Lost in October

— Я знаю, где здесь чёрный ход. В прошлый раз там было открыто. Если повезёт, мы попадём внутрь незаметно. — Предложил я, а в памяти тут же воскресли картинки моего несчастного бегства, сопровождавшегося неуютным ощущением взгляда в спину. — Думаю, о нашем визите уже осведомлены — наша машина слишком примечательна, чтобы, будучи припаркованной прямо у ворот, долго оставаться незамеченной. — Джено метнул взгляд на окна. В доме горел свет. Дом неумолимо приближался. Под ногами чавкала грязь. Мы застыли у двери. Я хорошо помнил, каким образом Джено решил вопрос попадания в хижину старика Чже, и даже не надеялся, что он проявит хорошие манеры на этот раз. Он легонько толкнул дверь кулаком, словно проверяя её крепость на случай, если придётся сносить её с ноги, но дверь поддалась первому же касанию. Она открывалась долго, со скрипом, по сантиметру обнажая перед нами зёв неизвестности. Мы подождали, пока она не отворится полностью и не застынет у стены, и шагнули внутрь. Джено ступал первым, а я следовал за ним, стараясь не отставать и ловя себя на том, что мои шажки за его спиной, должно быть, даже звучали жалко. Но трусом я себя уже не чувствовал. Мы прошли кухню, и, хотя лампы там не горели, темно не было — свет из коридора, что был у нас прямо по курсу, проникал сюда в избытке. Специфический аромат почвы и зелени снова ударил по ноздрям, я невольно почесал нос, но Джено не обратил на него внимания — наверное, после прогулки по залитому дождём двору он уже привык к запаху мокрой земли. Мы дошли до коридора, оставив после себя смешанные следы, сделанные из грязи. Я невольно ощутил сожаление, представив, как непросто пришлось бы человеку, которому поручили бы всё это оттирать. Уже в коридоре Джено тоже почесал нос. Он взирал на ботанические насаждения вокруг с заметным беспокойством, сдвинув брови, и тщательно выверял каждый свой шаг меж этих домашних зарослей, боясь даже краешком рукава коснуться листа или стебля. Мы шли медленно, заглядывая в каждый тёмный уголок на своём пути. Ориентиром нам служил звук включенного телевизора — голос диктора местных новостей становился всё громче и чётче с каждым пройденным метром. Я сразу вспомнил ту комнату — в ней единственной был телевизор. Там хранились кассеты, там я прятался, и поэтому был уверен, что хозяин ждал нас тоже именно там. В животе неприятно потянуло — решимость, приведшая нас в дом Ли Донгю, потихоньку сходила на нет, уступая место простому человеческому волнению. Вдруг из самоотверженного героя я снова стал тем, кем был: слабым парнем за спиной своего супруга. Но выбор сделан — тем вечером мы собирались пойти до конца, и не важно, кто шагал первым, а кто прятался за спиной ведущего, важно было, что шли мы всё-таки вместе. Ряды цветочных горшков казались бесконечными, но звук включенного телевизора всё приближался, и вот наконец мы остановились у нужной арки. Поравнявшись с ней, мы оказались атакованы светом — его здесь было очень много, и звуком — телевизор звучал так, словно к нему подсоединили целую дискотечную колонку. Джено замер. Я замер за ним. То, что я увидел, не казалось мне реальным — в который уже раз я ощутил себя героем фильма, а мир вокруг — не сотканным из физической материи, а отпечатанным на кадрах киноплёнки. То, что предстало моим глазам, выглядело слишком невероятно, чтобы быть правдой. Хозяин дома восседал в кресле, выдвинутом в центр комнаты. Люстра, висевшая прямо над его головой, состояла из нескольких десятков маленьких лампочек. Когда я был здесь в прошлый раз, то света не включал, и потому даже представить не мог, что она из себя являла. Теперь же она рассыпа́ла по потолку свои жёлтые лучи вперемежку с фигурными тенями от тонких плафонов. Лучи ломались об углы и сползали с потолка по стенам, подбираясь почти к самому полу. Кресло куталось в свет, как в зыбкий кокон — казалось, кто-то поместил его в