Lost in October

Мы выехали ни свет ни заря — не было и семи, когда мы покинули территорию мотеля. Наш мерседес остался на парковке, а мы, как нам хотелось надеяться, остались незамеченными. Я ещё с вечера сбегал в офис старушки с ресепшена — её имени я так и не узнал, а спрашивать уже было как-то неприлично, поэтому для меня она осталась безымянной услужливой аджумой. Нам нужен был автомобиль напрокат. Она сказала, что не занимается такими услугами, но завидев несколько стодолларовых купюр, зажатых в моей ладони, попросила подождать. Сделала пару звонков, участливо поинтересовалась, не имеем ли мы ничего против хонды аккорд, и, получив моё согласие (Джено велел соглашаться на любое авто, если оно невзрачное), договорилась по телефону. Наутро обещанная хонда уже ждала нас на парковке. Мы знали, что за нами велась слежка, но были уверены, что к нашему домику преследователи больше не сунутся. Наверняка, будут высматривать нас где-нибудь на выезде с территории мотеля, ведь проморгать гелендваген со столичными номерами невозможно. Впервые Джено вёл не свою машину. Хонда подходила под наши неоглашённые требования идеально: модель две тысячи двенадцатого, базовая комплектация, цвет серый металлик — невзрачней не придумаешь. На трассе мы вписывались в общий поток автомобилей, как родные. Джено мужественно старался не обращать внимания на не самые чистые коврики, затёртый руль и нерабочую магнитолу — в конце концов, мы не музыку слушать собирались. В конце концов, музыку мы и в своей машине никогда не слушали. Мы ехали к дому Ли Донгю. Мы собирались ответить на его слежку взаимностью. Джено не сказал откуда, но дорогу он знал. Он никогда не бывал в доме своего так называемого отца, но, похоже, адрес этот для тех, кто застал времена могущества самозванного Демона, не был секретом. Сам дом являл собой одноэтажную, но длинную постройку — она загибалась под прямым углом дважды, зажимая жёлтыми стенами маленький внутренний двор. Центральная дверь была частично сокрыта за жидкими насаждениями пихты. По периметру прилегающая территория была обнесена двухметровой кованой оградой с большими воротами, выходящими на пустую дорогу. За воротами стоял автомобиль — старенький красный форд модели семидесятых годов. Сейчас такие можно увидеть только в западных фильмах той эпохи. В Азии в семидесятые форд не был популярной машиной, и это в больших городах. Что уж говорить о захолустье вроде Чансу? Я догадался: где бы старик ни раздобыл эту тачку, сорок лет назад она играла на руку его имиджу так же, как и ручной ворон. Чёртов пижон. Только вот на дворе третья декада третьего тысячелетия, и теперь его вычурная колымага вызывала скорее недоумение и жалость, нежели страх и восхищение, которыми он питался. Дом стоял обособленно, не гранича с другими жилыми постройками. Вдоль обеих сторон дороги беспорядочно росли деревья — их никто не подрезал и не обрабатывал от вредителей, они давно одичали, став неотъемлемой частью местного пейзажа. Метрах в пятистах от ограды располагалась автомастерская, а за ней — полупустырь, заваленный всяким хламом — негодными покрышками, фрагментами кузовов, покорёженными дверцами. В мастерскую машины приезжали и уезжали — место здесь было оживлённое, однако сразу за ней дорога резко пустела — видно, до жёлтого дома, что замыкал собой узкую улочку, кроме его хозяина мало кто добирался. Затесавшись между ближайшими к пустырю деревьями, Джено остановил хонду. Отсюда жилище Демона неплохо просматривалось. Судя по припаркованной за воротами машине, хозяин был дома. Наш план был прост до безобразия: пробраться внутрь в его отсутствие и выкрасть те самые кассеты с записями ритуалов. В стремлении узнать правду мы намеревались пойти до конца. До восьми время пролетело незаметно — слежка была мне в новинку, я с замиранием сердца таращился вдаль, на тяжёлые ворота и проблески жёлтого кирпича за ними. Дом меня поразил. Он не был запущенным, стены казались выкрашенными совсем недавно, ограда выглядела крепкой и надёжной. Даже не верилось, что дряхлый старик был в силах так хорошо содержать свои угодья. Хотя, не такой уж он и дряхлый, если разобраться — я видел его в деле, и прыти ему было не занимать. По моим подсчётам, ему было уже за семьдесят, но стоило посмотреть на Джено, на чёрные виски, не тронутые проседью, тонкие кисти, гладкие скулы, и всё становилось на свои места. Наследственность. Джено красотой был обязан своей матери, а вот крепостью и моложавостью — отцу. Должно быть, он и сам об этом догадывался. Должно быть, ему