Lost in October

— Господин Ли, Вы уверены, что готовы пережить этот травмирующий опыт заново? Доктор Чон, как и я поначалу, сомневался в целесообразности такого решения. — Я никогда не получу полной картины, если буду избирателен. Я готов ко всему. Доктор, я просто должен увидеть это... Не чужими глазами, а своими. Я знаю, чего ожидать, знаю, что будет мерзко, но должен пережить это. Должен присвоить себе этот опыт, ведь по сути он и есть мой. — Обычно мои пациенты обходятся банальным "Я хочу разобраться в себе". Но в Вашем случае, господин Ли, обычные паттерны не работают. Давайте договоримся так: я попробую поместить Вас в один из дней, когда Вы причинили боль другому человеку. Но как только мы зайдём достаточно далеко, чтобы понять суть происходящего, я верну Вас обратно. Договорились? Джено немо кивнул. Я был рядом. Я готовился ко встрече с врагом — с демоном, который желал украсть у меня моего Джено. — Приступайте. Чем скорее мы начнём, тем скорее закончим. — Муж глубоко вдохнул, откинулся на спинку дивана и прикрыл веки, давая понять, что готов к началу сеанса. — Господин Ли, слушайте мой голос. Чувствуйте мой голос, ступайте за ним — он приведёт Вас в Вашу комнату и оставит наедине с другим ребёнком. Помните, что в этом эпизоде из прошлого Вы и сами — ребёнок. Не упускайте мой голос. И знайте: мы в любой момент можем прервать сеанс... Итак, мы покидаем реальность настоящего и отправляемся... — Пока доктор говорил, я сжимал пальцы в напряжённом ожидании. Я не боялся встречи с "плохим" Джено — они уже не были мне в новинку, я боялся встречи Джено с самим собой. — Господин Ли, можете открыть глаза. Что Вы видите? Супруг поднял веки и принялся нетерпеливо осматриваться. Меня он не замечал, а значит, и его со мной не было. Он вернулся в свою юность, в своё одиночество. — Я вижу комнату. Всё как обычно. Дверь заперта. — Что Вы слышите? — Слышу шум и шаги за дверью. Разговоры и, кажется, даже крики. — Крики? Кто кричит? — Голос подростка. Это мальчик. Его голос мне незнаком. Тщ! — Джено отвёл глаза в сторону и свернул губы трубочкой. — Они открывают дверь. А я закрываю глаза. — Он на самом деле прикрыл глаза, причём ладонями. Этот жест в его исполнении в последнее время мне так часто доводилось видеть! — Господин Ли, почему Вы закрываете глаза? — Мне страшно. Страшно увидеть его. — Кого? Вы говорите о демоне? — Нет! Я говорю о том, кого они подослали мне на этот раз. Он здесь, я слышу его. Они снова заперли дверь. Он в ловушке. Мы оба в ловушке. — Господин Ли, что Вы чувствуете? — Я хочу сделать ему больно. А ведь я даже не знаю, кто он. Кто ты? Скажи, чей ты сын? Говорит, он сын фермера. Словно это способно что-то изменить. Он резко отвёл ладони от лица и уставился в стену пустым невидящим взором. Взгляд безумца — тоже хорошо мне знакомый. — Господин Ли, что Вы делаете? Прошу, не молчите. Мы должны знать о каждом Вашем шаге. — Я встаю с пола и иду к нему. Он мельче меня. Младше года на два, брит наголо и одет скудно. Он жмётся к двери и орёт. Как же истошно он орёт! Ненавижу, когда орут. Заткнись, заткнись! Ты сам виноват! Они все виноваты! Я не хотел тебя! Я не просил этого! Джено хрипел на выдохе, роняя слова. Снова я боролся с желанием взять его за руку, но на этот раз доктору не пришлось меня останавливать — я и сам уже всё понимал. Я знал, что сны, в которых Джено себе не принадлежал, и сеансы доктора Чона — это явления одного порядка. Первые возникали сами собой — через них воспоминания прокладывали себе путь к его сознанию. В моменты, когда он был беззащитен перед ними, когда его разум был обнажён, они завладевали им, заставляя проживать их заново. Но он просыпался и не помнил их, как мы не помним большинства своих снов — воспоминания меняли его исподволь, обходя стороной его волю. А во время сеансов Джено сам, добровольно прокладывал им путь к своему сознанию. Его разум находился под защитой гипнолога. Джено проживал воспоминания заново, но больше не забывал: они занимали своё место в его оперативной памяти, становились частью его наследия — благодаря управляемому процессу, они были безопасны. Чтобы действовать в рамках воспоминаний, Джено не нужно было действовать наяву, как это делал он во сне. Он оставался сидеть на диване, не рискуя причинить вред ни себе, ни мне. Когда мы встречались с ним во снах, мы взаимодействовали. Я словно становился гостем в его прошлом — пришельцем из будущего, мы могли беседовать, касаться друг друга, его сознание не противилось чужому вторжению в заслоны памяти. Во время сеанса всё, что нас окружало, переставало существовать. Меня не было в том мире, как меня не было в нём на самом деле. Джено видел чистые воспоминания, без примеси лжи, которую невольно вносил в них я, становясь участником его снов. Оба процесса — и сны наяву, и регрессивный гипноз — имели одну цель: вернуть память. Но работали совсем по-разному. Они отличались так же сильно, как взрослый человек, повязывающий галстук, и маленький ребёнок, пытающийся копировать взрослого, повязывающего галстук. Оба процесса были важны, но лишь один из них приводил к заветному итогу — аккуратному узлу на шее. — Господин Ли? Что Вы делаете? — Я... Я... Я хочу свернуть ему шею, как цыплёнку. Я хочу слышать, как хрустят