Lost in October

К супермаркету мы подъехали уже хорошо за полдень. Голодные и взволнованные предстоящим делом, мы всю дорогу обсуждали стратегию. Джено переживал за меня, а я — за него. Но наш расчёт казался верным. Мы припарковались как можно ближе ко входу. Я вышел, обогнул машину и принял кредитку супруга через открытое окно: вокруг все должны были видеть, что я отправился за покупками, а он остался ждать меня внутри. Остывший асфальт хранил следы недавнего дождя — мелкие лужицы и почерневшие трещины, в иные дни почти незаметные, теперь смотрели на меня, как маленькие бездны — морщины на теле земли. Стараясь не запачкать обувь, я дошагал до входа. Автоматические двери раскрылись, поместив меня в центр холода — в спину задувал окрепший осенний ветер, в лицо — не по погоде мощно шуровавший в супермаркете кондиционер. Изображая беспечность, я шагал уверенно, не суетясь и не озираясь. Мужской туалет находился в конце растянутого вдоль стеклянной стены холла, за каунтерами с готовой едой и несколькими подсобными помещениями. Как мы и ожидали, народу в супермаркете хватало, но большинство посетителей составлял рабочий люд, съехавшийся со всей округи, чтобы прикупить себе чего-нибудь на обед: середина буднего дня — не время для семейного шоппинга. Зайдя в туалет, я сразу направился к раковинам. Они располагались в рядок напротив длинного настенного зеркала, в котором отражались дверцы всех шести кабинок. Я сосредоточенно мыл чистые руки, не отрывая взгляда от зеркала. Чтобы не замочить рукав, я закатал куртку до локтя, но, спохватившись, вернул его на место — отметина, оставленная Джено минувшей ночью на моём предплечье, не предназначалась для случайных взглядов чужаков. Холодная мыльная вода стекала с окоченевших пальцев и уносилась в тёмную воронку водостока, а я всё смотрел перед собой, разглядывая дверцы. Две из них были закрыты. Я ждал, когда хоть одна откроется, но казалось, кто-то застрял там надолго. Тогда я вытер руки, размял посиневшие пальцы и набрал сообщение. Ответ пришёл мгновенно. Тут же на одной из закрытых дверей наконец щёлкнула задвижка, и оттуда вывалился грузный мужичок в униформе сотрудника супермаркета. Он бросил на меня ничего не значащий звгляд, а я сделал вид, что поправляю хвост — волосы лежали идеально, но кто бы заподозрил симпатичного парня в желании сделать свою причёску ещё идеальнее? Когда мужик исчез за входной дверью, я подлетел к единственной закрытой кабинке — крайней от окна — и постучался. — Господин Ким — это я, Ченле. Дверь отрылась, меня мощной хваткой затащили внутрь, и дверь тут же захлопнулась. — Вас кто-то видел? Вы не заметили слежки? Нам стоит быть осторожными... Господин Ченле, Вы так молоды. Хотя я ещё по голосу догадался об этом. И удивился... Как вообще Вы оказались замешаны в этом деле? Мы были одни в туалете, мы говорили шёпотом, а он не переставал озираться, словно у стен здесь были и уши, и глаза. Паранойя на грани безумия. Я не посмел бы его винить. — Господин Ким, я думаю, всё в порядке. Но нам следует поторопиться. — Да-да, Вы правы. А теперь скажите мне: что у Вас есть на Ли Донгю, и насколько серьёзны Ваши намерения? — Я уже всё рассказал Вам по телефону. А вот Вы не рассказали ровным счётом ничего. Не сочтите за неуважение, господин, но Вы ведь не из этих мест... Что связывает Вас с делишками старика Ли? Он замешкался, что меня слегка разозлило. Если он до сих пор сомневался во мне, то не следовало ему вообще назначать эту встречу, тем более в таком экзотическом месте. Наконец, ещё раз осмотрев голые стены кабинки — она оказалась приспособленной для инвалидов, и потому была чуть просторнее обычных — затараторил: — Я тридцать лет прослужил в полиции, в отделе по особо тяжким. Ловил извращенцев всех мастей. Накрывал группировки, промышлявшие торговлей людьми, и секты педофилов. Но самым громким моим делом было дело Че Хоёна — слышали о таком? — Я отрицательно помотал головой. — В восьмидесятые ублюдок занимался производством и распространением порнографии, включая снафф и видео с несовершеннолетними. Мы долго его ловили — интернета тогда не было, распространение этого дерьма осуществлялось по подпольным каналам. Вымышленные имена, постоянно меняющиеся позывные, подкупленные работники почтовых служб и даже полицейские. Мы знали его как Режиссёра — эта кличка прижилась за ним во время нашего расследования, а его настоящего имени тогда не знал никто. Когда же наконец мы взяли его — один из пойманных подельников пошёл на сделку со следствием и выдал пару его тайников, благодаря чему мы его и вычислили — Режиссёром оказался