было очень неприятно это осознавать. Ближе к девяти я уже изнемогал от скуки. Я больше не виделся себе героем остросюжетного триллера на секретном задании — оказывается, не так уж это и волнительно, сидеть часами в засаде. Задница уже почти вросла в жёсткое неудобное сидение, и я хотел было выйти, размять ноги, но Джено резко меня одёрнул: — Если невмоготу пару часов усидеть на месте, перебирайся на заднее сидение. Но из машины не выходи. Вокруг снуёт всякий сброд — не лучшее место, чтобы сверкать мордашкой и крутить попкой. Ответить мне было нечего, и я в раскорячку перебрался назад. Ночь прошла относительно спокойно — я запер Джено в спальне, он вставал ближе к утру, бродил по комнате, но не шумел, а потом опять лёг. Мы наконец-то почти нормально выспались. Поэтому сейчас мне даже не дремалось. Развалившись на заднем сидении, я таращился сквозь переднее стекло, надеясь, что старик вот-вот покажется. Ожидание — самое мучительное чувство. Он показался лишь ближе к полудню, когда Джено уже почти засыпал, и чтобы отвлечься, то и дело снимал очки, протирал стёкла и возвращал их на нос, а я, поиграв немного в телефоне и порядком проголодавшись, уже с ума сходил от скуки. Сперва открылась дверь дома: старик вышел из неё, одетый в длинный чёрный плащ — я бы назвал его облик карикатурным. Птица была при нём — покорно сидела на плече и даже не думала улетать. Он запер дверь и направился к воротам. Открыв их, он сперва выгнал авто на дорогу, затем вернулся, чтобы и ворота запереть на замок. Мы наблюдали за ним, обратившись во внимание, и опомнились, лишь когда он снова сел в машину. Он куда-то собрался — нам следовало немедленно мобилизоваться. — Выметайся, Ченле, и не отсвечивай. Держи телефон наготове. — Я послушно выпрыгнул из машины. — Малыш, умоляю, будь осторожнее. — Ты тоже, милый. На связи. Обернувшись кругом и убедившись, что сновавшим неподалёку посетителям автомастерской не было до меня никакого дела, я добежал до ближайшего к дороге дерева и притаился. Я видел, как красный форд двинулся в сторону городского центра, а задрипанная хонда направилась за ним следом. Дождавшись, пока за машиной уляжется последнее облачко пыли, я перебежал дорогу и, крадясь кустами, как воришка (которым я и был), добрался до ограды. Найдя наиболее сокрытый от случайных взглядов с улицы участок, я подпрыгнул и зацепился за верхнюю перекладину. Она была крепка и выдержала меня, не пошатнувшись. Я попытался подтянуться на руках — сил едва хватило, чтобы поравнять с перекладиной подбородок. Потом мои руки задрожали, и тело повисло вдоль прутьев безвольной колбасой — я чудом удержался на пальцах и не свалился на земь. От осознания своей слабости стало очень обидно. По сути я был немощен, и любой бы одолел меня в схватке. На секундочку я даже увидел себя глазами Джено: я, такой маленький и тщедушный, виделся ему лёгкой добычей для любого злодея и беззащитной жертвой любого обстоятельства. Неудивительно, что он так меня опекал. Я никогда не задумывался над этим, но теперь стал лучше его понимать. Он, сильный и властный, берёг меня, свою хрупкую драгоценность, от мира, который так легко мог меня сломать. На его месте я делал бы то же самое. Тогда я упёрся подошвами в прутья и с помощью ног наконец подтянул своё тело наверх. Спрыгнув по ту сторону, я ещё раз осмотрелся — вокруг не было никого, и тишина стояла самая настоящая — мёртвая, полуденная. Я направился к дому. Оглядев каждую кочку у порога, я не нашёл никакого тайника — видимо, единственный ключ от дома старик Ли носил с собой. Ставня окна справа от двери была чуть приподнята, и вдоль подоконника зияла небольшая, пальца в два толщиной, щель. Я поддел её фалангами и дёрнул наверх. На коже осталась белая пыль дерева и краски. Рама со стонами и скрипами поддалась. На подоконнике стояли горшки с какими-то травами — сразу вспомнив о наркотическом дурмане, я даже не удивился. Отодвинув их и расчистив себе место, я шмыгнул в окно и оказался внутри. В нос ударил странный запах. Это не был откровенный смрад, как в хибаре Чже, скорее здесь пахло зеленью и почвой. С кухни, где я и очутился, я двинулся дальше. Дом был длинным и извилистым, комнаты перетекали одна в другую, я насчитал не меньше шести, и трудно было понять, какую функцию выполняла каждая из них. Они все имели кое-какую мебель, шкафы, забитые барахлом, и растения. Растения были везде — кадки, горшки, торфяные формы для рассады, маленькие самодельные теплицы и целые корыта с землёй, из которой росли кусты и стебли неизвестных