его позвонки. Когда я думаю об этом, то возбуждаюсь. Я не хочу причинять ему боль... Это они хотят! Это они бросили его сюда, как настоящего цыплёнка в лисью яму. Я слышу хруст... Это одежда трещит на нём. Я порвал её, а ведь даже не пытался — хватило лишь ухватиться за неё, и она пошла по швам. Почему всё так легко... Почему он даже не сопротивляется? Может быть, он сам этого хочет? Уже не важно. Он обмяк в моих руках, мне это не нравится. Очень не нравится. Джено говорил спешно, возбуждённо, путаясь в словах и захлёбываясь рваными вздохами. Его лоб блестел от пота, а глаза по-прежнему источали безумие. Я держал планшет у его лица, мои руки тряслись от напряжения, но даже такая скомканная картинка заставила доктора всерьёз взволноваться состоянием моего агонизирующего супруга: — Господин Ли, Вы хотите, чтобы мы остановили сеанс? — Я тащу его к кровати. Там удобнее. — Господин Ли, давайте остановимся. — Никто, никто не может это остановить. Это можно лишь переждать. Всего-то и надо, что переждать. Они никогда не ждут. Они всегда знают, когда мой демон голоден. И спешат с подношениями. Вместо того, чтобы заморить демона голодом до смерти, они раскармливают его до огромных размеров. Распробовав вкус трепыхающейся жертвы, он требует всё больше. Если бы он не знал этого вкуса никогда, то покинул бы меня... А теперь уже поздно. Мне нет спасения. И ему. Чахлому цыплёнку нет спасения. Он так горит, так горит, и я горю вместе с ним. — Господин Ли, Вы слышите меня? — В голосе доктора что-то дрогнуло. — Да. — Хорошо. Тогда сейчас я верну Вас в реальность настоящего. Следуйте за моим голосом — он выведет Вас из комнаты, из Вашей клетки. — Но я ещё не закончил. Он не оставит меня, пока не нажрётся. Я должен закончить... — Господин Ли, Вы в Чансу, в мотеле, рядом Ваш супруг... Сейчас он возьмёт Вас за руку. Демона нет — он остался в прошлом. — Джено, я здесь. Твой ангел здесь... — Я шептал, не заботясь о том, что подумает доктор. Я сжимал ладонь мужа, пока Чон уговаривал его покинуть клетку прошлого. Возвращение далось нам слишком тяжело — Джено дышал на грани возможного, словно пробежал марафон. Его грудь, шея, кожа за ушами покрылись испариной — он весь горел. Когда доктору удалось заставить его прикрыть веки, а потом вновь их распахнуть, он содрогнулся всем телом и сник, как воздушный шарик, из которого спустили воздух. Мы ждали, пока он не заговорит — он должен был заговорить первым. Этот опыт опустошил его. Мы должны были убедиться, что он в порядке. Но Джено продолжал молчать, уныло таращась в пол. Тишина угнетала, и доктор всё же взял слово: — Господин Ли, мне очень жаль. По-человечески я Вам сочувствую. Причины и механизмы Вашего недуга теперь стали мне более понятны. Господин Ли, Вы правильно сделали, что настояли на этом эксперименте — это мужественный поступок. Теперь нам следует обсудить то, что мы узнали... — Я не буду. Извините. Тут нечего обсуждать. Доктор, скажите, есть хоть какой-то шанс, что я перестану ходить во сне? Потому что со всем остальным я справлюсь. Но только не с тем, что в любую из ночей я собственными руками могу причинить боль своему супругу. Скажите честно — какие у меня шансы? — Господин Ли, я никогда Вас не обнадёживал и никогда не обманывал. Я всё ещё вижу причину Вашего сомнического расстройства в подавленных воспоминаниях. Но если мы будем воскрешать их и закреплять в Вашей памяти — как сегодня, день за днём, эпизод за эпизодом — это не решит проблемы. Поначалу я считал иначе... Но теперь мне очевидно — дело не только в тревожной памяти. Ведь взрослые люди не помнят и пяти процентов эпизодов, что случались с ними в юности и даже имели какой-то вес. Так устроена наша долговременная память — нам просто не нужно помнить всё... — Тогда? Что тогда? Где выход, доктор? — Выход не в том, чтобы заставить Вас вспомнить всё, а в том, чтобы вопрос прошлого перестал Вас волновать. Я думаю, теперь, определившись с причиной Вашего расстройства, мы можем перейти непосредственно к терапии. Мы должны проработать травмирующий опыт, сбавить уровень тревожности... — Доктор, Вы и близко себе не представляете, о чём говорите. Я хочу, чтобы Вы побеседовали с Ченле — он сообщит Вам кое-что важное. — Джено показательно чмокнул меня в затянутое домашней футболкой плечо. Наши лица светились во весь экран, и доктор взирал на нас в тихом изумлении. — Ченле. Расскажи о том, что ты узнал от Миры. И о том, что ты узнал сегодня... перед нашей прогулкой к обрыву. Я уверен, ты найдёшь верные слова, чтобы доктор тебя понял. Помни цену каждого слова, Ченле. Помни, чему я учил тебя... Я доверяю тебе всё и ухожу. Мы встретимся во время следующего сеанса, доктор Чон. Оставляю Вас со своим ангелом. А сам остаюсь один. Закончив свой сумбурный монолог, Джено, потеряв всякое стеснение, чмокнул меня уже в костяшки пальцев и вышел из комнаты. Я слышал, как хлопнула входная дверь. Сказав "остаюсь один", он имел в виду настоящее уединение, а не добровольное заточение в соседней комнате. У меня было желание остановить его, но не было такого права. — Ченле? — Как обычно, стоило нам с доктором остаться наедине, интонации его голоса сменились. — Что именно господин Ли имеет в виду? И к чему такая таинственность... — Доктор. — Я поднёс