центр гигантского горящего одуванчика. Сам хозяин сидел, развернувшись лицом к телевизору и к нам полубоком. На нём был вычурный сценический костюм — по крайней мере, именно так я и охарактеризовал его про себя: я легко мог представить его частью гардероба какого-нибудь циркового фокусника или уличного иллюзиониста. Костюм был выполнен из тонкой чёрной ткани, текстурой напоминавшей твид. Чёрная нить щедро разбавлялась серебристым люрексом — ткань отражала каждую лампочку и бликовала во все стороны, словно лужа на асфальте в солнечную погоду. Манжеты и лацканы были подчёркнуты декоративными швами из бордовой тесьмы, тоже блестящей. Хозяин сидел, но это не помешало мне рассмотреть силуэт его костюма — пиджак оказался приталенным, а брюки — расклешёнными от колена. Под глубоким старомодным вырезом на груди красовалась чёрная водолазка — матовая, она закрывала старческие телеса почти до подбородка. Под шеей на тяжёлой цепи висела громоздкая подвеска цвета золота. Подвеска изображала полумесяц, вросший в лучистый кругляш и частично его затмивший — поцелуй луны и солнца. На ногах хозяина были блестящие чёрные туфли. Если он не ждал гостей, то он был просто сумасшедшим — ну какой нормальный человек вырядился бы так, чтобы посмотреть телевизор? А если ждал… То наши проблемы уже начались. — Сынок, наконец-то ты пришёл. Долго же… Я не видел тебя двадцать восемь лет, а ты даже не поздороваешься? Он выключил звук на телеке, оставив картинку, и повернулся к нам анфас. Теперь я мог рассмотреть его во всех деталях. Чёрные волосы были щедро тронуты сединой у висков, но почти не побелели на макушке. О возрастной лысине даже речи не шло. Я усомнился в реальности волос — в его годы иметь такую богатую шевелюру было практически невозможно. Но потом я уткнулся взглядом в затылок своего Джено, и сомнения отступили. Лицо старика было невероятно худым — оно являло собой обтянутый кожей череп, при этом кожа, подёрнутая сеточкой невесомых морщин, цветом напоминала старый пергамент — она была монохромной и напрочь лишённой старческих пигментных пятен. Губы Донгю были бледны, но наполнены жизнью. Заметив чуть задранные кверху уголки, я вновь поймал в сердце неприятный укол — Джено перенял у своего старика манеру улыбаться, хотя даже никогда не жил с ним. Но самым примечательным в его лице были глаза: большие и истошно чёрные, какие бывают у младенцев, они словно и не ведали долгой жизни — к закату глаза у людей выгорают, белки желтеют, проступают сосуды, а радужка становится тусклой. Наверное, старший Ли купил себе новые глаза. Я опустил взгляд на его руки — длинные изящные пальцы были чуть обезображены округлившимися узелками суставов, а аккуратные кисти испещрены выступившими венками, но руки эти казались твёрдыми и уверенными — ни намёка на тремор или артритную скованность. — Даже дверь для тебя оставил открытой. Я всегда знал, что ты вернёшься. Кровь — не вода… — Заткнись, я не лясы точить с тобою пришёл. — Джено выглядел уверенно и даже грозно, застыв у входа в комнату, но я знал его лучше его самого. Я знал, как страшно ему было. Он нанёс удар своему страху, шагнув через условный порог. Жёлтый свет мгновенно поглотил его, отняв у меня, и я поспешил следом — мысль о том, чтобы оставить своего мужа с этим чудовищем наедине хотя бы на миг, казалась мне преступной. Едва я оказался в комнате, сзади послышалось злобное карканье — из недр коридора за нами влетела птица. Пропорхав прямо над моей головой, она задела волосы, вытащив из сырого хвоста неаккуратную прядь. Она специально это сделала — я не сомневался. Я слышал, что вороны имеют фотографическую память на лица и никогда не забывают обид. Я ничего ему не сделал, но наверное сам факт, что я проник в обитель его хозяина, уже был достаточным для него основанием считать меня врагом. Этот ворон помнил меня и не любил. От грубого внезапного касания я громки охнул и обхватил