мне пород. Я нагнулся к одному из них — запах был таким резким, что у меня закружилась голова. Но я не мог сказать, что он был неприятным. Растения были хорошо политы, кое-где вдоль рядов стояли портативные ультрафиолетовые светильники. Казалось бы — у дома довольно обширная территория, которую вполне можно заставить парниками, но что-то мне подсказывало, что у старика были причины не светить своим садоводческим хобби на всю округу. Отвратительно. Я гулял меж комнатных зарослей, словно школьник в ботаническом саду. Из прострации меня вытащил вибросигнал мобильника. Джено написал, что старик на почте, которая минутах в десяти от дома, и неизвестно, когда он выйдет и куда направится потом. Я прикинул шансы: при самом пессимистичном прогнозе, при котором он вышел бы с почты и тот час же поехал домой, на завершение миссии у меня оставалось менее десяти минут. Отринув все сторонние раздумья, я тут же бросился на поиски того, за чем пришёл. Шкафов, комодов, выдвижных ящиков в доме было видимо-невидимо — если все полы занимали импровизированные грядки, то все стены являли собой импровизированную камеру хранения. Бессчётные ряды книг представлялись целыми залежами сомнительных знаний. Подшивки старых газет и стопки журналов заполняли собою полки за стеклянными заслонами. Этот мужик был тот ещё коллекционер! Я даже нашёл несколько шкафов с экстравагантной одеждой — за такую находку можно было бы выручить неплохие деньги: Ли Донгю до сих пор любил хорошо принарядиться и за тряпьём своим исправно ухаживал. Одна из комнат по обстановке напоминала гостиную — большое окно с широким подоконником смотрело прямо на ворота, у стены стояло мягкое кресло с оставленным на нём пледом, под потолком висела громоздкая люстра. На тумбочке я обнаружил телевизор с подключенным магнитофоном. Наконец я мог сказать, что напал на след. Я зарыскал вокруг — наверняка Ли не стал бы хранить своё ужасное видео вдали от места, обустроенного для его просмотра. Телефон в кармане снова напомнил о себе. Джено писал, что старик только что покинул почту и теперь едет домой. От почты к дому вела единственная дорога, к тому же беспросветно прямая, так что шансов, что он отправится куда-то ещё, практически не осталось. Острая нервозность завладела мной — всплеск адреналина не пошёл на пользу расторопности. Мозг словно пробило током — вместо того, чтобы соображать оперативно и логично, он принялся перескакивать с мысли на мысль, подавая телу такие же сумбурные сигналы. Я заметался, не зная, куда кидаться. Понадобилось некоторое время, чтобы выровнять дыхание и прийти в себя. Едва успокоившись, я вернулся к своему несанкционированному обыску. Успех ожидал меня за креслом. Кто бы мог подумать, что старик спрятал коробки с кассетами в углу, накрыв их сверху покрывалом, а рядом поставил кресло, которое, судя по следам на полу, обычно он выдвигал в центр комнаты? Словно хозяин ждал, что рано или поздно за кассетами придут. Коробок было две, и одна из них оказалась мне хорошо знакомой — это были плёнки из дома Джено, которые нам частично удалось просмотреть до того, как их выкрали. Убедившись в этом, я метнулся ко второй коробке, и тут же получил ещё одно сообщение от мужа. Он ждал меня на новом месте — у офиса компании мобильной связи, что за поворотом, венчавшим улицу, где стоял жёлтый дом. Я понял: ему пришлось проехать дальше, чтобы не засветиться перед стариком. А это значило... В замке входной двери послышался поворот ключа. Дверь распахнулась, и по ногам пронеслась волна сквозняка. Я услышал шаги и одновременно с ними — хлопот крыльев. Меня накрыло такой паникой, что я чуть не рухнул. Схватив первую попавшуюся кассету из второй коробки, я пропихнул её в ворот заправленной в джинсы футболки, накинул покрывало обратно на коробки, придвинул кресло на место и понял, что бежать мне было некуда. Тем временем шаги стремительно приближались. Совсем не соображая ничего от страха, я кинулся к ближайшему шкафу, бездумно растворил дверцы — на моё счастье, они не скрипнули, а ведь могли... Я проскользнул внутрь, прикрыл дверцы и, как это обычно показывают в кино, когда герой вынужден прятаться от опасности в ненадёжном месте, зажал рот ладонями, боясь выдать себя хоть вздохом, хоть всхлипом. Судя по шагам, дед прошёл мимо комнаты, однако это не утешало. Мне бы выбраться через входную дверь — повторного поворота ключа в замке не последовало, а значит, она осталась незапертой, но я боялся и носу высунуть из укрытия. Не зря: переждав некоторое время, я снова услышал шаги. На