планшет к своим губам. Я хотел, чтобы он услышал меня очень-очень хорошо и понял с первого раза. Так учил меня мой муж. — Я дам Вам исходные данные. Считайте это задачей по математике, а не заданием по литературе. Вы понимаете меня? Нам не нужно мусолить подробности, перебирать детали и прикидывать возможности... Нам нужно взять за основу сухие факты и найти решение. Нам нужно спасти Джено. А это будет непросто. Доктор, прошу Вас, слушайте внимательно и ужасайтесь. На самом деле, мне даже не пришлось раздумывать над своими словами. Я столько раз прокручивал в голове список тезисов, что он уже осел у меня на подкорке. С самого первого дня нашего пребывания в Чансу мы занимались сбором сведений. По крупицам, неумело, местами неправильно, часто слишком рисково, мы насобирали в котомку столько всякой всячины, что свободного места не осталось: у нас на руках было достаточно данных, чтобы решить задачу — пришла пора заканчивать сбор и приступать к решению. Я представил перед собою эту вымышленную котомку — она выглядела, как плетёная корзина с рождественских открыток, в которой среди кучи мишуры были спрятаны настоящие сокровища. Мне пришлось выкинуть всю мишуру, даже если зачастую она выглядела не безобидным серебряным дождиком, а гирляндой из кишок и черепов — я выбросил её без сожаления, оставив на дне котомки лишь то, что действительно представляло ценность. Исходные данные. Неизвестные уравнения. Список тезисов, которым я готов был поделиться с доктором. — Ченле, Вы меня пугаете... — Доктор, поверьте, я не ставлю целью Вас напугать. Но если Вы хотите нам помочь, то мы не должны бояться бояться — мы должны бояться не преуспеть. Прошу Вас, приготовьте ручку и блокнот. — Хорошо. — Доктор на самом деле вооружился ручкой и блокнотом — на его столе их была целая куча. Он умел обращаться с ручкой и блокнотом — это вне сомнения. — Что я должен записать, Ченле? — Анамнез. Пришло время составить историю болезни человека, который никогда не наблюдался у врачей. — Я перевёл дыхание и приготовился к длинному изложению. — Итак. Мать-одиночка. С одной стороны внушаемая, с другой — способная внушать. Невероятно красивая и обаятельная, мнящая себя шаманкой, а собственного сына опаивающая наркотическим снадобьем и вовлекающая в так называемые ритуалы, по сути являющиеся извращёнными сексуальными практиками с мистическим подтекстом. Свою деятельность она осуществляла по указке и под патронажем отца своего ребёнка, которого считала "демоном", неким высшим существом — сам он чурался публичности, создавая вокруг себя ореол загадочности и напускной таинственности. Экстравагантный облик, эксцентричные привычки — всё это работало на его имидж. Клиентуру для ритуалов ей помогал находить он, полученными деньгами распоряжался по большей части тоже он. Однако лично в данных действах не учавствовал, предпочитая живому присутствию безопасный просмотр видеозаписей. И я действительно не хочу думать, с какой целью он приказывал записывать на видео акты издевательства над собственным сыном и зачем хранил их... до сих пор. Тем временем ребёнок, внешне ничем не отличавшийся от сверстников, на долгие годы стал практически узником в собственном доме. Проводя взаперти дни напролёт, он познавал разные стороны своей натуры. Их было три — крайне депрессивная, крайне агрессивная и обычная, в которой он существовал большую часть времени. И пока мать подпитывала в нём природную склонность к агрессии, сам он учился её контролировать. Когда же ему выдался шанс покинуть свою темницу и вырваться в большой мир, он уже мог прятать свои порывы от окружающих так хорошо, что даже женщина, делившая с ним кров, далеко не сразу познакомилась с тайными гранями его личности. А когда познакомилась и чудом осталась жива, приняла смелое решение. Она отвела супруга к одному экспериментальному психотерапевту, ныне, к сожалению, почившему, и никто не знает, какими методами тот оперировал, но он лишил Джено болезненных воспоминаний детства. Он лишил его памяти, оставив ему вместо воспоминаний о прошлом поверхностный сублимат, и Джено забыл о крайних гранях своей натуры, став просто нормальным на долгие годы. Но недавно он начал видеть сны — первые предвестники просыпающейся памяти. Что было дальше — Вы знаете. Что нам делать теперь — не знает никто. Доктор Чон... Наконец я смог выдохнуть. В голове словно навели порядок — я чувствовал невероятную ясность сознания. Думать стало легче, а вместе с тем и дышать. Я будто снял с себя часть ответственности, разделив её с доктором, хотя это было всего лишь иллюзией — я мог надеяться на помощь, но не на деление ответственности. Семь лет назад, там, в Ла Пинеде, мы произнесли клятвы верности, обещав оставаться друг с другом и в богатстве, и в бедности, и в болезни, и в здравии. Мы не знали настоящих бед все эти годы — не знали ни нужды, ни истинных недугов. Но вот пришёл час мне исполнить свою клятву. Моя любовь — это только моя ответственность, мой крест — и больше ничей. — Ченле, честно говоря... Я немало растерян. — Доктор Чон пропал из кадра — на экране я мог видеть полутьму его домашнего кабинета. Он вернулся через минуту со стаканом, наполовину наполненным бурой жидкостью. На дне стакана я разглядел острые осколки колотого льда. — Надеюсь, Вы