранили Джено для меня. А я собирался сохранить его для него самого. Я брёл к домику, понурив голову, как приговорённый каторжанин. Зайдя внутрь, я застал мужа орудующим ножом. Салатница полнилась свежими нарезками, а на плите шкворчала яичная лапша. — Надеюсь, у тебя была уважительная причина оставить меня в пустом доме и с пустым желудком. — Джено говорил, не поднимая глаз. Застыв в дверях, я стянул кроссовки, но не спешил проходить внутрь. Он был сам собой — тем Джено, которого я знал. Пусть он сердился, пусть ругался — это был он, родной, и я не собирался делить его ни с какими демонами. — Мне не нравится, когда мои слова игнорируют. Отвечай, Ченле — где ты был и какого хрена? — Мира снова звонила. — Я подошёл, взял его за руку и приложил её к своим губам. Его пальцы пахли луком. Так необычно… — Мы поговорили. — Что… Что ты сказал? Разве я не ясно выразился, когда попросил тебя занести её в чёрный список? Или мне теперь самому иметь дело с настройками твоего телефона? Как так вышло, что ты общался с моей бывшей за моей спиной? Что ей нужно? Зачем она… — Он захлёбывался негодованием, но пальцы от моих губ не отнимал. — Джено, милый, позволь я помогу тебе закончить с салатом и лапшой. Мы покушаем, и я расскажу тебе всё. Непременно расскажу.