Lost in October

Мы завели будильник на восемь. Рановато, но мы неплохо выспались. На девять у нас была назначена сессия с доктором Чоном — в свой выходной он решил позвонить нам пораньше. Мы завтракали остатками вчерашнего пиршества. Джено жаловался на головную боль — он валил это на вино, но, возможно, дело было в ночных страданиях? Я пересказал ему всё, что случилось ночью, и он рассердился, что я не сделал записи. Я попросил его не сердиться — разве он не доверял мне и моим словам? Когда я рассказал про обезьяну, он заметно погрустнел. И если для того, чтобы унять свою боль, Джено хватило таблетки аспирина, то я со своей поделать ничего не мог. Задница саднила — давненько меня не трахали на весу, я уже отвык принимать под таким экстремальным углом, и вчерашняя великолепная гимнастика ныне отзывалась внутри меня тянущим дискомфортом. Джено я решил об этом не говорить — на повестке дня были дела понасущнее. Доктор Чон позвонил ровно в девять — ни минутой позже, ни минутой раньше. Он пребывал в благостном расположении духа и поприветствовал нас широкой улыбкой. Я был одет в домашнее, а Джено зачем-то нацепил на себя тёмные брюки и белую рубашку: недостаточно официально для деловой встречи, но и не слишком простецки — в таком виде он мог бы выйти в кофейню утром выходного дня, если бы у него в привычке было ходить по кофейням. — Господин Ли, господин Чжон… Рад видеть вас обоих. И жду новостей. С тех пор как мы общались в последний раз, должно быть, столько всего произошло… Я вкратце поведал ему о событиях обеих ночей. Доктор рад был услышать, что всё это время кошмары обходили нас стороной. Он с огромным интересом выслушал мой рассказ о сегодняшнем сновидении, в котором Джено предстал передо мной маленьким ребёнком. Чон спросил Джено, помнит ли он себя в этом возрасте, но супруг лишь отрицательно покачал головой. — Доктор. У меня будет пожелание… Да, я помню, что Вы говорили: гипнотерапия — это процесс, а не стол заказов. Но мне действительно кажется очень важным вспомнить ещё один эпизод… — Говорите. — На моё удивление, доктор не вступил с ним в спор. — Речь идёт о побеге. Я убегал уже однажды… Во сне. В нашу первую ночь здесь. Тогда я чуть не погиб, но мой супруг, мой ангел, позаботился обо мне. А теперь я хотел бы знать, как это было на самом деле. Доктор не стал выспрашивать его мотивов. Любая вспышка ясности была на руку нам всем. И всё же, очередное погружение во мрак памяти обещало быть болезненным. Джено попросил меня напомнить доктору все детали того сна, а сам откинулся на спинку дивана и слегка запрокинул голову. Он прикрыл веки, ожидая указаний терапевта. В его готовности снова ступить на скользкую дорожку, ведущую в самые недра его глубинного сознания, уже не просматривалось ни волнения, ни недоверия, ни страха — кажется, он свыкся с необходимостью, приняв терапию как должное. Выслушав меня, доктор озадаченно кивнул и приступил к сеансу. Чон уводил Джено в гипноз своим голосом, и ресницы супруга оставались крепко сомкнуты, но как только они распахнулись — я понял, Джено был уже там. Здесь, сейчас и со мной его не было. — Господин Ли, Вы меня слышите? — Муж кивнул, а доктор Чон в окошке с видео сделал мне знак убрать планшет от его лица. Перед глазами Джено сейчас должны были открыться совсем другие картинки, а для того, чтобы держать его видения под контролем, доктору достаточно было оперировать своим голосом. — Давайте вернёмся в день, когда Вы убежали из дома. Вы можете сказать, сколько Вам тогда было? — Сейчас… — Джено свёл брови. — Тринадцать. Уже тринадцать. — Хорошо. Итак, господин Ли, Вам тринадцать и Вы решили бежать. Давайте воссоздадим события того дня. Расскажите мне, как всё начиналось. — Хорошо. — Джено