не против, мой друг? Я слабо улыбнулся — доктор, нарочно или нет, разрядил обстановку. Если бы я сам выпивал, то мог бы разделить с ним этот миг, но я предоставил ему возможность насладиться крепким напитком в одиночестве. Его ласково-снисходительное "мой друг" я принял с благоговением. Я помнил, что в первые наши встречи доктор смотрел на меня... Как на бесправную жертву неравных отношений. Ему казалось, он видел нас, как облупленных — мы с Джено представлялись ему типичной, хрестоматийной созависимой парой. Должно быть, про себя он ухмылялся, глядя на мои попытки отстоять своё право оставаться собой, не испытывая унижения чужой жалостью. Теперь же он смотрел на меня иначе — как на равного, ведь ни перед тем, кого считают ниже себя, ни перед тем, кого считают выше, не принято выпивать в одиночку. Мы перешли на новый уровень взаимопонимания. — Пожалуйста, доктор. Я рад, что Вы до сих пор не убежали от нас, и если для того, чтобы оставаться с нами, Вам нужно топливо — я не против. — Вы невероятный молодой человек, Ченле. — Доктор отхлебнул и притворно поморщился. — Признаюсь, я немало заблуждался на Ваш счёт. Но в чём я не ошибался никогда, так это в том, что в деле исцеления господина Ли могу считать Вас своим союзником. Итак, пройдёмся по моим заметкам. — Он отодвинул стакан и придвинул к себе раскрытый блокнот. — Начнём с матери. Ведь всё и всегда начинается с матери — так? Каждый из нас начинается с матери. — Я невольно сглотнул, но доктор этого не заметил. — С самого начала мы предполагали, что она была шизофреничкой. Теперь, имея на руках куда более обширные сведения, я в этом почти уверен. Существует редкий тип шизофреников, которые, будучи сами не в состоянии трезво оценивать реальность, способны увлекать собой и увлекать за собой. Думаю, она была именно из таких. Она ретранслировала идеи того, кто управлял ею — а именно, отца господина Ли. Она была его рупором, вещающим в массы, инструментом, с помощью которого он достигал своих целей. Она была больным человеком — он её использовал. Это проза. Ребёнок — жертва. — Но разве шизофрения не наследственна? Мой Джено благоразумен, он... — Я не думаю, что он унаследовал свою основную проблему от матери. Тут что-то другое. Поляризацию сознания, как мне кажется, он приобрёл в результате многолетних издевательств. И если та сторона его личности, которую Вы назвали депрессивной, взросла из насущной потребности маленького человека в защите, то та, которую Вы, по сути верно, назвали агрессивной, а люди суеверные нарекли бы демонической, возможно имела под собой наследственную базу. Но лишь частично. "Демон" — ещё один способ защиты. Мальчик растёт и крепнет, его загнанное в ловушку сознание дозревает до того, чтобы защищаться от насилия не только через мечты о спасении, но и через такое же насилие. Клин клином вышибают... Но такой потребности просто неоткуда было бы взяться, не будь она заложена в нём изначально. Его отец — второй родитель, жертвователь половины набора его хромосом... Мы толком ничего о нём не знаем, но думается мне, что он был садистом и психопатом. Он любил власть, лелеял свои извращённые наклонности, но был достаточно умён, чтобы не марать руки самому. Благо для этого у него была верная приспешница с целой сворой последователей. Кстати о них: такие люди называются индуцированными пациентами — будучи по сути здоровыми, они становятся жертвами влияния шизофреников и параноиков, перенимая все их бредовые расстройства и со временем присваивая их себе. — Доктор, Вы считаете, поляризация личности Джено возникла на стыке двух факторов — наследственного и приобретённого под внешним воздействием? — резюмировал я. О чём-то подобном я и сам втайне догадывался, и теперь, получив подтверждение своих догадок из уст специалиста, почувствовал себя увереннее. — Хм... Верно. Ченле, в иных условиях я взял бы Вас к себе в ученики. Вы невероятно проницательны и страстны в своих изысканиях. — Я почувствовал, что краснею, но через монитор доктор вряд ли бы разглядел на моих щеках стыдливый румянец. — А что до отца Джено... Он напоминает мне Чарльза Мэнсона. — Мэнсона? Доктор, это же заезженный персонаж, ходячая страшилка... Его даже в кино сейчас принято называть пустышкой. — И всё же, он феномен в своём роде. Сравнение напрашивается само собой — Мэнсон не убил ни одного человека. На его руках нет крови... Она вся осталась на руках его последователей. Это сравнение казалось уместным. И впрямь... Эксцентричность, способность сколотить вокруг своей персоны чуть ли не культ и творить невероятные непотребства чужими руками, долгие годы оставаясь безнаказанным... Нужно относиться к особому сорту человеческой породы, чтобы устроить такое. Ли Донгю определённо к нему относился. А ведь ещё несколько часов назад я был в его доме... — Доктор, а как, по Вашему мнению, сложилась бы судьба Мэнсона, если бы его не поймали и не посадили? Представьте, что ему удалось избежать правосудия, и он остался на свободе? — Я ждал ответа с замиранием сердца, ведь наш персональный Мэнсон именно что оставался на свободе. По сей день, хотя доктор Чон, не обладая полной информацией, и говорил о нём в прошедшем времени. — Хм... Мы можем лишь предполагать, но я думаю, после ареста своих