голову руками, спровоцировав новый шквал карканья. Чёртова птица. Лишь усмирив сбившееся дыхание, я понял, что на этот раз карканье принадлежало не ворону — то Ли Донгю смеялся в своём кресле, глумливо тыча в меня узловатым пальцем. — Где ты откопал это чудо, сынок? Экзотическая у тебя зверушка. Даже толк от него есть — забравшись в мой дом и наследив здесь, — он перевёл взгляд с Джено прямо на меня, и, когда наши взгляды пресеклись, улыбка исчезла с его лица, — он дал мне повод ждать тебя в гости со дня на день. Мелкий вор вместе с уличной грязью принёс мне благую весть… Эй, милашка, — он бесстыдно подмигнул мне, — не бойся моего Ри. Он тебя не тронет, пока я не скажу. Пойди-ка лучше, завари чаю — нам с твоим хозяином предстоит долгий разговор. А потом заодно и полы вымой, а то грязюки вы мне понатаскали… — Закрой свой рот! — рявкнул Джено. Дрожа всем телом, я боялся и пальцем пошевелить, и Джено сам притянул меня к себе, обняв за талию. Тот час же, ощутив его надёжную ладонь на своём боку, я словно заново родился. — Сейчас ты отдашь нам все кассеты и ответишь на все вопросы. Потом мы уйдём. И лучше бы тебе не выводить меня из себя… — Ишь, как заговорил… Посмотри на себя — в тебе же моя кровь, но где твои манеры? Прикажи уже своей подстилке принести чаю, его нерасторопность начинает меня раздражать… — Ещё слово в адрес моего супруга, и я размозжу тебе череп. — Джено начинал заводиться, я чувствовал это по тому, как мягкое прикосновение его ладони постепенно сменялось железной хваткой. В нём нарастала ярость, окончательно вытесняя овладевшее им было оцепенение. Мой Джено возвращался в себя. Несмотря на боль в боку — муж слишком плотно сжимал мою кожу, очередной бордовой отметины было не избежать — я почувствовал себя увереннее. — Ч-что? Супруга? — Старик откинул голову назад и затрясся в приступе необузданного хохота. Птица кружила под потолком, вторя его истерике. — Наверное, это всё большой город… Я так и знал, что ты сбежал куда-то в столицу или типа того. Туда, где проще всего спрятаться, где проще всего притворяться тем, кем не являешься. Где много сладкой добычи, и так легко охотиться, не оставляя следов. Но что же это за времена такие, если вместо очередной маленькой зверушки ты заводишь себе… супруга? Я… Я не ослышался? Какой же это бред! — Он продолжал хохотать, топя в смехе слова, пока его голос не скатился в жуткое хрюканье. — Ты мой сын, Ли Джено, в твоей природе отдаваться тем, кто сильнее, и забирать тех, кто слабее. — Заткнись, животное! — Животное? Как верно. Я — зверь, это природа моя и гордость. А ты — мой неудачный последыш. Но, какой есть — других последышей я в своё время не наплодил, теперь жалею. По крайней мере, ты красавчик, к тому же ты всегда был с клыками… И со временем ты должен был избавиться ото всех, кто посягал на тебя, отстояв за собой право сильного. Со временем ты занял бы моё место. Здесь конечно не столица, но поживиться есть чем, даже сейчас. А были времена… Эх, ты наверное и сам уже в курсе — может чего-то и не помнил, но твой верный зверёк выкрал у меня кое-что… — Где они? Где кассеты? Ченле. Джено кивнул мне, и я ринулся к стене, где под покрывалом должны были стоять обе коробки. Я старался не смотреть вверх — отчего-то птица вызвала у меня ужас, но скрыться от неё было невозможно — засев на шкафу, она отбрасывала на стену гипертрофированную грозную тень размером с полкомнаты. — Ченле? Забавная кличка. Я б назвал его рисовой булочкой. Такой аппетитный, что слюнки текут. Вчерашней рисовой булочкой — держу пари, он уже не так свеж, как был прежде. Сколько ему было, когда ты впервые ему присунул, сынок? Я же знаю, как ты падок на свежее мясцо… Будь твой Ченле лет на десять посвежее, я бы и сам ему присунул. Но если ты до сих пор держишь его при себе, значит он кое-чего стоит. Я отказываюсь верить, что ты предал себя настолько, чтобы годами трахать один