сухо откашлялся, прежде чем продолжить. — Мысли о побеге давно меня посещали. Года полтора-два… Но сперва не хватало смелости, потом не представлялось случая. Сегодня всё совпало. Я знал, что это произойдёт сегодня… Я так волновался, что не спал ночь накануне. Этот день пришёл. — Господин Ли, почему Вы выбрали для побега именно этот день? — Из-за праздника. — Джено ответил скороговоркой — он ни капли не сомневался в своих словах, он действительно вспоминал события того дня, а вместе с ними — свои мотивы. — Все ушли на праздник в дом председателя. Все были там — меня не взяли. Я заранее знал, что не возьмут — председатель не принимал чужаков, а значит, моей матери там я не был нужен. Мне удалось раздобыть инструмент — я украл его из школьной подсобки. Мне очень повезло, что мать тогда меня не обыскала. Она частенько меня обыскивала и если находила что-то, кроме учебников… — Он замялся. А мы с доктором переглянулись через экран и обменялись кивками — мы оба понимали, о чём речь. Чтобы не погружать Джено ещё глубже в пучину боли, доктор вернул беседу к произошедшему в день побега: — Господин Ли, каким образом Вам удалось выбраться из комнаты? — Я не смог бы выломать дверь — раньше пытался, но всё было бесполезно. С моей стороны даже не имелось ручки, зато с обратной — два замка и засов. Я рассчитывал только на окно… — Господин Ли, давайте остановимся у окна. Поведайте мне порядок своих действий. Давайте переживём этот побег вместе… — Когда все ушли, было ещё светло… Я вырвал две доски: этого хватит, чтобы пролезть — я очень тонкий… — Вняв просьбе доктора, от воспоминаний внутри воспоминаний он перешёл к проживанию текущего в его прошлом момента: — Я бью по стеклу обмотанной покрывалом рукой. На улице ночь — пока возился с гвоздями, не заметил, как стемнело. Расчищаю раму от осколков… Сердце бьётся бешено. Я вижу звёздное небо. Я чувствую ветер на своих щеках. Свобода так близко. Но я всё ещё боюсь. — Господин Ли, там высоко? — Да, высоко. — Я вздрогнул от ужаса — я бывал там, в месте, о котором он говорил, и сам видел, как высоки потолки чёрного дома. А ведь темница Джено находилась на втором этаже… — Я не высоты боюсь. А того, что ждёт меня там, на воле. Смогу ли я убежать из города, прежде чем меня хватятся? Смогу ли я спрятаться так, чтобы меня не поймали? Я цепляюсь за подоконник, висну на руках и сигаю вниз, не глядя. Наудачу. Земля чистая. Ногам больно, но я цел. Цел… — Он умолк и задышал чаще. Когда он заговорил вновь, могло показаться, что он уже задыхался. — Я бегу к полям. За ними — граница города. Там власть моего отца будет бессильна… Его дыхание становилось всё более звучным, спутанным, словно он и впрямь бежал. Я думал, это нормально, но доктор Чон почему-то напрягся. — Господин Ли, что Вы видите? Что чувствуете? Прошу, не молчите. — Я добежал до полей и спрятался в заброшенном сарае. Меня уже ищут. Праздник ещё не закончился, а они уже прознали о пропаже. Я хочу переждать… Они рядом. Нет, я не дамся им! Джено замешкался, заёрзал на диване, замотал головой. Я сидел совсем рядом и боролся с желанием взять его за руку и успокоить словом. — Господин Ли, продолжайте говорить. Если Вы будете молчать, я прерву сеанс. Поймите: Вы должны подсмотреть свои воспоминания, словно это кино, но не бросаться в события прошлого, словно они — и есть жизнь. Чрезмерная вовлечённость лишь повредит терапии… — Я бегу в поле. Сидеть на одном месте и ждать, когда меня найдут, слишком страшно — уж лучше сгинуть в бегах… Я боюсь, что они пустят собак, хотя понимаю, что они этого не сделают. Собаки задерут меня насмерть или покалечат, а я нужен им… Нужен живым. И целым. Сын демона должен оставаться целым. Я на земле. Вокруг кукуруза. Она