подчинённых он свернул бы деятельность и не отсвечивал — по крайней мере, ярко. Такие люди боятся бесславия. И если уж он не присвоил себе плоды трудов своих последователей, когда это было актуально, значит слава через огласку его не волновала. Но такие люди не меняются. Возможно, он прожил бы остаток дней, успешно мимикрируя под обычного члена общества и ведя при этом двойную жизнь. Он жил бы воспоминаниями, делая из них легенды, и планировал триумф — нечто, способное вернуть ему утерянную славу. В любом случае, мы должны быть рады, что Мэнсона в своё время поймали. Но сколько таких же ходит по земле непойманных... Он задумался о чём-то своём. Я задумался о старшем Ли. Планирует триумф? Старику за семьдесят. Что бы он там ни планировал, у него слишком мало времени. А значит, и у нас. — Доктор Чон, я всё ещё не понимаю, почему Джено не дано вспомнить то, что творилось с ним во время этих так называемых ритуалов? Ведь он же вспоминает свои приступы — хоть под гипнозом, но вспоминает. К тому же, он возвращается в прошлое во снах, хоть и обрывочно. А ритуалы... Они — часть его прошлого, которая находится словно бы за пределами его памяти... — Так оно и есть. — Доктор прикончил остатки виски (наверное, это всё же был виски), и лёд на дне стакана сиротливо брякнул. Доктор потянулся куда-то за границы досягаемости камеры, и вскоре стакан в его руке вновь стал наполовину полон. — Вы ведь слышали про зомби? Нет, не про ходячих мертвецов из популярных фильмов, а про жертв, или, как их ещё называют — креатур африканских колдунов. На самом деле, практика полного подчинения человеческого сознания чужой воле через употребление природных галлюциногенов издревле была широко распространена во всех уголках планеты, в том числе и у нас. Просто феномен чернокожих зомби в своё время так сильно напугал белых миссионеров, что они возвели вокруг этого явления целую громадину мистификаций, закрепив при этом в массовой культуре аутентичный африканский термин. По легенде, зомби — это мертвецы, которых шаманы оживляют до состояния работоспособного тела, при этом душой, собственным сознанием или способностью самостоятельно мыслить эти оболочки уже не обладают. — Оболочка... Именно это слово пришло мне на ум, когда я смотрел кассету. Оболочка — как точно. Я слушал доктора, открыв рот — как послушный студент на лекции, как тот, кем я никогда не был. — И эти мертвецы выполняли волю шаманов, иногда проживая считанные часы, а иногда оставаясь безропотными рабами на долгие годы. На самом деле, никакие это были не мертвецы. Шаманы смешивали галлюциногенные травы, грибы, например беладонну и мухомор, а также яды некоторых насекомых и даже жабьи выделения. В зависимости от дозировки и пропорций это снадобье могло убить, а могло просто на время отключить. Жертва африканского шамана сперва теряла сознание — слух о зарождении зомби именно из мертвецов пошёл не с пустого места — а после возвращалась к способности существовать физически, но не ментально. Думаю, с Джено проделывали то же самое, только в современных условиях. Возможно, в отвар подмешивали рогипнол или ещё какие-то наркотики для изнасилований — это объясняет сохранение физических способностей при полной потери воли и памяти. В случаях, когда в потере памяти виноваты не защитные механизмы психики, а механические или внешние факторы — например, травмы головы с повреждением гиппокампа или же введение наркотических средств, психологические методики восстановления памяти, вроде того же регрессивного гипноза, бессильны. Вы можете сколько угодно возвращать в день операции пациента, пережившего, к примеру, полостуную операцию под общим наркозом, но его воспоминания всегда закончатся на том, как он засыпал на операционном столе, и начнутся заново с момента, когда он очнулся в палате: как бы он ни хотел, он не вспомнит картин того, как ему вспарывали и зашивали брюхо, хотя это определённо с ним произошло. Вы понимаете? Я задумался. Мне было за что благодарить судьбу. Ведь если бы Джено помнил всё, что с ним творили... Уверен — он не дожил бы до зрелости. Он убил бы себя, так и не встретив Суджин, не дождавшись пожара, даровавшего ему свободу. Он бы даже не познакомился со своим демоном — убил бы себя раньше. По крайней мере, я бы так и сделал. Никто, никто не смог бы жить с таким знанием. — Доктор, но что насчёт снов? Откуда они взялись и когда уйдут? Доктор повёл плечами: ему не хотелось меня разочаровывать, а давать пустых обещаний он не мог — это было вне его принципов. — Ченле, поймите, на этот вопрос нет однозначного ответа. Человек может пребывать в трёх состояниях: во сне, в бодрствовании и в пограничном состоянии между двумя предыдущими. Сновидения приходят к нам во время фазы быстрого сна, в течение которой наше тело находится в максимально расслабленной кондиции, вплоть до паралича — это природный механизм защиты, созданный именно для того, чтобы, пребывая в мире фантазий, человек не смог действовать физически и нанести вред себе и окружающим. Сны наяву — это клиническое нарушение: сознание пребывает в состоянии сна, а тело — в состоянии бодрствования. Прежде всего, это свидетельствует о том, что данные сновидения имеют необычное происхождение — их природа иная, чем у стандартных снов, что