и тот же ротик, когда вокруг столько соблазнов… — Я убью тебя, падаль! Джено шагнул в центр комнаты, а человек в кресле даже не дрогнул. Я испугался, что муж сорвётся. Всё к тому шло. Мне даже показалось, что старик именно на это и рассчитывал — что Джено утеряет благоразумность, натворит бед, и мы не получим того, за чем пришли. На счастье, я нащупал искомые коробки и поспешил сообщить об этом мужу: — Джено! Не надо, не слушай его. Они здесь. Я не глядя сбросил покрывало, вытащил одну коробку, поставил перед собой… Увиденное заставило меня пошатнуться — внутри были кассеты… Я взял одну из них в руки — длинная спутанная мотня тянулась за ней, как хвост ядовитой медузы. Все кассеты были испорчены — пластиковые корпуса вскрыли, плёнку из них вынули, скомкали и местами порвали. Я бросился ко второй коробке и обнаружил ту же картину. Я не мог ни пошевелиться, ни слова вымолвить — ужас сковал меня невидимыми цепями. Очередная волна хохота нарушила обречённую тишину: — Хотел их сжечь, но раздербанить оказалось эффектнее, хотя и дольше. Говорю же, сынок — я ждал тебя в гости. А теперь, когда вопрос исчерпан, присядь и поговори со мной, как сын с отцом. Хочу получше рассмотреть твоё лицо. Ты украл красоту у своей безумной матери, но ты пацан, а не девка, и желание обращать в беспорядок в тебе от меня. Если б ты не сбежал тогда, двадцать восемь лет назад, я научил бы тебя, как приручить своего демона и прожить жизнь в удовольствие. Нас много таких — хищников. Слабые пытаются убежать от себя — всю жизнь бегут, идиоты, вместо того, чтобы хотя бы раз набраться духу и насладиться своей сущностью. Одного раза достаточно — потом остановиться невозможно. Идиоты попадаются — нужно быть совсем тупым, чтобы наследить так, чтоб тебя поймали. Настоящий волк прокладывает свои тропы в обход капканов. Настоящий волк знает, как охотиться и как самому не стать добычей. Настоящие волки держатся друг друга… И пока большинство из нас выбрали своим обиталищем большие города — я думаю, ты как раз из таких — другие, вроде меня, неплохо себя чувствуют, осев в старой доброй провинции. Не выдержав больше гнёта грозно возвышающегося над ним сына, старик с явным недовольством всё же покинул кресло. Встав во весь рост, он сравнялся с моим Джено. И пока они изучали лица друг друга жадными взглядами, я истерично нащупывал в кармане телефон. В страшных речах безумца я безошибочно уловил намёки. Старик говорил о себе. Я боялся, что если включу запись на телефоне открыто, он замолчит. Поэтому я опустился на колени перед ящиком испорченных кассет и принялся ковыряться в нём одной рукой, в другой зажав мобильник, пока наконец-то не включил запись. Я осторожно опустил телефон в карман и легонько выдохнул. Тем временем старику надоело разглядывать сына, он отошёл к тёмному окну и сделал странный жест — отвёл локоть в сторону под острым углом. Птица, до этого беззаботно восседавшая на шкафу, победно каркнула, подлетела и опустилась на его предплечье. Старик погладил её по голове кончиком пальца и отвернулся к окну. Мы все отражались в стекле. То, что происходило с нами, очень сильно походило на фантасмагорию из зазеркалья. — Тёмных деревенщин проще приручить. Они обеспечат тебе и еду, и охрану, и доход… Если ты достаточно умён, чтобы организовать своё жизненное пространство подобным образом. Моя паства была великолепна — они даже собственных детишек не жалели, рады были поделиться ими… Пока я занимался своими делами, твоя безумная мамаша исполняла выделенную ей роль. Шаманка с кучей прихвостней и сакральное дитя — идеальное прикрытие для настоящих дел. Простофили со всех концов тащат свои деньги, чтобы, прикоснувшись к демоническому ребёнку, обрести благословение, в то время как мои братья-хищники обмениваются добычей под прикрытием всего этого шаманского бедлама. Ты был желанным ребёнком… Твоя мать так тебя хотела, что я не мог ей отказать. Ты