высокая… Но они прочёсывают всё поле. Я слышу их голоса — они повсюду. — Кто — они, господин Ли? Вы можете назвать имена? — Те, кто слушается мою мать и моего отца. Их много. Много… Нет, я не дамся им живым! Я убью себя, если не смогу сбежать! Джено вновь замотал головой, в его чёрных глазах заплясали тени. У меня не осталось сомнений: то, что видел он сейчас, было по-настоящему. Для него всё это было реальным! — Господин Ли? Что происходит? — Доктор туго нахмурился, очки соскочили с его переносицы и поползли вниз по носу. — Они окружили меня. Нашли в кукурузе, загнали, как кролика — и никакие собаки не понадобились. Они сами, как собаки. У меня в руках нож. Я нашёл его в сарае, где прятался. Он старый и ржавый… Мне не убить их всех. Даже если я убью одного, даже если нескольких — это ничего не изменит. Поэтому я убью себя! Джено сделал характерный жест — будто приставил к шее настоящее орудие. Его острый локоть отходил в сторону, подбородок был задран вверх, а ноздри раздувались, как у разгневанного быка, выпущенного на арену. — Господин Ли, мы должны прерваться… — Нет! Они отняли у меня нож и скрутили руки. Они ведут меня к дому… Мать уже ждёт там, у дверей. Она… Они держат меня, она срывает с меня рубашку... Кто-то дал ей ремень. Тонкий кожаный ремень с железной пряжкой... Как больно... Сгореть заживо было бы не так больно. Она бросает ремень — наконец-то... Мне трудно держать спину, я кренюсь набок, но мне не дают упасть. Они поднимают меня, кто-то удерживает за подбородок, заставляя смотреть на мать. Я не могу отвести взгляда и потому просто закрываю глаза. Ай! Кажется, меня ударили по лицу. Как ты посмел… Неблагодарный мальчишка. Недостойный… Посмел сбежать от меня, своей матери… От своего великого отца и его воли! Я выбью из тебя эту дурь! Ты — сын демона! Почему так громко? Они все это повторяют. Все! Они кричат. Сын демона, ты наш! Я не принадлежу себе… Меня нет. Как бы я ни боролся — я бессилен. Я всегда буду в их власти… Они будут пользоваться мной, когда я слаб, и подкармливать моего демона, чтобы держать мою ярость под своим контролем. И меня никто не спасёт… — Господин Ли, мы возвращаемся. Вы слышите мой голос? Хорошо. Следуйте за ним. Мы оставляем тот день навсегда. Попытка побега в прошлом. Те люди — они все в прошлом. Их слова не имеют смысла. Они проиграли. У Вас есть Ваша жизнь, есть, за что бороться. Господин Ли… Мы возвращаемся. Ваш супруг сейчас возьмёт Вас за руку… Когда Джено вернулся к нам, его лицо было бледно, как полотно. Я думал, что знал обо всех ужасах, которые пережил он, а оказалось, числу их не было конца. Выждав минуту и убедившись, что Джено уже мог нормально дышать и осознавать реальность, я принёс ему воды и обнял за плечи. — Мне так стыдно, доктор Чон… Стыдно, что Вы пережили это… Вместе со мной. Но это же неправильно — да? Разве мы должны стыдиться врачей? — Джено был совсем разбит, раз говорил такое. — Конечно не должны. Господин Ли, в том, что с Вами происходит, нет ничего стыдного. Если бы те, кто так обращался с Вами, имели человеческое сознание, стыдиться должны были бы они. То, что с Вами творили — бесчеловечно. А то, что Вы испытываете стыд — неправильно. Я постараюсь убедить Вас… — Как они могли, доктор? Несколько десятков человек — мужчин и женщин — загнали меня, как самые настоящие гончие. Я ведь ничего не сделал им… Они не видели во мне человека. Животное, игрушку, даже потустороннюю сущность — я виделся им кем угодно, только не человеком. Знаете, доктор… Когда я был там, во время сеанса, я чувствовал, как сам начинаю сомневаться в своей человеческой сущности. Я подумал, что будь я и впрямь нормальным, они бы так со мной не обращались… Там, в кукурузном поле, на тропинке меж рядов, я