и приводит к нетипичной рассинхронизации между деятельностью мозга и тела во время сна. — Но откуда они взялись у моего Джено, доктор Чон? Я понимаю последовательность событий, но не осознаю механизма. — Я подпёр щёку кулаком, задумавшись. Воспользовавшись возникшей паузой, доктор плеснул себе ещё немного виски. Лёд на дне стакана почти растаял и ныне заметно исхудавшие осколки тёрлись друг о друга с мягким шелестом — выливаясь на меня из динамиков, он создавал иллюзию интимности, близости, доверия. Возможно, впервые с тех пор, как всё началось, я чувствовал себя свободным для размышлений. Я мог задавать вопросы и искать ответы, не отвлекаясь на страх за жизнь или ужас перед неизвестностью. — Знаете, когда я столкнулся с... ночным Джено впервые, мною овладел такой ужас... Мистический. А когда я встречаю ночного Джено сейчас, то уже не испытываю мистического ужаса — лишь страх за себя и за него и желание помочь. — Вы верно рассуждаете, Ченле. — Ещё глоток виски. — Кстати, Вы так и не назвали фамилию специалиста, к которому за помощью обращалась бывшая женщина Вашего супруга, но я посмею предположить, что речь идёт о докторе Кагеяма. На исходе прошлого века его имя громко звучало в академических кругах — сперва его считали первооткрывателем, потом — чокнутым гением, пока наконец не признали в нём шарлатана. Его карьера закончилась бесславием. Некоторые мои коллеги даже ставили его в отрицательный пример своим студентам — мол, вот до чего доводит чрезмерная самоуверенность вкупе с фанатичным следованием антинаучным доктринам. Я ничего о нём не слышал с тех пор, как его имя исчезло с научного небосклона. Но ещё в молодости мне доводилось читать отчёты об испытании его методов на добровольцах. Тот человек, который лишил Джено воспоминаний, скорее всего провёл с ним серию сеансов глубокого гипноза — одним словом, он загнал воспоминания в ту сферу сознания, которая не задействуется нами в обычной жизни. Долгое время его сознание комфортно себя ощущало, не имея доступа к целому пласту воспоминаний. Однако провал в памяти — всегда раздражитель. Пациент словно чувствует брешь в кирпичной стене своей личности. Он не знает, где она и откуда взялась, но отчётливо ощущает сквозняк. Раздражение копилось и росло, и в конце концов сознанию Джено стало некомфортно из-за таких вот дыр. Сам он этого даже не понимал — мы не понимаем абсолютного большинства импульсов, руководящих нашими поступками и служащих причиной происходящих с нами явлений. И чтобы подтолкнуть Джено к обретению памяти, заглушенные воспоминания добрались до него, когда он находился в своём самом чувствительном и беззащитном состоянии — во сне. Эти сновидения — ничто иное как вопль подсознания: "Вспомни и разберись с этим!". Иными словами, это не корень проблемы, а симптом. Как насморк при простуде — можно сколько угодно пить таблетки, но пока по дому гуляют сквозняки, сопли никуда не денутся. Он замолчал, опрокинув в себя остатки виски. Недотаявшие льдинки ударились о его зубы. Я неосознанно поморщился, словно ощутив лёд и на своих зубах. А доктор — не поморщился. Наверное, он носил протезы. — Доктор Чон, уже поздно... — Я взглянул на часы в углу экрана — почти полночь. — Я благодарен Вам за сегодняшний сеанс... И за беседу. Но мне ещё нужно найти Джено. — Я улыбнулся. Джено так и не вернулся, но на сердце у меня было спокойно. — Только вот что нам делать сейчас? Как быть? Как дожить до следующего сеанса? Что мы можем? — Я не молил и не канючил — скорее задавал вопросы вслух, не обращаясь ни к кому конкретно. Доктор понял меня правильно: — Продолжайте наблюдения. Соблюдайте осторожность. Будьте бережны со своим супругом — он ранен и загнан в угол, но то, что он называет демоном, всё ещё живёт внутри него. И думайте-думайте-думайте: что заставит его демона замолчать навсегда? Найдите идеальную жертву — такую, после которой он не попросит добавки. Найдите причину, по которой он до сих пор жив, и избавьтесь от неё. Нужно сделать так, чтобы Джено навсегда перестал искать спасения, ровно как и жаждать крови. Это возможно — я почти уверен. Доктор Чон был почти уверен. Мы попрощались, я выпил воды, накинул куртку и выбежал на улицу. Я нашёл Джено на детской площадке — как странно. Словно ступая по моим следам, он пришёл туда, хотя не знал, что я был там днём ранее. Сидение карусели кренилось под ним, почти царапая землю. Я плюхнулся на противоположное — теперь карусель пусть и была далека от идеального баланса, но всё же выглядела куда ровнее. Я ударил носком кроссовка по сухой земле. Раз, другой, третий — мы закружились в октябрьской ночи, как два потерянных осенних листа. Когда мы встали, чтобы отправиться домой, ноги нас почти не держали, а головы были готовы сорваться с плеч и улететь к небу, как два воздушных шарика. Я не блеванул себе под ноги лишь потому, что мой желудок был пуст. Я вспомнил наше первое свидание — огромные, красочные, переливающиеся, дорогущие аттракционы, казавшиеся мне чудом. Теперь я знал: то чудо было подделкой, а настоящее чудо — эта ночь и мы в ней. Чудо, что мы ещё живы, чудо, что мы зашли так далеко. Случайных чудес не сбывает — мы сами их творим. Когда мы подошли к домику, порог его окрасился в крапинку. Наши волосы покрылись невесомым