получился великолепным — я хотел оставить тебя при себе, но, дабы купить верность Сомин, мне пришлось отдать тебя ей. Ты рос притягательным… Такую прелесть грех прятать, я с удовольствием одалживал тебя своим друзьям, пока твоя мамаша искренне верила, что таким образом ты помогаешь ей осуществлять её ритуалы. И ведь даже дурой её не назовёшь… Потому что если она дура, то кто тогда все остальные, что ползали перед ней на коленках, почитая за святую? Старина Чже хотя бы… Ты же наведывался к нему, да? Идиот всю жизнь мечтал её трахнуть, и даже когда она сгорела, он не переставал мечтать. И он не один такой был… Чёртов пожар сломал мне всю схему. Пришлось начинать сначала и учиться быть по-настоящему осторожным. Пока я слушал его безумные речи, в моём горле пересохло. Стало больно глотать. Старик, не скупясь, изрыгал невероятную грязь, погребая нас под нею. Я взглянул на супруга, и моё сердце остановилось. Стоя у кресла, он прижимал ладонь ко рту, а бедром жался к мягкой спинке. Я видел такой ужас на его лице лишь пару раз — недавно, когда он просыпался после своих кошмаров и понимал, что натворил. Но всё это теперь казалось мелочью по сравнению с ужасом, который мы испытывали сей миг. Я подлетел к мужу и вцепился в его плечо — в этот жест я невольно вложил всю свою тревогу и беспомощность. — Сынок, а ты и впрямь слаб. Наверное, это моё наказание — единственный сын и тот вырос размазнёй. Надо было настоять на своём и забрать тебя сразу после рождения — сейчас охотились бы вместе. Фатальный просчёт. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — Я заорал так истошно, что испугался собственного голоса. Испугался не только я: птица суетливо замахала крыльями, переместившись с предплечья хозяина на подоконник. А Донгю посмотрел на меня так, словно я был нелепым и жалким. И я тут же почувствовал себя нелепым и жалким. — Джено, милый, не слушай его, пойдём отсюда, мы достаточно услышали. — Я хотел, чтобы муж понял, что запись при мне, и её будет достаточно, чтобы отправить её детективу, а самим уехать куда подальше… Я бы хотел сказать ему всё это, но не мог раскрывать карты перед врагом. Оставалось надеяться, что он понял меня без слов. Но Джено был сражён и никак не реагировал не только на мой голос, но и на мои прикосновения. — Милый, прошу, приди в себя. — Какой же ты сладкий, аж зубы сводит. Джено, как ты можешь это терпеть? Тебе нравится пацанское нытьё? Будь он моей зверушкой, я бы запретил ему рот открывать кроме как для приёма внутрь того, для чего он в общем-то и создан. Когда ты был мелким, мы знали, как тебя заткнуть. Ты был нежной приманкой, но в тебе рос зверь. Я готовился рано или поздно столкнуться с ним и принять тебя в свою стаю. Ты подавал большие надежды — как мне докладывали, детишки, покидавшие твою конуру, порой и на ногах-то не держались. И, во что ты выродился, а? Мне стыдно смотреть, кем стал мой сын… — Я не твой сын. — Утробно выдохнув, Джено расправил плечи и поднял глаза. Теперь он мог твёрдо стоять на ногах. Он осторожно отстранил меня и подошёл к старику вплотную. — Я не твой сын. Ты — чудовище, а я не такой. Как ты ни старался, я не стал таким, как ты. Не смей называть меня сыном, как я никогда не смел звать тебя отцом. Ты считаешь себя демоном, хищником, победителем, но на деле ты лишь старая гнусная гусеница, пожирающая сочную зелень и ароматные цветы и оставляющая после себя бесплодные земли и лужи слизи. Всё твоё величие — мишура. Всё фальшивка, как и твой маскарадный костюм. Ты лишь грязный извращенец, больше всего на свете боящийся раскрытия. Жалкий старикашка, неспособный на настоящие человеческие отношения и мстящий за свою неполноценность всему миру. Джено знает цену словам и редко говорит помногу. В минуту, когда он прервал свой монолог, я почувствовал сердцем стоимость каждого произнесённого им слова. Я взирал на него в воцарившейся тишине: даже птица