ощутил себя зверем, оборотнем, в котором чувство человеческого достоинства сохранилось лишь в виде скудного воспоминания. Они убили во мне человека… Но… За что? — Господин Ли, я уже упоминал об этом в разговоре с Ченле и сейчас остановлюсь на данном моменте поподробнее. Постарайтесь понять, о чём я расскажу. Это поможет осознать механизмы случившегося с Вами. Все эти люди сами в какой-то мере стали жертвами. Что не мешало им быть одновременно и хищниками. Они… — Но как такое возможно, доктор? — Оголтелая толпа, которую Вы так красочно описали, не уникальна в своём роде. Подобное частенько случается в рамках культа при наличии очень сильного харизмата в его главе. А если говорить о Вашей матери, то она, скорее всего, имела целый ряд психических расстройств, в том числе и содержащих бредовую симптоматику. Если проще, она верила в свой бред, а толпа верила в неё. Через тесные эмоциональные связи, созданные внушением, запугиванием и поощрением, те люди переняли её бред — присвоили его, сделав своим. Они — реципиенты, приемники, индуцированные пациенты. Она — индуктор бреда. Всю эту фабулу про "сына демона", ценность ритуалов и прочую иррациональную чушь внушил ей Ваш отец. Она верила ему слепо — она была больна, а он с цинизмом искусного манипулятора использовал её состояние в своих целях. И уже через неё, всеобщую любимицу, заболел, похоже, весь ваш город. — Доктор тяжело выдохнул. Мне показалось, он злился или как минимум испытывал раздражение — это было так необычно… И это делало его ещё более живым, чем обычно. — Господин Ли, Вы должны помнить всегда: Вы — человек, такой же, как и все, и никто не смеет умалять чувство Вашего человеческого достоинства. Лишать другого человека личности, лишать другого права на собственное сознание — это преступление хуже убийства. Никогда не сомневайтесь в своей идентичности. И даже если Вы снова встретитесь с оголтелой толпой в своих кошмарах, я хочу, чтобы Вы помнили: они не имеют права обращаться с Вами, как с вещью. Никто не имеет права обесчеловечивать другого… Я поёжился. Мне не нравился холод в голосе доктора Чона — слишком строго, непреклонно он звучал, будто отчитывал Джено вместо того, чтобы утешить, поддержать. — Я понял Вас, доктор. Никто не имеет права обращаться с живой душой, как с предметом. — Джено закрыл лицо руками и тяжело выдохнул. — Я рад, что Вы понимаете это. И я рад, что у Вас есть надёжная поддержка. Ченле не предаст, я не сомневаюсь. И вместе вы преодолеете всё. Вы вернёте себе душевное спокойствие. Вы — оба. — Спасибо, доктор. Мы попрощались с Чоном на ровной ноте. Это был короткий и очень неудобный сеанс для всех его участников. Когда экран планшета погас, мы с мужем ещё долго сидели на диване, молча обнявшись. Что-то назревало между нами. — Я называл тебя собственностью, Ченле… — Но ты никогда не обращался со мной, как с мусором. Рядом с тобой я всегда чувствовал себя драгоценностью… — Драгоценность — тоже вещь. Как и мусор — никакой разницы. Я не ожидал, что Джено спроецирует слова доктора на наши отношения. Ведь во время сеанса речи о них и вовсе не шло! Тогда почему Джено никак не мог перестать винить себя? Даже если повода к этому у него не было... Что так сильно грызло его изнутри, заставляя вновь и вновь возвращаться к самобичеванию? — Брось говорить ерунду — это всего лишь метафора, не принимай её буквально! — Я должен попросить прощения. — Джено заглянул мне в глаза, не оставив сомнения в искренности своих слов. — Нет, не должен. Я принадлежу тебе — я и есть твоя собственность. Мой выбор. Береги меня. — Я закрепил своё признание улыбкой. — Твой выбор. Моя драгоценность. — Джено оставил на ней отпечаток своих губ.