напылением жемчуга. На моём носу повисла капля — Джено сбил её пальцем, и я засмеялся. Это был первый дождь за всё наше путешествие. Мы застыли на пороге, как заколдованные. Теперь холодные капли били по коже тяжёлой картечью. В воздухе запахло мокрой землёй — плесенью ушедшего лета. Я сказал Джено, что этой ночью мы уберём все опасные предметы куда подальше, постелим свежее бельё и будем спать вместе. Я сказал ему, что больше не боюсь его, и он не должен бояться. Ему пришлось уступить. Пусть это было рискованно, но я больше не хотел, чтобы мой собственный муж чувствовал себя зверем. Прежде я думал, что моя миссия — сразиться за Джено с его демоном на правах его ангела. Я ошибался: демон не был его врагом — всё это время он просто ждал идеальную жертву. Ею не был я, ею не был никто из тех, кого ему скармливали прежде. Демон знал, кому он обязан своим появлением на свет. Теперь и я был почти уверен: если скормить ему месть, он заткнётся и оставит моего Джено в покое навсегда.

***

И только выключив свет и очутившись с супругом под одним одеялом, я понял, как сильно моё понимание ситуации отличалось от его. Он был слишком подавлен — настолько, что совсем не говорил, лишь соглашался со мною, делая всё по моей указке. Но стоило лампе погаснуть, он словно бы очутился в родной стихии. Во тьме. Он не хотел секса — он хотел поговорить, и начал с простого: — Ченле, я — чудовище. — Это не так... — Не перебивай меня! — Он резко повернулся на бок и навис надо мной. В темноте я видел грозные очертания его широких плеч и слышал свист, с которым он выплёвывал слова прямо мне в лицо. — Я знаю всё, что ты скажешь: что я не виноват, меня сделали таким, и наверняка доктор Чон даже объяснил тебе механизмы, по которым так обычно и происходит. Жертва чудовищ если и выживает, то сама становится чудовищем — это даже я понимаю. Это не отменяет фактов. Сколько было кассет в доме того ублюдка, Леле? Можешь не отвечать — я помню, сколько их было в моём доме. Значит тех, на которых записаны продолжения, было не меньше. Вот оно, моё наследие, Ченле. Его не отменить. — Джено, позволь сказать... — Я вмёрз в матрас, не решаясь пошевельнуться. Мне следовало достучаться до его разума прежде, чем в своих измышлениях он зайдёт слишком далеко. — Не перебивай! Прекрати перебивать! Ты стал слишком самостоятельным, но ты всё ещё не видишь дальше собственного носа, Ченле... — Он сел на кровати, не сводя взора с моего лица. — Ты можешь проглотить все те случаи, когда я пытался тебя убить — дырка от ножа ещё зияет на обивке дивана, можешь сходить и проверить — она никуда не делась. Но сегодняшний сеанс... Он раздвинул горизонты. Скольких маленьких невинных ангелов я загубил? Мы никогда не узнаем. Я до конца дней буду пытаться вспомнить каждого, посчитать. Но ничего у меня не получится... Я больше не вижу будущего. — Он перевёл дыхание и запустил ладони в волосы, взъерошивая их у корней. С начала нашего путешествия они немного отросли и теперь топорщились во все стороны, когда он не приглаживал их гелем. — Послушайся меня, можешь считать это моей последней волей: завтра утром мы вызовем такси, и ты уедешь отсюда. Я не позволю тебе стать одним из тех, кого я загубил... Это не просьба и не ультиматум — это моё окончательное решение. Он умолк, и некоторое время мы слушали тишину. Когда мне показалось, что он слегка остыл, я вновь решился попытать удачу: — Джено, теперь можно мне сказать... — Нет! Заткнись, Ченле, я не разрешаю тебе говорить! — Он резко заёрзал и подтянул колени к подбородку, уткнувшись в них носом. — Я не достоин твоих утешений. Я не заслужил тебя. Я вообще никого из вас не заслужил. Суджин подарила мне жизнь — то, что было до пожара, нельзя назвать жизнью. Мира подарила мне жизнь без кошмаров. А ты подарил мне счастье. Но мир ничего не выиграл от моего существования в нём. Никто ничего не выиграл — я не умею давать, только беру! Я должен был умереть прежде, чем успел загубить столько душ... Мира... Она никогда не хотела детей. Я не хотел, и она не хотела. Но сейчас у неё их двое, а ведь она даже не замужем! Теперь-то я понимаю: она не хотела их от меня. Не желала своему потомству такой наследственности — моих бракованных генов. Чудовище может породить только таких же чудовищ. Не желала своему потомству такого родителя... Пусть я не до конца осознавал, на что способен, зато она осознавала всё... Глухой шлепок прервал его стенания. Если бы я хотел приукрасить свой поступок, то просто сказал бы, что сам не понял, как это произошло. Но дело в том, что я очень хорошо всё понимал. Откинувшись на матрас и слушая его речи, я физически ощущал, как он загонял себя всё глубже и глубже в тупик безысходности. Я не мог достучаться до него словами — он ясно дал понять, что не собирался слушать моих доводов. Но я не мог позволить ему и дальше упиваться жалостью к себе вместо того, чтобы думать о будущем. Мы ещё успеем обо всём пожалеть. Но тогда у нас были дела поважней — а он не понимал этого. Я бесшумно поднялся, пока он прятал лицо в коленях, и, приняв позу поустойчивее, широко замахнулся. Последний раз мне доводилось драться ещё в приюте, и то не всерьёз, поэтому я не рассчитывал, что мой удар нанесёт ему сколь-либо ощутимый вред. Я хотел его