этот раз дед свернул именно в гостиную. Я мог видеть его в щель между дверцами. Он скинул плащ и остался в чёрных брюках и такой же чёрной водолазке. Птица вальяжно взгромоздилась на спинку кресла и принялась чистить перья мощным крючковатым клювом, который издали казался стальным. Цепочки на вороне не было. Дед внимательно огляделся, замерев вполоборота к шкафу — я видел его профиль, и оставалось лишь ужасаться, как поразительно горделиво он держался... Смоль его волос пугающе резонировала с оперением его птицы — с той лишь разницей, что окрас пернатого уходил в синеву, а волосы старика слегка прорежало серебром. На свой возраст он никак не тянул — выглядел лет на двадцать моложе. Как такое возможно? Вдруг он принюхался — повёл носом, как ищейка, и фыркнул. Перед глазами всё поплыло. Я специально не пользовался парфюмом сегодня — предчувствовал, что лезть в чужой дом, оставляя за собой шлейф пришельца — безрассудство чистой воды. Но он, похоже, всё равно знал, что я здесь. Или что я был здесь. Или что кто-то был здесь. Старик уловил дух чужака. Шкаф, в котором я очутился по воле случая, оказался очередным хранилищем одежды. Пахло удушливой платяной консервацией: нафталиновые шарики — идеальный способ отсрочить тление. Одежда на вешалках, туго нанизанных на перекладину, обнимала, как хищные лапы бесплотных чудищ. Рукава и штанины касались меня, я чувствовал их кожей, но что куда хуже — я чувствал их носом. Оставалось только чихнуть, выдав себя с потрохами — это стало бы самым бесславным концом моей истории. Я сильнее зажал нос пальцами, как вдруг в кармане снова завибрировало. Джено спрашивал, где я. Спрятав светящийся экран в шмотках, я набрал ему в ответ правду. Я застрял в логове врага. В это время дед направился к тому самому углу, где только что похозяйничал я. Он отодвинул кресло и поднял покрывало. Я сомневался, что он мог на глаз обнаружить пропажу одной кассеты из сотни, но как знать... Он долго пялился в коробки. Затем накинул покрывало на них — небрежно, даже не стараясь сделать это поаккуратнее, и спешно вышел из комнаты. Я перевёл дух, хотя расслабляться было ещё рано. Я таращился в экран смартфона, как зачарованный. Наблюдал, как минуты сменяли друг друга. Страшно было даже представить, каково сейчас приходилось супругу, и на какие безрассудства он мог пойти, чтобы вытащить меня... Я должен был бежать оттуда раньше, чем он успел бы натворить глупостей. Я написал: "Скоро буду, жди". Я соврал. Дал ему успокоительную таблетку, а себе — пинок под задницу. Мне стоило выбираться — любой ценой. Внимательно вслушиваясь в каждый шорох, я уловил стук посуды из кухни. Я открыл дверцы и ступил на пол. Прокрался к коридору и выглянул — по обеим сторонам было пусто. Из кухни доносился запах чего-то маслянисто-жареного. Дед был там и готовил еду. Дверь тоже была там. И окно, в которое я залез, было там — оставленное открытым окно и сдвинутые в сторону с подоконника горшки. Старик знал наверняка, что в его доме побывали гости. Знал ли, что гости всё ещё оставались внутри? Я заметался по казавшемуся бесконечным коридору, не зная, куда деваться, совался в каждый проём, пока не очутился в тёмной пристройке, соединяющей здание и внутренний двор. Пристройка заканчивалась дверью, из-под двери пробивался дневной свет — я не раздумывая потянулся к ручке... Едва я готов был опустить её, открыв себе путь к свободе, как меня настигла тьма. С диким карканьем птица напала на меня, вцепившись когтями в голову, она горланила, что было мочи, и я мог поклясться, что даже разобрал некоторые слова. Чёртова птица поймала меня, словно кролика, и теперь дожидалась хозяина, чтобы сдать добычу ему на потрошение. Онемев от ужаса, я замахал руками, хаотично и невпопад, я бил ладонями по распростёртым над моей головой крыльям. Наконец мне удалось попасть птице по шее, и, гаркнув на прощанье, она взмыла под высокий потолок пристройки, унося в когтях несколько выдранных из моего хвоста волосков. Я дёрнул за ручку, навалился на дверь плечом и выкувырнулся на задний двор. Дневной свет сразил меня, вырвав из плена тьмы спасительным сиянием. Я зажмурился и упал, запутавшись в собственных ногах. Птица вылетела следом. Я подорвался с места и побежал к ограде, не разбирая пути — птица преследовала меня, норовя снова схватить за волосы и клюнуть в голову. Она пикировала, я отбивался. Добежав до ограды, я подпрыгнул и повис на перекладине — футболка выбилась из-за пояса, и кассета упала под ноги. Пришлось вернуться: подняв кассету, я швырнул её между