***

К обеду погода совсем испортилась. Осень, вызревавшая на покинутых полях — никем не замеченная, почти забытая и порядком подзадержавшаяся — наконец решилась выступить перед людьми в полную мощь. Ветер рьяно рвал ослабевшие листы, за пару часов закидав парковку перед мотелем жёлто-красной насыпью. Глядя в окно, мы могли в режиме реального времени наблюдать, как деревья и кусты, что были неотъемлемой частью ставшего нам за дни пребывания здесь уже почти родным пейзажа, стремительно лысели, оголяя за собой новые слои незамысловатого ландшафтного рисунка. Остыл и дом, хотя все окна мы тщательно закрыли. Обогревателя не нашлось, а потому мы готовились предстоящей ночью спать в одежде и под двумя одеялами. Тем временем небо над землёй стремительно темнело. Пропало солнце, пропали тени. Мир погрузился в ветреную, холодную серость. Нам предстояло встретиться с триумфальной осенней грозой. — Давай прокатимся. Будет обидно, если всю непогоду мы пересидим здесь, в четырёх стенах. Я не поверил своим ушам. Джено звал меня на прогулку? В непогоду? Сам? Это звучало, как шутка, но не было ею — Джено никогда не шутил такими вещами. Если он сказал "давай прокатимся" — это означало "давай прокатимся". Я кинулся собираться, пока он не передумал. Всегда мечтал очутиться в городе в разгар непогоды. Чтобы город вертелся вокруг меня, закручиваясь ветрами в иллюзорную воронку, а я взирал на неё изнутри, находясь в центре хаоса. Как же я любил мечтать. И как надёжны были стены нашего семейного дома. И как же редко я их покидал. Мы ехали не спеша — другие машины нас обгоняли, недовольно сигналя. Мы мешали им улепётывать. Все хотели спрятаться в домах до начала бури — люди закрывали лавки и офисы, запрыгивали в свои авто и вдаряли по газам. Они даже по сторонам не особо-то смотрели — все таращились в небеса, словно туда и спешили. Только мы были увлечены городской суетой куда больше, чем грозным вызреванием туч над головами. Сегодня в Чансу мы наиболее ярко ощущали себя чужаками. Джено вырулил на центральное авеню — картинки по обе стороны от дороги были нам уже смутно знакомы. Я заглазелся на девчонку лет двенадцати, чей пёс сорвался с поводка и, ведомый примитивным природным страхом, нёсся вдоль закрытых дверей мелких контор, перепрыгивая пороги и то и дело путаясь в волочившимся за ним длинном поводке. Не надеясь найти укрытия, он рассчитывал просто сбежать от страшного ветра, который пах опасностью. Девчонка неслась следом, не глядя под ноги, и звала своего пёсика. Собака затормозила лишь на перекрёстке — замерла, прижав хвост, и мелко затряслась. Один природный страх оказался сильнее другого — пёс был в полуметре от того, чтобы пропасть под колёсами грузовика. Девочка нагнала его, намотала на руку конец поводка и принялась со знанием дела отчитывать зверюгу — я не слышал её слов, и, возможно, они были грозны, но вся поза её выдавала больше трепет, нежели гнев. Я задумался: как сильны инстинкты и как часто они спасают жизнь нам, живым существам? А как часто они её губят? И что случится, если два взаимоисключающих инстинкта схлестнутся в невидимой схватке за существо где-то на периферии его сознания? Чем я, человек, отличался от псины, испугавшейся непогоды, но ещё сильнее — грузовика? Чего боялся я и на что готов был пойти, чтобы убежать от собственных страхов? И существовали ли страхи более глубинные, более мощные, которые смогли бы заставить меня пойти наперекор тем своим боязням, что лежали на поверхности и хорошо были изучены мной? Можно ли подготовиться к неизвестности? И можно ли верить себе, столкнувшись с неизвестностью нос к носу? Меня тряхнуло — Джено слишком резко взял вправо и, в обход всех возможных правил, завернул в глухой проулок, переехав двойную сплошную и лысый