мой сосед, Че Хоён. Мужик, живший в соседнем доме — можете себе представить? — Ким просунул руку в карман лёгкого светло-бежевого плаща, извлёк идеально белый ситцевый платок и торопливо промокнул сухой лоб. Я всё ещё не понимал, каким образом его захватывающая история относится к причине нашей встречи, но решил дослушать, не перебивая. — Он работал водителем школьного автобуса. Оба моих сына ездили на том автобусе. Мне снесло крышу... Я чуть было не убил его при задержании, хотя он не оказывал сопротивления — наверное, рассчитывал отмазаться... Меня отстранили от следствия и даже от службы на некоторое время. Я ходил к полицейскому психологу. Для меня настали непростые времена. Пришёл в себя, только когда жена пригрозила уйти и забрать детей. Тогда через своих друзей я разузнал, по каким схемам работал Режиссёр — следствие велось полным ходом, то и дело всплывали новые детали. Оказывается, у него был свой человек на почте, который занимался логистикой его поставок. Длинный список имён. Извращенцы со всей страны. Это была самая настоящая сеть. Я пошёл с этим списком к начальству, но мне сказали, что так как в деле замешаны разные регионы, его отдали прокурорам из центра, а от нас больше ничего не требуется — мудак на нарах, можно открывать шампанское. Я на время расслабился. А потом решил проверить по своим каналам, как продвигалось следствие по всем этим именам из списка. И знаете, что я узнал? Что кое-кого действительно засадили. Кое-кого поймали, но выпустили за недостаточностью улик. Но большинство из дел даже не поступили в оперативную разработку. Сеульским прокурорам было лень работать над ними, а может, лень тут была вовсе ни при чём, в то время как следователи в провинциях, затронутых общим расследованием, порой даже не слышали, что на их территориях обитали такие хищники — люди из центра не спешили передавать дела на места. Это выбило меня из колеи. Я много лет параллельно с основной службой вёл своё собственное расследование, но в конце концов начальство задолбалось прикрывать мою задницу, и меня поставили перед выбором. Пришлось уйти в отставку и продолжить работу уже в статусе частного детектива. Я выслеживал партнёров Че по мерзкому бизнесу одного за другим, выслеживал его пособников и клиентов. Многих из них я сдал на руки силовикам вместе с целым комплектом доказательств их вины. А ваш Ли Донгю... Он тоже был в списке почтовых контактов моего Че Хоёна. К тому же, ублюдок Ли проживал в соседней провинции, и я думал — что может быть проще? Поехал в Чансу... и чудом вернулся живым. Ни с чем. Местная полиция явно его выгораживала, жители наотрез отказывались со мной сотрудничать — Суджин была единственной, кто согласился поговорить, но и это ничего не дало. Я пробовал рапортовать в центр, но там мне сказали: "Что у тебя есть, кроме имени из списка? Ничего. Предъяви нам жертву. Предъяви доказательства, которые помогут хотя бы получить ордер на обыск". Мне нечего было предъявить. Официально Ли Донгю занимался оккультными услугами, что было вполне законно. А вмешательство в них могло трактоваться как вмешательство в частную жизнь и нарушение закона о свободе вероисповедания и религиозных практик. Любые попытки разузнать хоть что-то об этой его оккультной деятельности не приводили ни к чему. Суджин рассказала мне о своём друге. По её словам, он и был самой главной жертвой деятельности культистов. Но дать мне его контакты она отказалась. Я не виню её... Я бежал из Чансу в страхе, не пробыв там и нескольких дней, а она прожила там всю жизнь. Храбрая маленькая женщина. Хлопнула входная дверь, и детектив замолчал — застыл, как вкопанный, прижав палец к губам. Мы слышали, как кто-то зашёл в соседнюю кабинку, справил нужду (и сделал это громко), сработал автоматический смыв, затем из крана снаружи побежала вода. Детектив отмер, лишь когда тяжёлая входная дверь хлопнула снова, и помещение общественной уборной погрузилось в холодную кафельную тишину. — Что у Вас есть, господин Ченле? — Внезапно он возвратил разговор к тому, с чего начал. — Вы сказали, что господин Джено вернулся в город. Если он согласится свидетельствовать... Ведь его отец — он ещё жив! Ли Донгю может и должен понести наказание за всё, что сотворил! — Господин Ли не будет свидетельствовать, — я был твёрд и честен. — Это слишком для него. Вы должны понять... Его жизнь была разрушена однажды — он не готов делать это снова. Господин детектив, а что если мы сможем заставить самозванного демона Ли Донгю самого во всём признаться? Запись с его признанием станет достаточным основанием для ареста? Детектив, очевидно