прутьев, чтобы она не мешала мне лезть. Пока я карабкался по ограде, ворон успел цапнуть меня за пальцы. Он отстал, лишь когда я очутился по ту сторону. Он не полетел дальше — оседлав ограду, он провожал меня взглядом своих цепких глаз, насмешливо каркая. Он смеялся мне вслед, а я, подобрав кассету, бежал прочь, не смея обернуться. Я бежал посадками, скрываясь от случайных взглядов за могучими стволами. Я следовал по наитию до поворота. Я нашёл машину Джено не сразу — заплутав, мне пришлось сделать огромный крюк, прежде чем выйти к отделению компании мобильной связи. Завидев искомую хонду, я чуть не рассмеялся от облегчения. Заскочив на переднее сидение, я вжался в него, задыхаясь. Мне чудилось, что ворон был там, за стеклом, бил по окнам своими крыльями, и под этими ударами стекло расходилось хрупкой паутинкой трещин. Джено хватило одного взгляда — я выглядел слишком красноречиво. Ни о чём не спрашивая, он выжал сцепление, и мы поехали. Он остановился, лишь когда табличка с названием города осталась позади. Съехал на обочину пустынной дороги, по обе стороны которой раскинулось бескрайнее поле, и только тогда обернулся ко мне. — Ченле, ты... — Джено, прости, я спалился. — Он видел тебя? — Не уверен. Но он знает, что я был там. Чёртова птица! — Я провёл пальцами по волосам и к своему ужасу выудил из них маленькое чёрное пёрышко. — И я смог вынести только одну кассету. Теперь, когда миссия, ставшая для меня почти провальной, была позади, я мог вернуться назад в своих мыслях и представить, как сделал бы всё иначе. Как прикрыл бы за собой окно и навёл порядок на подоконнике. Как вместо того, чтобы шататься по дому, разглядывая кадки с цветами и всякий хлам, сразу бы приступил к поиску кассет. Как вынес бы весь ящик, будь у меня фора в пять минут — а она была, но я не сумел ею воспользоваться. Я чуть было не попался. Ворон чуть было не сожрал меня. А единственная кассета — убогий улов неумелого лазутчика. Никчёмный маленький Ченле. — Леле, ты цел, и это главное. — Джено оглаживал меня, собирая с растрёпанных волос затесавшийся в них мелкий мусор. Он водил ладонями по моим плечам, по напряжённой спине, и я потихоньку успокаивался. — Смелый малыш Леле. Он не сердился на меня, хотя имел на это полное право. Я сам на себя сердился, даже злился, но Джено... — Прошу, милый. — Мне было страшно, и я нуждался в успокоении. Я ткнулся носом в его шею, выпрашивая немного ласки. — Я не хочу трахаться в этой грязной тачке, Леле. Мы вышли из машины и побрели вглубь поля. Впервые в жизни я занимался любовью на природе. В нашей жизни было так мало природы, что иногда мне казалось, будто вся эта дикая жизнь — она вообще не про наш мир. Она существовала на кадрах кинокартин и страницах книг. Её не существовало для меня. Я не бегал по посадкам, не сигал через заборы, не боролся с птицами и уж точно не занимался любовью под открытым небом, когда от всего мира нас отгораживала высокая трава, а вместо перины под нами была джинсовая куртка. Я бы хотел лежать на спине, чтобы видеть лицо любимого на фоне осеннего неба, но это оказалось так нестерпимо холодно и жёстко, что я выбрал чувствовать его крепкие ладони на своих ягодицах. Так я не видел ни супруга, ни даже неба. Он трахал меня туго, толком не разработав. С каждым толчком я носом проезжался по траве. Она щекотала меня, я чувствовал себя диким. Почти животным. Меня трахают, а я тычусь носом в траву. Держу пари, сам Джено ещё совсем недавно и представить не мог, что мы будем заниматься любовью так... Необузданно. Мне было больно, но в то же время я чувствовал, как страх и тревоги отпускали меня, уступая место чему-то более понятному. Без лишних слов, в моём порыве заняться любовью не было сжигающей страсти. Я жаждал терапии и получил её сполна. Джено кончил нескоро, а я уже горел изнутри, для моей задницы это было слишком. Он излился мне на поясницу, в то время как мой член даже не был полностью эрегированным. Джено выглядел разочарованным: — Зачем напрашивался на секс, если сам не хотел этого? — Он заправился, а я свернулся калачиком на земле, не спеша приводить себя в порядок. Я не ответил: мне нужен был этот акт, но Джено бы меня не понял. Наверное, ему вообще не дано понять, каково это — быть снизу. В сексе, в семье, по жизни. Каково это — наслаждаться заботой, опекой, лаской. Иногда — через боль и обиду. Принимать другого человека в себя, растворяясь в нём. Он лёг рядом и обнял меня сзади. Его поцелуи были неспешные, несмелые — каждым прикосновением он словно спрашивал у меня разрешения пойти дальше. Он не понимал моих чувств, но интуитивно знал, чего я от него жду. Он догадывался, что сделал мне больно — по моему же настоянию, и не понимал, почему я пошёл на это. А я просто упивался его близостью, запахом жухлой травы, холодным западным ветром, тусклым осенним солнцем, колючей землёй и мнимым чувством безопасности в шаге от бездны. Это путешествие стало для нас самым настоящим вторым медовым месяцем — оно соединило нас заново, венчало заново, оно открыло нас друг другу заново. Как бы ни сложилась дальше наша жизнь — как прежде ничего уже не будет.