перестала копошиться, даже дождь за окном перестал лить — казалось, всё вокруг замерло, чтобы его слова прозвучали громче. И старик… Скабрезная ухмылка стёрлась с его мягких выцветших губ, как по мановению волшебной палочки. Но пауза продлилась недолго — птица вдруг забила крыльями по поджарым бокам, за окном ударил гром, и косая вспышка рассекла тёмный небосвод надвое. Старик очнулся от внезапной летаргии — мерзкая улыбка вернулась на его губы. — Ты храбришься, сопляк, но не передо мной, а перед собой. Знает ли этот, — он не глядя кивнул в мою сторону, — тебя истинного? Знал ли кто с тех пор, как ты бежал? Уж я-то знаю, как хорошо мы умеем прятаться. Ты столько лет прожил вдали от дома, вдали от своих корней, и ты в порядке, как я посмотрю — ты в полном порядке, что может значить только одно — за все эти годы ты так и не попался. Умничка, моя кровь. Но ещё я знаю, что спрятать себя можно, а вот спрятаться от себя — нет. Как бы далеко ты ни убежал, Ли Джено, твой демон в тебе, ты никуда от него не денешься. Ну, расскажи мне, каково это — вести двойную жизнь там, где никто не знает твоего прошлого? Ты наверное отучился где-то, на работу ходишь, общаешься с приличными людьми, зарабатываешь хорошие деньги. Судя по тачке, — он стукнул ногтем по стеклу — там, за затопленной ливнем лужайкой и железной оградой дожидался нас наш мерседес, — и по сучонку, — он снова не глядя кивнул в мою сторону, — ты держишь марку перед обществом. Мы все вынуждены это делать, так или иначе — мне повезло, я нашёл нишу, где могу чувствовать себя спокойно. Тем, что живут в больших городах, приходится сложнее — к одиночкам там всегда пристальное внимание, и потому большинство из моих братьев-хищников привыкли прятаться у всех на виду — используя в качестве заслона семью, работу и хорошие манеры. Мы все знаем, чего стоит этот камуфляж. Но здесь, в Чансу, в моём доме, в доме своего отца — неужто ты не способен снять маску и показать клыки? Ты храбришься, цепляясь за остатки своего жалкого амплуа, но настоящая смелость — это быть собой, не испытывая стыда. Ну, расскажи мне, как ты охотишься в большом городе? Где находишь добычу? Долго ли выслеживаешь, чтобы потом как следует наиграться, или, ведомый внезапными порывами, перебиваешься случайными перекусами? Он замолчал, пристально уставившись на Джено и, так и не дождавшись ответа, довольно хмыкнул. Джено задумчиво стоял у кресла, опершись ладонью о спинку — мне хотелось думать, он тянул время, выслушивая все эти мерзости, просто ждал, когда Донгю проговорится и произнесёт что-то конкретное — имя или дату… Хотя того, что он уже наговорил, было достаточно для грамотного прокурора, чтобы предъявить ему подозрение и дальше раскрутить дело до обоснованного обвинения. Не зная, что и думать, я попытался поставить себя на место супруга и понял, что на его месте меньше всего меня волновали бы процессуальные вопросы. То, что говорил его отец, казалось немыслимым. Но если бы мы жили в зазеркалье — в мире, как наш, где правое стало левым, а левое — правым, и я посмел бы хоть на секунду допустить, что слова старика имели вес… Нет, нет… Но что я знал о своём Джено? Сидя дома сутками напролёт и не видя мира дальше того, что простирался за панорамными окнами — что я знал? С кем он встречался, куда ходил, о чём думал? Мог ли он на самом деле… Нет, конечно нет — мой Джено не чудовище и никогда им не был! Я вспомнил Миру, и снова мои мысли пришли в смятение. Она усыпила его демона… Но ведь это значило, что демон в нём всё-таки жил. И сейчас живёт. Он спал долгие годы, но проснулся… Я встречался с ним, я смотрел ему в глаза, когда Джено спал. — Ченле, выплюнь сейчас же этот яд. Я знаю, о чём ты думаешь. Твои мысли в твоих глазах, Леле. Как ты можешь… Я поднял взгляд и столкнулся им со взглядом Джено. Это было невыносимо тяжело. Он смотрел на меня, как затравленный зверь. Он тяжело дышал, большой