разочарованный, глубоко задумался. Его голова, почти белая, понуро наклонилась, а потухший близорукий взгляд упёрся в одну точку. — Пожалуй, да. Если благодаря деталям его признания мы сможем найти доказательства его деятельности, а также вычислить всех его пособников, кто ещё остался в живых... Дела о насилии над несовершеннолетними не имеют срока исковой давности, так что, пока он жив, у нас есть шанс помочь справедливости восторжествовать. Но как Вы собираетесь... — Не думайте об этом, господин детектив. Мы позвоним Вам, как только у нас будут новости. Но будьте готовы. Мы не уедем отсюда с пустыми руками. Мы намерены завершить это дело... С Вами или без Вас. — Можете на меня рассчитывать. — Он доверительно положил ладонь на мою. Его слова прозвучали почти комично, но смеяться мне не хотелось. — Жена всё-таки уехала от меня тогда, забрав детей. Сказала, что я свихнулся на этом деле. Она была права. Но мне не хотелось бы умирать, зная, что дело, ради которого я пожертвовал всем, так и останется незаконченным. — Господин детектив... — Теперь уже я положил свою ладонь на его. Старик был очевидно немного не в себе — это расследование стало его идеей-фикс, поработив его разум и его жизнь. Но разве безумцы, живущие одной лишь целью — не самые надёжные союзники? — Пожалуйста, посмотрите сюда. Я сделал эти фото в первый день пребывания в городе. Эти документы принадлежали матери Ли Джено — пособнице Ли Донгю. Здесь почтовые штемпели и выписки банковских переводов. Так она собирала оплату за свои "ритуальные" услуги. — Я открыл телефон и пролистал перед детективом все фото, которые у меня были. — Сами бумаги бесследно исчезли, но у меня осталось несколько копий... — Некоторые из этих имён мне знакомы, Ченле. — Он схватил меня за грудки так, как будто собирался вытрясти мою душу, но я-то знал: в нём говорила страсть — через много лет старая ищейка взяла давно остывший след. Челюсти старика тряслись, того и гляди он заляпал бы меня слюной. — Пришлите мне эти фото и оставайтесь на связи. Уповаю на Вас. Удачи и смелости Вам и господину Джено. Буду ждать звонка. — Он наконец отпустил меня и схватился за щеколду. — Не выходите следом. Переждите некоторое время. И берегите себя, умоляю! Он хлопнул дверцей и вылетел из уборной. Я заперся в кабинке и опустился на крышку унитаза. Что и говорить — меня самого трясло. Старик заразил меня своей паранойей и своим энтузиазмом. А Джено всё ждал в машине, взволнованный и голодный. Просидев в тишине ещё пару минут, я наконец покинул сортир и направился за покупками.

***

Я обошёл все каунтеры, стойко борясь с желанием наброситься на первый попавшийся и скупить его весь. Суши, пицца, жареный цыплёнок… Я остановился на мясе. Выбрал отборной говяжьей вырезки. Стейки обещали приготовить в течение двадцати минут. В качестве гарнира я заказал картофельное пюре с кремово-грибным соусом и стебли сельдерея для Джено. Мясо зашкворчало на жарочной поверхности, и, давясь слюной, я отправился бродить вдоль прилавков супермаркета. К кассам я подошёл с корзинкой, под завязку набитой всякой всячиной — от геля для душа с ароматом кокоса и гибискуса до хрустящих солёных крендельков. На вершине этого разномастного айсберга победно расположилась бутылка японского вишнёвого вина. Ещё две лежали на дне корзины, придавленные снедью. Я знал, что Джено меня не похвалит, возможно даже поругает, но как же хотелось просто отдохнуть, расслабиться, на пару часов забыв о том, что мы — герои фильма ужасов! Расплатившись, я, увешанный пакетами, забрал свою еду — она уже ждала меня, упакованная в плотные картонные пакеты. Рук не хватало, а идти в конец коридора за тележкой было лень, в итоге один из пакетов я потащил в зубах, как пёс. Выйдя из дверей, я заметил Джено нетерпеливо отбивающим пальцами ритм по рулю — окно у водительского сидения было открыто. Наши взгляды встретились. Его глаза расширились — наверное, со стороны я выглядел слишком эпично. Он кинулся было мне навстречу, но я повёл бровями, отказываясь от помощи. Тогда он открыл багажник и принялся с видимым изумлением наблюдать, как я скидывал в опустевшую прорву всю свою поклажу. Аромат из пакетов исходил божественный — нам следовало поторопиться, если мы хотели отведать горячего мяса. Вдруг я услышал жалобное мяуканье. Обернулся — в шаге от меня, опасливо жась к асфальту, сидела кошка. Она выглядела худой и несчастной. Не думая, что творю, я достал одну из упаковок, взял крупный кусок жареного мяса прямо пальцами и понёс его в сторону — не следовало кормить животное посреди парковки, если я не желал ему гибели под