***

В мотеле мы сразу же искупались, а позже принялись за еду. Мы как могли оттягивали момент истины. Но вечером нам предстоял видеосозвон с доктором Чоном, и потому тянуть дальше мы не имели права. Тогда Джено сходил к мерседесу и притащил из него телевизор и видик. Телек из мотельного домика для этой функции не подходил — будучи образцом техники нового поколения, он даже не имел подходящего разъёма для соединения с видеомагнитофоном. Джено сделал всё сам, и когда всё было готово, мы уселись на многострадальный диван. Джено кивнул, я зарядил кассету и нажал на плей. Было страшно, как в аду. Мы замерли в ожидании первых кадров. А когда картинка на экране перестала быть белым шумом, мы перестали дышать. Место действия — холл дома Джено. В кадре — сборище. Судя по дате в углу экрана, Джено находится почти в том же возрасте, в котором был я, когда его встретил. Сборище образовало широкий круг, в центре которого — двое: сам Джено, одетый в белую рубашку и усаженный на стул, и его мать в белом традиционном платье, с венчиком бубенцов в правой руке и гнутым кинжалом — в левой. Вне круга, почти в самом углу холла, я заметил двоих с барабанами — камера редко выхватывала их из общего кадра. На подносе у их ног красовалась свиная голова. Я пытался уловить каждую малюсенькую деталь данного действа, но глазам словно что-то мешало. И я только сейчас понял — что: видео было квадратным. Экран, на котором мы его смотрели, тоже был квадратным. В ту пору данный формат был самым ходовым, и широкоформатного видео на кассеты просто не записывали. Мы так привыкли видеть картинку панорамно, что загнав своё зрение, а следом и сознание в квадратные рамки восьмидесятых, я невольно вертел головой — мне казалось, за этими рамками пряталось продолжение картинки, и от меня что-то утаивают. Тем временем треск, издаваемый динамиками телевизора, всё нарастал. За давностью лет плёнка износилась, звук и изображение испещрились царапинами помех, и наложенные на грохот барабанов и дикие вопли шаманки в круге, они являли собой звуковое орудие пыток. Я приложил ладони к ушам, а потом опомнился, протянул руку и просто убавил звук на телеке. А Джено... Он приложил ладони к глазам. Мы толком ещё ничего и не увидели, а ему уже было больно. А шаманка входила в раж. Выписывая на деревянном полу немыслимые круги, мелко семеня своими обутыми в белые тряпичные туфли без каблука ногами, она размахивала бубенцами и вовсю горланила какую-то дикую песню. Мне было крайне неуютно наблюдать за ней. Я вспомнил, что на видео, которые мы смотрели раньше, а также на многих фотографиях Ли Сомин представала современной своей эпохе женщиной, одетой на западный манер и даже во вполне изысканном вкусе. Поэтому видеть её в традиционном шаманском облачении было непривычно. Такой разительный контраст... Сумасшествие. Я переключил внимание на юного Джено. Пока его безумная мать выписывала свои пируэты, он сидел, вжавшись в стул и вцепившись в подлокотники, словно боясь упасть. Я пригляделся, но пут не заметил — он не был связан. Его глаза были открыты. Его тело было напряжено и неподвижно. Его лицо было абсолютно нечитаемо — на нём не было ни страха, ни отчаяния. Его глаза не выражали ничего. Он лишь таращился на пляски шаманки, а его ладони всё плотнее обхватывали подлокотники — должно быть, от происходящего вокруг вкупе с пойлом, которым его накачали накануне, у него кружилась голова. Понимал ли он, что с ним происходит? Узнавал ли он этих людей? Свою мать? Догадывался ли о причинах, по которым они заставляли его, полураздетого, принимать участие в этом шабаше на правах то ли специально приглашённого гостя, то ли молчаливого председателя, то ли жертвенного агнца? Как бы мне хотелось оказаться там и задать ему эти вопросы. Но я не мог — никто не мог. Даже доктор Чон. Наркотическое снадобье напрочь лишило Джено любых воспоминаний о ритуалах, и единственной возможностью пролить свет на то, что там творилось, были