разозлить, встряхнуть, вернуть в чувства и был готов принять на себя его гнев. Но я не был готов видеть его отчаявшимся — нет, только не сейчас, когда мы уже столько всего пережили... Я замахнулся раскрытой ладонью и попал ему по уху. Потом ещё и ещё — колошматя наугад, отбивая его плечи и заметно обострившиеся лопатки. Я бил, пока наконец он не поднял голову и не перехватил мою руку в воздухе. Нестерпимо больно — он сжал моё предплечье так, словно планировал перекрыть кровоток и раскрошить кости. Тогда я обмяк и прошептал: — Ты должен выслушать меня, Джено. А потом — делай что хочешь. Никто не давал тебе права лишать меня выбора. Ни в какое такси я не сяду — я уеду из этого города только с тобой на нашей машине. Или останусь здесь. Поэтому, если тебя не устраивает мой выбор — можешь убить меня. Но сперва выслушай. — Он ошалело таращился, его хватка не ослабевала, но я не показывал боли — возможно, зажимая моё тонкое предплечье в своих крепких пальцах, он успокаивался. Он наконец замолчал, и я решил воспользоваться моментом и сказать всё, что хотел, прежде чем запоздалый гнев накроет его с головой и лишит рассудка. — Они сделали тебя таким. Твои отец и мать. Этого не исправить — ты прав. Как не вернуть назад тех дней, в которые ты обращал детей в беспорядок. В такие дни твоими руками действовали они — те, кто породил тебя, и те, кто породил их, твоих жертв. Ты не караулил никого в подворотнях и не нападал сзади. Тебя запирали наедине с тем, что ты не мог осознать и не хотел принимать, а несчастных бросали на растерзание — ради забавы, больные твари, или ради своих мнимых мистических целей. Ты вымещал на них свой гнев через демона, который грыз тебя изнутри. Но демону нужны были не они... — Леле... ты ударил меня? — Он произнёс это, словно ребёнок, никогда не знавший зла — в его голосе звучало непонимание на грани неверия и обида, сквозная обида... Он наконец оставил мою руку — отбросил, словно обжёгся. Я подтянул её к груди и с силой потёр. Пальцы занемели, а кожа ныла. Будет не просто синяк — огромная отметина. — Прости, Леле — тебе больно? Но я не собирался отвлекаться — я продолжил говорить. И если он хотел меня заткнуть, то ему следовало сделать это силой. — Ты освободишься от него, когда дашь ему то, что ему нужно. Ты не вернёшь всех тех, кто выходил из твоей комнаты поломанным и жил свою жизнь, терзаясь ночными кошмарами и задаваясь одним лишь вопросом: "Почему я? Почему именно меня отправили в клетку к зверю?". Ты не вернёшь Суджин её жизнь — она прожила её, пугаясь каждого шороха и изнемогая от пожирающего её чувства несправедливости, неотмщённости. Ты не вернёшь её саму — она уже стала добычей воронов. Но ты можешь сделать так, чтобы все эти жертвы успокоились. Ты можешь раздать тем, кто ещё не получил своё, по заслугам. Наказание. Послушай, Джено... Давай вернём тебе тебя, настоящего тебя. Я устало выдохнул и откинулся на подушку. Я всё сказал. Пауза. Пауза. Пауза. Настоящая пропасть. Джено набрал пауз про запас. Он знал цену словам. Мне оставалось лишь надеяться, что мои слова он оценит по достоинству. — Ченле, и что, по-твоему, мне делать? — Он опустился рядом. Наши головы соприкоснулись. От него не исходило ни уверенности, ни ярости, но самое главное — он уже не дышал отчаяньем. Он был потерян — да, но он задал вопрос, самый правильный вопрос. Это значило лишь одно: мой Джено был готов идти дальше. — Завтра мы встречаемся с детективом Кимом, ты не забыл? Я встречаюсь. Мы толком ничего не знаем, но он отслеживал эту шайку извращенцев — а теперь мы можем быть уверены, что под видом ритуальных услуг они практиковали занятия совсем иного рода. Возможно, он поделится информацией. Он детектив, у него опыт. Он охотился за твоим отцом тогда, много лет назад. Что если сейчас мы поможем ему наконец поймать его и предать суду? Если тебе придётся свидетельствовать, милый, ты готов? Скажи, ты готов? Я слишком хорошо помнил звук разбивающегося о дно расщелины пластика. Джено не был готов, но я должен был спросить. — Нет. И я всё ещё не понимаю, как ты можешь такое предлагать. — Забудь. Мы найдём другие пути. В любом случае, нам есть чем заняться. Поэтому давай просто отдохнём и будем надеяться на лучшее. Родной... — Я склонился над ним, обхватил его лицо своими ладонями и прошептал ему в самое ухо: — Ты не один, я всё ещё твой ангел, и тебе не избавиться от меня. Я привязан к тебе, Джено. Твой навсегда. Не уверен, как долго я пролежал так, сжимая ладонями его колючие щёки и сдувая влагу с его дрожащих ресниц. Он уснул первым, а я сторожил его сон. Слишком возбуждённый случившимся за день, я ворочался, пару раз вставал попить воды, ходил босой по комнате, надеясь, что остывшие полы загонят меня под одеяло. Уснул лишь к утру, а проснулся ближе к одиннадцати. Первым. Я сел на кровати и смотрел на любимое лицо, как на чудо. Джено проспал почти восемь часов, не вставая. И когда он раскрыл глаза, щурясь на жемчужное мерцание пасмурного дня, затерявшегося между грязных ставень закрытого окна, он даже не сразу поверил, что часы показывают верное время. А когда убедился, что зрение его не обманывает, увлёк меня под одеяло и зацеловал всего — и шею, и спину, и бёдра и налившуюся малиновым отметину его пятерни на предплечье.