колёсами чьего-то автомобиля. Я отошёл к газону у боковой стены супермаркета и аккуратно положил мясо на крупный лопух. Я ждал, что кошка тут же кинется на еду, но, несмотря на видимый голод, она не спешила — боялась. Я отступил на шаг, и только тогда она осмелилась подойти. Она откусывала мясо жадно, скаля свои маленькие клычки и утробно мурча, а я наблюдал за ней со стороны с теплотой в сердце. Я любил животных, мне нравилось заботиться о тех, кто был слабее и сам не мог о себе позаботиться. Но Джено не терпел любую живность — сама мысль о том, чтобы завести дома питомца, была у нас под запретом. Джено разрешал мне покупать сухой корм и иногда по пути на почту раскладывать его в кормушки и наливать чистую воду в поилки, которые в нашем благоустроенном районе размещались у зон отдыха. Я радовался этой возможности, даже если во время такой миссии мне не доводилось встретить ни одного кота. Меня просто грела мысль, что когда-нибудь один из них всё же покушает моей еды и останется доволен. Я потерял счёт времени, наблюдая за кошкой, и когда она расправилась с мясом и принялась умываться, я рискнул приблизиться. На этот раз она уже не боялась — наверное, страх в ней жил вместе с голодом, и теперь ушёл. Я протянул ладонь и погладил её по спине. Её позвонки выпирали через тонкую гладкую шкурку. Она упруго дрожала. Я продолжал гладить, пока она не успокоилась. Нас разлучил громкий гудок автомобиля — я сразу узнал в нём сигнал нашего мерседеса. Кошка резко подорвалась, выгнула спину и припульнула прочь, скрывшись за мусорными баками на углу супермаркета. А я поторопился к машине. Когда я занял своё место, Джено встретил меня недобрым взглядом и флаконом антисептика. Он залил мне руки так щедро, что и на брюки попало, а напоследок кинул в меня пачкой влажных салфеток. — Всех блох собрал? Лишай, глисты, чумка, клещи, аллергия в конце концов. Иногда я забываю, что ты взрослый, Ченле. Иногда мне кажется, что взрослое в тебе только желание чуть что насаживаться на мой член, а во всём остальном ты остановился в развитии на уровне яслей. Сраная облезлая кошка, Ченле? Которая по каким только помойкам не шарилась… Ты серьёзно? Он мотнул головой, вытряхивая из головы раздражение, и завёл мотор. От хорошего настроения ничего не осталось. Джено был несправедлив. Он был прав насчёт кошки — я мог бы покормить её, но не должен был трогать. Но он отчитал меня, как неразумного, будто кроме моей нечистоплотности его больше ничего не интересовало. — Как прошла встреча? — Ну вот, он всё же вспомнил о главном. — Мне кажется, я видел того старика. Он выбежал из супермаркета, как ошпаренный, и уехал на новенькой киа. Он выглядит так же, как на фотке с сайта — безобидным и немного сумасшедшим. — Пауза. Пауза. — Ченле, я задал вопрос — ты отвечать собираешься? Он свернул к ближайшему по пути следования парковочному месту и остановился. Развернулся ко мне. Я изо всех сил старался не дуться, но получалось едва ли — я так и не научился притворяться, и от обиды щёки сами вспыхнули, а губы скомкались, налившись щекотливым жаром. Джено протянул руку, намереваясь ущипнуть меня за горящую щёку, но я отпрянул, чуть не стукнувшись виском о стекло. — Лучше не трогай. А то ещё заразишься кошачьей чумой и помойными гнидами. Он засмеялся и притянул меня к себе. Я зажал ладони между коленей и не собирался отвечать на его объятья. — Малыш Леле обиделся? Точно детский сад… Ну прости — я не должен был нападать на тебя. Мне следовало прежде всего спросить, как прошла встреча, но ты же знаешь моё отношение к нечистым вещам… Что я могу с собой поделать. — Можешь завести мотор и прибавить скорости, если не хочешь вместо свежего горячего мяса жевать резиновые подошвы. Я расскажу тебе всё за едой. Я выскользнул из его собственнической хватки и отвернулся к окну. Обида уже прошла — я не умел долго сердиться на любимого. Зная его характер, я всегда наперёд мог предугадать, когда он выйдет из себя. Поэтому, прежде всего мне стоило обижаться на себя самого — если бы я внимательнее следил за своим поведением, то не давал бы мужу повода сердиться. Он попросил прощения. Он не желал задеть меня. Я почти растаял. Бесконечные поля пролетали мимо — накрытые низким серым небом, рыхлым и дышащим влагой, они стремительно теряли свои краски. Скоро начнутся ноябрьские дожди, и желтизну окончательно смоет с полей, останутся лишь грязевые заносы и голые стебли мёртвых трав. А потом придёт зима, возможно даже со снегом… Почему-то мне казалось, что мы должны были оставить своё приключение в этом октябре, не утаскивая его за собой дальше по календарю.