кассеты, одна из которых сейчас проигрывалась перед нами. Действие продвигалось. Шаманка закончила орать свою песню и призвала к себе двух людей из круга — двух взрослых мужчин. Я повернулся к Джено, пытаясь понять, узнаёт ли он их, но его взгляд был таким же нечитаемым, как у ребёнка на экране. Видео зашлось мелкой рябью, на мгновение зависло, потом возобновилось в прежнем режиме. Мужики подошли к мальчику на стуле и опустились перед ним на колени. Шаманка стояла за ними, возвышаясь над их спинами, трясла своими бубенцами, как ужаленная. Не знаю, принимала ли она какие-то запрещённые вещества, или для того, чтобы впасть в такое состояние, ей не требовалась сторонняя помощь, но трясло её не по-человечески. Сначала казалось, что она гремела бубенцами, потом — что они сами ходили ходуном в её руке, а затем — что это они уже управляли ею. Кинжал в её ладони тоже ходил ходуном, грозясь в любой момент выскользнуть и упасть на голову кому-то из этих двоих. Бесноватая пляска длилась и длилась, и за это время никто из стоящих в кругу, чьи лица, затёртые помехами времени, не выражали беспокойства — лишь сдержанное воодушевление, не попытался покинуть сборище. Наконец угомонившись, шаманка перестала трястись. Она обхватила рукоятку кинжала покрепче и занесла его над двумя мужиками. И мы услышали её голос. "Силой, данной мне великим демоном, призываю всемогущих духов избавить этих двоих от козней злопыхателей. Наделить их удачей на денежный успех, а всем конкурентам послать болезнь и разорение. Они внесли оплату мне как посреднице между мирами, а сын демона скрепит их договор с демоном своей плотью. Вкусите тело сына демона и познайте через него благословение демона!". Она возложила свой кинжал им на головы поочерёдно. Меня не покидало чувство вторичности — будто всё это я уже видел. Она вела себя, как королева Елизавета, посвящающая в рыцари очередную рок-звезду — иными словами, я осознавал всю нелепость происходящего. Но нелепость не делала происходящее менее реальным. Нелепость не делала его менее страшным — напротив, если бы в кадре показывали исламских фундаменталистов, отрезающих головы неверным, это шокировало бы меньше, чем созерцание двух мужиков, которых женщина в белом благословляла вкусить тело своего сына. Меня замутило. Я невольно скривился... Джено, мой Джено! Он повис, скрючившись, на краешке дивана. Утопил лицо в ладонях, упёрся локтями в колени, а пальцами ног — в пол. Он был напряжён до звона. Я испугался, что он не выдержит. Порвётся. Что-то лопнет в нём, и я уже никогда не смогу его починить. Меня отвлёк очередной звуковой всплеск из динамиков — снова загремели барабаны, снова шаманка загорланила свою песнь. Отдав реквизит одному из приспешников — в моложавом гладком незнакомце смутно угадывался старик Чже, она подошла к стулу, взяла мальчика под руки и заставила его подняться. Он не сопротивлялся, он вообще не проявлял никакой воли. Он действовал по её указке, словно он был телом — оболочкой, лишённой души. Она заполняла его голову своим голосом, она давала приказы его мышцам. Она велела ему скинуть рубашку, и он скинул. Она велела ему сесть обратно на стул, и он сел. Она велела ему развести пошире ноги, а тем двоим — приблизиться. Я закрыл глаза — сощурился так крепко, что веки заболели. Я боялся увидеть, услышать, предугадать, что будет дальше. Дальше ничего не было — Джено вырвал шнур из розетки. Я услышал это тишиной. Старая техника производит непомерный шум, к которому привыкаешь и воспринимаешь его наравне с воспроизводимым ею продуктом. Стихло всё — шуршание плёнки, стрекотание динамиков, движение электричества по проводам. Я открыл глаза. Экран погас. Кассета застряла в хищном зёве старинного видика. Джено стоял рядом. На его лице было выражение, которого я не видел прежде никогда: нижними зубами он закусил верхнюю губу, брови свёл на переносице до болезненного залома. Он дышал через зубы — туго и со свистом. Его ладони были собраны в кулаки, а кулаки — упёрты в бока. Он чуть ссутулился — острые лопатки выпирали через плотную ткань водолазки. Он смотрел в никуда, я пытался проследить направление его взгляда, но он привёл меня в пустой угол гостиной. Я хотел дотронуться до мужа, но боялся обжечься. Я боялся, что меня ударит током. Джено мог ударить — он выглядел наэлектризованным. Я забрался с ногами на диван и просто ждал, что случится. Время шло, он остывал. Когда я увидел его пальцы — раскрытые ладони, которыми он обнимал себя, то понял, что он вернулся. А когда он взял в руки телек и