газон. — Джено… — Я испугался. Но знал точно — причины вести себя безрассудно у него конечно же были. А вот камер видеонаблюдения или дорожных постовых в этой глухомани отродясь не водилось — это я тоже мог сказать наверняка. — Тщ! — Он заглушил мотор и приложил палец к губам. Как будто бы кто-то мог нас услышать! Я огляделся: проулок состоял из рядов гаражей, по всей видимости — пустующих. Рядом не было ни души. — Наша машина слишком узнаваема. Не стоило нам здесь появляться… Давай выйдем. Но близко подходить не станем. Сперва я не знал, что и думать, но очень скоро понял, что к чему. Оставив мерседес, мы вышли из проулка и проследовали дальше, вдоль совсем уже опустевшей дороги. Ветер носил по асфальту рекламные листовки. Буклеты консервативной партии были среди них, но на этот раз смеяться мне совсем не хотелось. Ветер собирал мусор в кучки и кружил их маленькими смерчиками, перенося с места на место. Ветер игрался. Я поправил резинку на хвосте. Представить было страшно, каково это — разгуливать в непогоду со свободными волосами: они бы просто лишили меня обзора. И привлекательности. Джено, подаривший мне однажды набор резинок из супермаркета, был не просто моим мужем — он был моим спасителем. Уже через полсотни метров я понял, зачем он так резко свернул с дороги — прямо по пути нашего следования находился ресторан Суджин. И сегодня он стал поминальным залом. Издали мы заметили кортеж чёрных автомобилей — гостей, чтобы почтить память погибшей, привезли сюда организованно. Мы шмыгнули за закрытый газетный киоск — отсюда мы могли видеть парковку и двери заведения, а также людей, толпящихся у них. — Так скоро… Я думал, пока идёт следствие, тело не выдают родственникам, и провести церемонию невозможно. — Я размышлял вслух, ориентируясь на познания, почёрпнутые из многочисленных фильмов. — Значит факт самоубийства установили сразу. Хорошо, что мы не попытались её снять — на верёвке остались её следы и больше ничьи… Знаешь, Леле, я даже рад. И она была бы рада… Ведь мы оба застали времена, когда полиции в этом городе не было — были только прихлебатели повелителя воронов и его сумасбродной наложницы. От слов Джено стало горько. Наверное, он был прав. Если смерть женщины не вызвала подозрений, то держать её тело в морге не имело смысла. Скорее всего, кремация была рано утром — тела всегда кремируют по утрам, а поминки устраивают позже. Они могли бы арендовать церемониальный зал, но зачем им это, если у них есть собственный ресторан… Её ресторан. Я наконец понял — событие, за которым мы, малодушно скрываясь за газетным киоском, подглядывали исподтишка, было не актом экономии, а данью памяти. Её поминали в её ресторане. Это было правильно. В числе людей, встречавших гостей, я заприметил Джунхёка. Он был в чёрном, с траурной повязкой на рукаве. Я с трудом его узнал. Между любознательным приветливым парнишкой в фартуке официанта — сыном хозяйки ресторана, и серьёзным, учтивым молодым человеком — сыном, потерявшим мать — было мало общего. Его лицо скорбело вместе с ним. Его скорбь была настоящей. Рядом стояли парень с девушкой — оба выглядели постарше. У Суджин осталось трое детей. Она достойно их воспитала — хватило и взгляда чужака издали, чтобы понять это. Она была достойным человеком. И если бы я был свободен в действиях, то подошёл бы и выразил свои искренние соболезнования. Я скорбел вместе с ними. Возможно, мне просто хотелось примерить на себя их роль — ведь на их месте мне не суждено было оказаться никогда… Но что я мог — беглый преступник? Как больно было осознавать, что мы стали теми, кто встретил Суджин на пороге её смерти, а потом — ещё раз, уже после того, как она сделала свой запланированный шаг через порог и очутилась в небытии. Никто