***

Джено обрадовался, увидев среди покупок бутылку вина, но заметив ещё две, заколебался. — Ты хочешь меня споить или сам желаешь наклюкаться, как в первый и в последний раз? — Думаю, с тремя бутылками нам не грозит ни то, ни другое. Просто я рассудил: позади были очень тяжёлые дни, а впереди ждут не менее тяжёлые. И раз уж хотя бы на сегодня у нас нет никаких планов, почему бы не устроить себе праздник? Вечеринку или свидание… Мы снова обедали на полу. Я разложил еду на тарелки, а Джено разлил вино в стаканы. Оно пахло умопомрачительно… Как ароматическая свеча или спрей для тела — оно и на цвет было химически-ярким. Я пригубил, ожидая ощутить на губах приторный осадок, но вино оказалось на удивление терпким, свежим, лёгким и совсем несладким. Так как завтрак мы пропустили, то обед проистекал в суете — мы набросились на еду, не стесняясь ни самих себя, ни друг друга, и только когда бо́льшая часть мяса упокоилась в желудках, немного расслабились. Вино только поспособствовало нашему расслаблению: я ощутил хмельной румянец на своих щеках с первого же глотка и потому не торопился, чего нельзя было сказать о Джено — пару стаканов он выпил почти залпом, словно это был не алкоголь, а подкрашенная водичка. Я пересказал ему беседу с детективом, подытожив пересказ своим видением перспектив. Если бы нам удалось раздобыть признание старика и передать запись Киму, он смог бы уговорить официальные органы завести дело. Это казалось задачей непомерно сложной и простой одновременно. Нам нужен был план. По мере того как я разглагольствовал — вино развязало мне язык, и я без оглядки пускался в пространные рассуждения, откинувшись на диван, ноги вытянув по полу, а в руке зажав стакан с заветным горячительным — Джено не произнёс ни слова. Он сосредоточенно меня слушал, не забывая делать глотки из третьего уже стакана. И чем дальше я заходил в своих рассуждениях, тем понурее становился его взгляд. — Джено, мы сделаем так, чтобы твоё имя нигде не всплывало… — Ты забыл про кассеты, Леле. Такого багажа хватило бы на сотню признаний, но я не вынесу, если кто-то когда-нибудь их увидит. Я просто не переживу этого… Я отставил стакан, подполз к любимому и уткнулся лбом в его плечо. Не было таких слов, чтобы выразить, насколько остро я принимал его боль. Если бы он был способен сделать личное публичным, то сделал бы это ещё тогда, после пожара. Но он не из тех, кто обнажает душу. Думаю, из всех людей на земле лишь несколько знали его настоящего. И лишь я принял его таким. Мы скрывали своё счастье от завистливых взглядов за крепкими стенами нашего идеального дома. Мы наслаждались друг другом, не говоря об этом. Мы не вели соцсетей и не водили друзей. Для тех, кто жил рядом, мы были просто парой, а для самих себя мы были целой вселенной. Наши горести и радости оставались нашими. Джено до сих пор не смог полностью раскрыться даже перед доктором Чоном… Что говорить о следствии, судах, неминуемо последующей за ними шумихой в прессе? Нет, мы не могли этого допустить. — Детектив не знает про кассеты. Я специально ему не сказал. Нам нужно заставить твоего отца признаться в содеянном и сделать свою запись. — Но моё имя всплывёт неминуемо. — Я всё продумал. По закону ты не обязан свидетельствовать против своих родственников. Ты просто откажешься давать любые показания. К тому же, процесс будет закрытым, так как в нём дело пойдёт о насилии над несовершеннолетними — публика ничего не узнает. — Леле, ты столько разных фильмов пересмотрел, и до сих пор не вспомнил про одну очень важную вещь? Срок давности — у нас в стране он составляет пятнадцать лет. Он давно истёк, Леле. Что бы мы ни сделали — нам не привлечь его к ответу законными методами… То, что мы обсуждали, ни у одного нормального человека не могло бы вызвать смех, но всё же я не удержался и захихикал. — Джено, если бы ты смотрел фильмы вместе со мной, то знал бы, что срок давности за совершение тяжких и особо тяжких преступлений отменили ещё в две тысячи шестом. Насилие над несовершеннолетними — это особо тяжкое, Джено. Старому демону не скрыться от возмездия! — Леле, оставь это. Мы пойдём другим путём. — Его глаза недобро сверкнули, я почувствовал, как он напрягся, и тут же прекратил смеяться. Он осушил стакан и сжал мою ладонь. — В конце концов, мне всё равно, сдохнет ли он в тюрьме или в своём доме. Сожгут ли его в тюремном крематории, или его глаза выклюет ручная птица. Я просто хочу знать, зачем он это делал. Зачем поступил так со мной? Что руководило им? Я хочу понять, что за чудовище способно породить себе игрушку на потеху! Он должен рассказать всё, глядя мне в лицо. Вот признание, которого я жду. Когда я пойму его, я успокоюсь. Он сказал "пойму его", будто бы собирался принять его правду. — Ты простишь его? — спросил я несмело, сам не веря, что спрашиваю такое. — Нет. Никогда. Но получив все ответы, возможно, мой демон уймётся. — А Суджин? А другие дети? Джено? А как же возмездие? Разве ты не помнишь нашей вчерашней беседы… Наш