закинул сверху провод, я сразу понял, что от меня требуется. Я встал и подхватил видик вместе с его отвратительным содержимым и оставшимися проводами. Мы снова блуждали по мусорному полю в сумерках. Правда, на этот раз сумерки были вечерними, а наши блуждания не имели отношения ко снам. Они были страшнее. Реальность всегда страшнее — теперь я знал это наверняка. Мы ступали, то и дело спотыкаясь о торчащие из земли куски железа и путаясь в собственных ногах. Когда мы пришли к обрыву, я уже порядком выдохся. Мои руки дрожали — видик не был тяжёлым, но он тяготил... Я застыл в метре от края, а Джено бесстрашно шагнул ближе. Носки его ботинок выступали за край пропасти, ветер выносил частички почвы из-под каблуков. Он поднял телек над головой с такой лёгкостью, словно тот был не тяжелее футбольного мяча, и отправил его в бездну. Прошло время, прежде чем мы услышали звук бьющегося пластика о дно расщелины. Там было высоко — у телика не было шансов уцелеть. Я знал, чего Джено ожидал от меня, но не торопился. Мне было страшно ступать ближе, а ещё — я хотел сохранить кассету. Доказательство, вещественное доказательство. Как мы собирались наказать этих мракобесов, не имея на руках материальных свидетельств их вины? — Если не можешь бросить сам — дай мне. Джено говорил ровно, продолжая смотреть вниз — он изучал дно расщелины, склонившись над бездной, а ко мне повернувшись спиной. Он безмерно мне доверял. — Джено, но кассета... Он сплюнул, чего не делал прежде — грубые привычки не были свойственны его натуре, и отошёл от края. Он выхватил поклажу из моих рук и отправил её вслед за телеком. Снова мгновенья тишины и скрежет бьющейся пластмассы. Джено повернулся спиной к пропасти и зашагал прочь. Я засеменил следом, еле поспевая за ним — он шёл слишком быстро, слишком уверенно. Я всё больше отставал, а он не стал меня ждать, даже когда выбрался с мусорного поля. До дома я добирался уже в одиночестве. Когда я пришёл, он сидел у дивана на полу и теребил в руках пульт от телевизора — от нормального, современного телевизора с плоским широким экраном, разъёмом для флешки и кабельной приставкой. — Ты реально планировал показать это кому-то? Кому угодно: доктору, полиции, частному детективу... Кому, Ченле, кому, скажи, ты собирался показывать, как подростка, которому через много лет предстоит стать твоим мужем, его собственная мать скармливает заживо каким-то... Он так и сказал — "скармливает заживо". Мы не знали, что на самом деле там происходило, но они точно не собирались его есть... В привычном смысле слова. Я знал Джено. Знал его тело от и до — оно было целым. Но женщина, которая произвела его на свет, так завещала: "Вкусите плоть сына"... Это невероятно. Она действительно скармливала его! В метафорическом смысле, который был страшнее буквального. Мы могли лишь догадываться, что сделали с маленьким Джено после того, как большой Джено вырвал провод из розетки, но выражение "скормить заживо" как нельзя лучше описывало процесс, которому суждено было случиться. Я не мог поверить. Сколько раз это происходило? Сколько кассет было в той коробке под покрывалом? А сколько ещё было таких коробок? И все ли сеансы снимались на камеру? Как долго мать Джено скармливала своего сына каким-то проходимцам — сколько лет это длилось? Он не помнил этого. Одурманенное наркотой, его сознание уцелело. Но вот, ему сорок пять, и он узнал... — Милый, ты прав. Но что нам делать? Как быть? Даже если мы убьём твоего отца сейчас, это ничего не изменит. Его надо было убить ещё тогда! Он должен был умереть вместе с твоей матерью! Я опустился рядом и взял его за руку. Она оказалась горячей и мелко дрожала. Он всё ещё был наэлектризован. Но я не боялся обжечься. Уже нет. — Скоро позвонит доктор Чон. Я попрошу его помочь мне вспомнить один из тех эпизодов, когда я причинял кому-то вред. — Джено, зачем тебе это? Разве рассказов Суджин и Миры не достаточно? Мы должны обсудить корни этих приступов, а не воскрешать в памяти те события... — Я должен вспомнить. Каково это. Когда демон побеждает. Чтобы победить его. Самому. Любой плакал бы. Любой бы бил посуду, кричал, рвал на себе волосы и грыз ногти. Джено просто сидел рядом и мелко дрожал. Дрожал его голос. Дрожали его губы. Его пальцы. Его израненная душа трепыхалась, разбиваясь о рёбра, как загнанная птичка о прутья клетки. Он хотел встретиться со своим демоном лицом к лицу. И я должен был быть рядом. Демону предстояло узнать, что тот, кого он так долго терзал, больше не один — теперь за Джено было кому вступиться.