не знал об этом. Мы украли у этих людей частичку знания… И, скрываясь за жестяными створками обшарпанного киоска, мы делали то, что нам было положено. Как преступникам, нам полагалось прятаться. Первые капли шлёпнули на асфальт. Некоторые из них затерялись в моих волосах, одна даже повисла на кончике носа. Но Джено не спешил снимать её ласковым щелчком — прислонившись прикрытой джинсовой бронёй спиной к не самым чистым створкам, он задрал подбородок, встречая взором бесноватые небеса. Его изломанные брови и плотно сжатые губы выдавали душевное смятение. Джено вглядывался в тучи, не моргая. Капли падали на его лицо, застывали на ресницах, его чёлка уже почти вымокла — а он даже не шевельнулся. Лишь его крепкая грудь, туго обтянутая под расстёгнутой джинсовкой чёрным свитшотом, высоко вздымалась. — Милый… Тебе плохо? Джено? Я вновь выглянул из-за киоска, чтобы убедиться, что наше убежище не раскрыли. Но людям у ресторана дела не было до двух преступников, отиравших грязные стены ларька в сотне метров от них. Люди у ресторана были заняты своим делом — они скорбели. Встречали припозднившихся гостей, и даже когда все, кто оставался ещё на улице, заскользнули внутрь, трое в траурных повязках не спешили. Их одежда стремительно мокла, но они продолжали стоять, недвижимые, отдавая себя на растерзание влажным вихрям. Возможно, их души горели. Возможно, холодный ветер их исцелял. Возможно. Джено не отвечал. Застыв на месте, он встречал лицом холодные струи. Волнительно… Его душа горела тоже. — Пойдём отсюда, иначе ты простудишься. Джено, пойдём. Я взял его за руку и окольными путями провёл к месту, где мы оставили машину. Мне пришлось даже взять из его кармана ключ и открыть её самому — он совсем потерял способность ясно мыслить. Уже внутри я стянул с него джинсовку, а заодно и свою ветровку стянул. Наши свитера оставались относительно сухими, и в них было удобнее. Я включил печку, набрал салфеток из пачки и вытер сначала Джено — лицо и волосы, затем своё лицо. Волосы я распустил и взбил пальцами — оказывается, собранные в хвост, они не так быстро мокнут, как оставленные на свободе. Джено заговорил через несколько минут: — Мы преступники, Леле, да? — Это то, о чём я подумал. — Не было ничего удивительного в том, как неудачно совпали наши мысли. Не имело смысла этому радоваться — повод был не тот. — Но мы никого не убивали, Джено… — Нет? Думаешь, нет? — Он посмотрел на меня, чуть насупившись. Он не шутил. Он действительно хотел знать моё мнение. — Нет, Джено. Думаю — нет. Ты знаешь, кто убил её. И ты знаешь, когда это случилось — задолго до нашего приезда сюда. Я думаю… Она умерла в день, когда её собственный отец согласился отдать её в жертву чудовищу, в которое верил. Она умерла и воскресла тем же днём. Вы встретились. Вы — одинаковые… Он отвернулся к окну, локоть разместил у стекла, а пальцы прижал к обескровленным губам. Дождь набирал силу — асфальт из серого в крапинку становился чёрным, водяная стена стирала собою улицу. Стирала и нас. Задержавшись здесь надолго, мы рисковали застрять и не добраться до мотеля ранее, чем нас отпустит непогода. — И всё же, мы получим его. — Джено резко выпрямился, неудачно ударившись локтем о руль. — Чёрт! — Он принялся растирать локоть, зажёвывая ладонью деликатную ткань свитшота. — Получим что? — Я мог предполагать что угодно, но уже не мог знать наверняка, что он скажет. Такой вот парадокс: я знал своего супруга досконально. Знал его лучше его самого — и это по его собственным словам. Он бы не сказал так, если бы и вправду так не считал. Он не делает комплиментов. Он говорит прямо, если красиво, и прямо говорит, если уродливо. Я знал о нём всё — о человеке, который нашёл меня на обочине жизни