разговор ни к чему не привёл. Мы были связаны по рукам и ногам временем, сроками, законами, обстоятельствами… — Ченле, я думал, ты поймёшь, что я лишь пытаюсь тебя успокоить. Обмануть. А вместе с тобой и себя самого. Конечно я не отказываюсь от возмездия. Это и есть моя цель. Возмездие… Другим путём… Джено задумал расправу и ясно дал понять, что не собирается обсуждать свои планы со мной. Он не хотел, чтобы я считал его кровожадным монстром. Он забыл, что я всегда на его стороне. Как он мог забыть… — Если ты будешь пытать его, отрезая от него по кусочку, если будешь держать его в выгребной яме, пока он не захлебнётся нечистотами, если ты захочешь сварить его в кислоте заживо… Я буду рядом. И в горе, и в радости… Это не долг мой, а моё счастье. Уйми своё сердце, Джено. Прими свой гнев, как я его принял. Твой отец заплатит за всё — с опозданием и с процентами. Мы лежали на полу, лениво ласкаясь. Зыбкий полусвет пасмурного дня падал на нас из окна, и мы в нём были бледными, как тени. Он поднёс мою ладонь к своим губам и приложился к каждому пальчику. — Ченле, ты правда готов пойти ради меня на жестокое преступление? — Его голос, вкрадчивый, пробирался в мой мозг, степенно щекоча самые потаённые мысли. — Не спрашивай, если не готов услышать правду. Придёт пора, и ты сам узнаешь ответ. Я положил ладонь на его ширинку и почувствовал, как там тесно. Наше спонтанное свидание складывалось наилучшим образом. Джено широко улыбнулся. — Ты купил сельдерей, малыш. — Да, для тебя. Он же полезный. Ты любишь всё полезное. — Обманщик. Просто ты где-то вычитал, что сельдерей положительно влияет на потенцию. Я почти обиделся. — Нет! Милый, клянусь, я ничего такого не имел в виду! — Малыш, я просто шучу. Знаешь, — он мечтательно потянулся. Краешек его футболки выбился из-за пояса джинсов и оголил полоску смуглой кожи, туго натянутой на каменный пресс. — В последнее время, когда я задумываюсь об этом, приходит страх… Я боюсь, что однажды перестану тебя удовлетворять. Ты игривый и горячий. Я в сердцах сегодня ляпнул, что ты чуть что готов насаживаться на мой член… Это не в укор тебе, а скорее в назидание мне. Поверить не могу, что когда-то ты достался мне целеньким, а я боялся, я так боялся, что не смогу грамотно тебя раскрыть. Что моя страсть навсегда останется твоей повинностью, и рано или поздно невзаимность убьёт наши отношения. Я так боялся, что ты не примешь меня вместе с моим жгучим желанием обращать в беспорядок. Но ты не только принял, но и перещеголял меня в темпераменте. Ченле, в тебе кипит молодость. Ты готов трахаться хоть сутки напролёт. А мне сорок пять. Придёт момент, и для того, чтобы удовлетворять тебя, мне действительно понадобится сельдерей, а то и чего покрепче. А потом и таблетки перестанут работать. Ты будешь изнывать от нехватки твёрдого члена в своей заднице, начнёшь засматриваться по сторонам, испытывать стыд, прятать глаза… А я, всё понимая, не смогу ничего с этим поделать. Я потеряю тебя, Леле, даже если ты не уйдёшь от меня, в своих мыслях ты начнёшь отстраняться, закрываясь и таясь… Это мой самый большой страх, Леле. Он накрыл меня впервые в день, когда начались кошмары. Когда я впервые заговорил во сне — ты помнишь? Я накричал на тебя накануне. Тогда во мне вопило бессилие, которого я не ощущал прежде. Такое вот совпадение… Я помнил. Помнил, как он спросил меня, не считаю ли я его старым, а потом сам же за меня и ответил. Это было больно… — Джено, у тебя волосы чёрные, как смоль. Когда тебе станет хватать двух оргазмов в сутки вместо трёх, я сам уже перестану быть мальчишкой. — Я вспомнил, с какой прытью старик Ли улепётывал с пепелища, и невольно подумал, что с такой генетикой моему Джено точно не светит в ближайшие десятилетия познать немощь. Сказать такого вслух я не мог, но и сдержать хитрой улыбки — тоже. — Поэтому перестань выдумывать глупости, приписывая мне порывы, которых за мной отродясь не водилось, и вспомни уже о своих супружеских обязанностях. У нас как-никак второй медовый месяц в разгаре, а я уже вторые сутки хожу нетраханный. Мои слова подействовали на него исцеляюще — как я и рассчитывал. Он поднялся и протянул мне руки. Ухватившись за его ладони, я тоже поднялся и тут же стащил с него футболку. Я вылизал ямочку между ключицами и спустился к тёмным соскам. Я игрался с ними, оттягивая и покусывая, пока он освобождал меня от одежды. Когда на мне не осталось ничего, он приспустил ремень и положил мои руки на свои плечи. Ухватившись крепко, я обнял его ногами за талию. Он впечатал меня в ближайшую стену и переместил ладони на мои бёдра. Я весь горел, предвкушая, как он возьмёт меня на весу, но нам пришлось прерваться — нехотя опустив меня, Джено сходил в спальню и вернулся со смазкой. Мне хотелось подразнить его своей доступностью, и я упёрся руками в стену, призывно оттопырив задницу. Он быстренько меня разработал, не размениваясь на излишние осторожности, и мы вернулись туда, откуда начали. Развернув меня к себе лицом, он вновь подхватил меня под бёдра и поднял в воздух. Холодная гладь стены лизнула мою спину, и я поёжился. Джено вошёл в меня сразу на всю длину, и я почувствовал себя пришпиленным к холсту мотыльком — абсолютная беспомощность, абсолютное подчинение. Я был инструментом в руках мастера. Старался держаться крепче, а руки скользили по его влажной коже. Мой мастер был горяч, от него пахло зрелой мускулинностью — в меру страстной, в меру степенной. Он был твёрд, он точно знал, чего хочет. Он хотел показать мне, а скорее всего, и себе самому, свою силу — должно быть, удерживать меня в таком положении было не просто, но он не выглядел напряжённым: он имел меня, будто я ничего не весил. Толчки становились всё плотнее, я уже не мог сдержать вскриков. Я чувствовал стену лопатками, впечатывался в неё позвонками, но никакое неудобство не заглушало восторга, который я испытывал от ощущения наполненности и принадлежности. Я принадлежал своему супругу целиком, и это было волшебно. Он кончил первым и перенёс меня к окну, усадив на подоконник. Подо мной сразу образовалась липкая белёсая лужа. Джено опустился на колени, уложил мои ноги себе на плечи и губами довёл меня до исступления. Лишь перестав содрогаться, я покинул его рот и обессиленный соскользнул с подоконника. Я бы упал и ударился, но супруг умело подхватил меня и прижал к себе. Я был грязный и голенький. Расстёгнутая пуговица его джинсов вдавливалась в мою кожу. Остатки хмеля давно выветрились, и захотелось спать, но у Джено были на мой счёт другие планы. Оставив меня отходить на полу, он отправился в ванную. Я думал, он просто захочет принять душ, но услышал звук набираемой воды. Вскоре до моего носа донёсся аромат кокоса и гибискуса — наверное, он налил геля под струю. Джено вернулся — теперь на нём вместо джинсов было лишь полотенце. Он подхватил меня и потащил купаться. Он опустил меня в ванну — вода оказалась горячей, но терпимой, а пена рваными облачками бултыхалась на поверхности. Сам он запрыгнул следом и обнял меня со спины, заключив в сладкий плен. Я прикрыл глаза и откинул голову, позволив ему взбить на моих волосах пенку из шампуня. Он игрался со мной, как с куклой. Да, я слишком любил чувствовать в себе его твёрдый член. Но ещё больше я любил отдаваться его порывистой, беспричинной нежности. Я чувствовал себя особенным, единственным и неповторимым. Я знал, что праздник не продлится долго, и наслаждался каждым мгновением, впитывая в себя все запахи и прикосновения. Мы создавали память о нас. День незаметно утекал, уступая место ночи. А память о нём останется навсегда — очередным кирпичиком она ляжет в несокрушимую стену крепости, которую мы построили из нашей любви.

***

Мы снова спали вместе, не отгораживаясь и не запираясь — я настоял на этом. Будь что будет — я устал бояться. Джено уснул почти сразу, а я ещё долго лежал рядом, скинув с себя одеяло и нежась на холодных простынях. С каждым днём становилось прохладнее — индейское лето окончательно проиграло. Тепло обещало вернуться лишь к весне. Я дразнил свою распаренную благоухающую кожу терпким холодком, теряясь в мыслях, которые не отпускали. Как нам следовало поступить? Каковы были наши шансы? Кто бы мог нам помочь? Когда всё закончится, останется ли кровь на наших руках? А огонь в сердцах? Когда мы уедем из Чансу? И уедем ли… Мысли занимали всё моё существование, но усталость брала своё, и я потихоньку погружался в сонное небытие — рваное и болезненное, как всегда бывает, если засыпаешь в тревоге. Кажется, я проспал час, не более — меня разбудил Джено. Я слышал его голос у своего уха. Не разобрав слов, я вскочил и уселся на постели спиной к окну. Муж оставался на своей стороне кровати — он свернулся калачиком, как маленький ребёнок, и тихонько хныкал. Его глаза были открыты, и он их часто-часто тёр сжатыми кулаками. Меня в его сне не было. — Заткнись, заткнись, чёртова обезьяна. И не смотри на меня так. Мама… Я боюсь, она страшная. Плохая, плохая обезьяна. Я насторожился. Я не знал, что делать — Джено находился в одном из своих кошмаров. Он упомянул знакомую мне механическую игрушку, но вряд ли она трогала бы его в относительно взрослом возрасте, значит сейчас, в своём сне-воспоминании, Джено был совсем ребёнком. Я не знал, что делать. Позвать его? Поговорить с ним? Или просто дождаться, когда он сам успокоится? Я потянулся за телефоном, но отдёрнул руку. Какой смысл уже в этих записях, если кошмары давно перестали быть для нас чем-то неизведанным? Мы поняли суть этого явления, осталось только найти решение. Тем временем Джено продолжал хныкать. Со стороны это выглядело бы нелепо для любого непосвящённого: взрослый сильный мужчина хнычет, как дитя, но если знать, что там, внутри кошмара, он и был дитём… Не понимающим, что с ним происходит, но неимоверно страдающим. Тогда он, как и все дети, наверняка ждал лучшего. Он ещё не знал, что станет только хуже, что на долгие годы он будет обречён выполнять извращённые прихоти самых близких своих