десять лет назад. О человеке, который привёз меня в этот город, я знал куда меньше. Мой вопрос остался висеть в воздухе. Вырулив с центральной улицы, Джено взял путь к окраине. По пути машин почти не встречалось. Хотя парочка всё же была — мы узнали их по горящим фарам и раскидываемым колёсами водным веерам. Разглядеть обочины уже не удавалось — между нами и городом были машинные стёкла, слившиеся с падающей с небес водой в единое целое. Я понял всё, лишь когда мы остановились у знакомых кованых ворот. Моё сердце подпрыгнуло к горлу — я мгновенно погрузился в воспоминания: словно вновь почувствовал когтистую лапу на своём плече, услышал карканье над головой и унюхал запах нафталина… — Ченле, мы получим признание сегодня же. Он выложит нам всё — готовь свой мобильник. Сделаем видео. Мы заставим его выдать имена всех, кто участвовал с ним в осуществлении его мерзких дел. Если кто-то из них ещё жив — что ж, пусть они пожалеют, что не сдохли прежде. Мы также заберём все кассеты. Мы обыщем весь дом и вытащим всё, что сможет пролить свет на его делишки из прошлого. Даже если закон окажется не на нашей стороне, не забывай, в какие времена мы живём — журналисты сделают работу лучше любых прокуроров. Мы передадим всё, что сможем найти, этому твоему детективу, и исчезнем навсегда. Я уставился на него в ужасе — что он хотел этим сказать? Обезумел, мой Джено, обезумел… — Джено, ты хочешь последовать за… Суджин? Но разве она для этого тебя спасала? Джено, даже не смей… — О, нет, малыш, не переживай об этом. Пока ты со мной, я задержусь на этой земле. У меня есть неплохие сбережения — мы можем всю оставшуюся жизнь отдыхать на тёплых берегах и ни в чём себе не отказывать. Мы сбежим, Ченле. Сменим имена. Я готов поделиться своей историей со всем миром, если это поможет восстановить справедливость. Но я не готов жить в статусе жертвы. Хотя, ты знаешь — имена мы может быть и сменим, но только в документах. Ты же навсегда мой Ченле — мой ангел с невероятным именем. Я онемел, застыл на грани ужаса и восторга. — Джено, мой Джено… ты говоришь, как сумасшедший. — Я уткнулся в его грудь и почувствовал лбом пробивающийся сквозь жёваную ткань свитшота пылкий жар. — Значит ли это… что ты меня не поддерживаешь? — В его голосе я различил жестокое разочарование. Он мог бы оттолкнуть меня, приняв за предателя, но вместо этого положил ладони мне на макушку и ещё плотнее прижал к себе. — Скажи, если так. Я поступлю, как ты скажешь. Мне показалось, свои слова он произнёс сквозь боль в груди. Я мог чувствовать её, хотя она и не была реальной. Я чувствовал своего мужа на уровне, который не улавливается ни рентгенами, ни томографами… Просто он тёк в моих венах, а я — в его. Мы были едины, каждый — в своём неповторимом обличии. — Как ты мог подумать такое, милый. — Я наконец отлип от него, но только для того, чтобы, чуть отстранясь, открыто взглянуть ему в глаза. — Я всего лишь хотел сказать, что великие вещи требуют великой смелости. А великая смелость — всегда сумасшествие. Великая смелость — это та, которая сильнее инстинктов. — Ченле? — Он не вполне понимал меня, но настроение уловил безошибочно. Он улыбнулся и провёл ногтем по моей щеке. — Значит… Идём? — Идём. Если бы мы задержались ещё на минутку, то наверняка бы передумали. Прихватив телефон, я накинул обсохшую уже джинсовку и первым вышел из машины. Ворота были закрыты, но меня это не остановило. Джено ещё оставался в машине, когда я, подпрыгнув, чуть было не поскользнувшись и не распоров себе руку, дотянулся-таки до верхней перекладины кованой ограды. Через секунду я был уже там — в вороньем царстве. Через две Джено стоял рядом со мной. Мы оставили всё позади. Впереди был лишь жёлтый дом и то, что в нём.