людей. Не знал он и того, что однажды обретёт шанс на новую жизнь… Встретит меня. — Джено, милый, не плачь. Это всего лишь игрушка, она не живая, она не обидит тебя. Мой голос, подёрнутый сонной хрипотцой, звучал чуждо даже для меня самого. Едва заслышав его, Джено замер и отнял руки от лица. Вскоре он завертелся, шаря раскрасневшимися глазами по тёмной комнате. Я сидел прямо перед ним, но он заметил меня не сразу, а когда заметил, в его глазах отразился такой ужас, что я сразу же пожалел о содеянном. Ведомый искренним желанием утешить, успокоить, я простёр руку, но Джено попятился от меня, не скрывая страха. Он забился в угол кровати, подмяв под себя подушку, обхватил себя обеими руками и уставился на меня, словно я был какой-то сверхъестественной сущностью. — К-кто ты? Как ты сюда попал? Откуда ты взялся в моей комнате? — Прошу, Джено не бойся. Это же я — твой ангел. — Ангел? Но у меня нет никакого ангела… Зачем ты здесь? Я задумался. Почему парадигма, которая, как я думал, существовала в уме Джено всегда, сейчас не работала? Разве ангел — не его изобретение? — Джено, скажи, сколько тебе лет? Он смотрел на меня выжидающе, с недоверием, пока не выставил перед собой обе ладони и не сложил из пальцев число семь. Ребёнок… Они запирали его даже тогда. Он был ещё слишком невинен, чтобы мечтать об избавлении. Он не узнал меня, своего ангела, потому что семилетний Джено меня ещё не придумал. — Если ты ангел, то где твои крылья? И почему ты голый? Только ребёнок мог задаться такими вопросами. А ведь я уснул без одежды и одеяла… Мой муж был в пижаме, а я не привык стесняться наготы перед ним, но тот, кто сидел сейчас передо мной, ещё не был моим мужем — ему лишь предстояло им стать через много-много лет. Медленно, чтобы не напугать ещё сильнее, я подтянул к себе одеяло и закутался его, оставив открытой лишь голову. — Мне не нужны крылья, Джено. Настоящим ангелам крылья не нужны — настоящие ангелы ходят по земле и всегда находят тех, кого должны спасти. Я просто пришёл сказать тебе, чтобы ты не плакал. И не бойся обезьяну. Вот увидишь — она не навредит тебе. Она не настоящая. Веришь мне? Немного помедлив, Джено часто-часто закивал. Мне стало невыносимо больно: он верил всем, верил своей матери, лишённый ещё способности видеть чуть шире своих возрастных горизонтов, он доверялся взрослым, а они делали с ним… Что хотели. — Тогда можешь сказать обезьяне, чтоб она замолчала? — Джено звучал слишком непосредственно — я не мог ему отказать. — Конечно. Смотри, сейчас я поверну заводной ключик, и она замолчит. Ч-чик! Готово. Она больше не бьёт в свои тарелки — ведь так? Джено поднял глаза к потолку, а рот открыл — так он прислушивался. — И правда. Больше не бьёт. Мама всегда её заводит, когда уходит. Она думает — мне весело, а мне страшно… — Больше этого не случится, Джено. Больше не будет страшно. Разбросанные по разным сторонам кровати, мы изучали друг друга. Он взирал на меня уже скорее с любопытством, нежели со страхом, а я взирал на него сквозь трепет, как если бы передо мной на самом деле был маленький напуганный ребёнок. Немного погодя Джено потянулся и дотронулся до моих волос — одним пальчиком, так неумело и искренне… — Наверное, ты правда ангел. Потому что у тебя такие светлые волосы… И пушистые. У людей таких не бывает. — Точно, — я улыбнулся. Осмелев окончательно, он подполз по мне. Матрас под ним почти не прогибался, будто он и впрямь был дитём, а не большим сильным мужчиной. Он подобрался ко мне вплотную и понюхал меня, как котёнок. — От тебя пахнет цветами. Ты точно ангел. — Он улёгся передо мной, сидящим, и уткнулся носом в одеяло на уровне моего живота. — Зачем ты пришёл? — Пожелать тебе спокойной ночи, Джено. — Я положил ладонь на его волосы и ласково их погладил. — Чтобы ты уснул и ничего не боялся, и чтоб тебе приснились самые лучшие сны. — А потом ты уйдёшь? — Спросил он разочарованно. — Даже если меня не будет рядом, всегда помни, что я существую и однажды заберу тебя к себе. Навсегда. — На небеса? — Нет. В наше тайное место, где будем только ты и я. Спи, малыш. Я назвал своего супруга малышом впервые в жизни — обычно это он меня так называл. Это было так странно и так… естественно. Меня переполняла любовь. — Хорошо. Я верю тебе. Думаю, ты хороший. Ты так сладко пахнешь — плохие не могут так пахнуть. И у тебя такие руки… Очень добрые. — Он беззастенчиво зевнул. Я еле сдерживал рвавшиеся наружу слёзы. — А как тебя зову-у-т? — Он снова зевнул и плотно прикрыл веки. — Ченле. — Как? Это очень сложно. Я не запомню. Ты точно ангел, раз у тебя такое странное имя. У людей таких не бывает. Он уснул, не отнимая лица от одеяла, а я продолжал гладить его по голове, ожидая, что вот-вот он проснётся, как это обычно бывало, но этого так и не случилось. Мои ноги затекли, и, кое-как извернувшись, я устроился поперёк кровати, не разрывая объятий, и накрыл одеялом нас обоих. Если не задумываться о том, что стояло за этим сном, то ночь действительно выдалась спокойной.