палец на его руке мелко дёрнулся. Я почувствовал себя самым настоящим предателем — ничтожеством, введённым в сомнение ядовитыми речами гнусного змея. Мой Джено… Самый лучший. И мы — всё, что мы есть друг у друга. Я бросился к нему, и мне было плевать, что старик, прислонившись к подоконнику, наблюдал за нами, как режиссёр за жалкими потугами бездарных актёров изобразить настоящую драму. Я взял его ладони в свои и крепко их сжал. Как же я глуп, как просто, оказывается, обвести меня вокруг пальца. Все эти годы, пока Джено скрывал меня от мира, он был прав — если я так легко повёлся на первую же настоящую провокацию, то в этом мире без его надёжной защиты я давно бы уже пропал. Глупый маленький Леле, я всегда был так слаб… И вот, когда любимому как никогда нужна была моя поддержка — что я сделал? Позволил себе усомниться в нём? Как после этого я посмел бы произнести слова любви? Я недостоин был оставаться с ним… Но не мог не остаться. Ведь он — моя жизнь. А я — его… — Джено, то, что он говорит — полная чушь. Он не знает ничего о тебе. Ничего о нас. Джено, давай уйдём. Достаточно яда в наши умы и наши сердца — давай уйдём из этого поганого дома, уедем из этого места, как и собирались. — Ох, твоя шлюшка снова подбивает тебя на побег… Ну, разочаруй меня окончательно. Неужели ты из тех, кто притворяется не только перед окружающими, но и перед самим собой? Самый жалкий тип хищников — это хищники, боящиеся крови. Жалкий… Интересно, каково это — заглушать свои порывы вместо того, чтобы просто их реализовать? И чем ты их глушишь? На алкаша ты не похож… Наркотики? И как объясняешь самому себе эту неудобную занозу, что давным-давно засела в твоём мозгу и начинает чесаться каждый раз, когда на горизонте маячит сладкий кусочек, который отлично пошёл бы тебе на завтрак или ужин, но ты убеждаешь себя в необходимости следовать вегетарианской диете, потому что так… Что — нужно? Кому — тебе? Точно нет. Жалкий, беззубый хищник. Теперь мне даже стыдно, что оплодотворив твою мамашу, я не позаботился о том, чтобы из этого плода выросло что-то дельное. Пустая трата семени. И всё же… — Замолчи! Кровь ничего не решает! Ты — выживший из ума пещерный старикашка! Ты чуешь смерть и смотришь на единственного сына в надежде найти в нём подтверждение своему бессмертию! Но не находишь! Он — не ты! Он — не такой! Ты сдохнешь, скоро сдохнешь, и перед смертью ты будешь знать, что твоё злое семя так и не проросло. Джено — не твой сын. Можешь считать себя бесплодным. — Ох, лапуль, а ты говорлив не по статусу. Это он тебя так разбаловал? Тряпка у тебя хозяин. А когда хозяин — тряпка, то зверушка рано или поздно, чуя безнаказанность, начинает показывать зубки. Только вот ты сам должен понимать, что цена твоим словам — грош. Посмотри на него. Потом — на меня. Потом опять на него. И снова на меня. И попробуй ещё раз сказать, что он не мой сын. — Он похож на мать! — Я этого не отрицаю. Но это ли не подтверждение тому, что кровь дороже слов? То, что в нём от матери, ты можешь видеть. То, что в нём от меня, ты можешь чувствовать. За этим крепким телом скрывается хищник, который рвётся наружу. И знаешь что — ты прав. Чтобы мне не пришлось на смертном одре пожалеть о том, что впрыснул своё драгоценное семя в женщину, которая не была этого достойна, мне стоит вернуть к жизни его демона. А, что скажешь, Джено? Проверим, какой ты вегетарианец… Он наконец отлип от подоконника и двинулся в центр комнаты. Я хотел попятиться прочь, но будто врос подошвами в пол. Джено же оторвался от кресла и попытался ступить ему наперерез, но старик вольным жестом заставил его остановиться. — Не дёргайся, сынок. Ещё рано. И Джено действительно остановился. Возможно, отец и вправду имел над ним некую власть, механизмы действия которой были мне непонятны? Но могло оказаться, что Джено просто чувствовал угрозу и решил не провоцировать безумца на резкие действия. Донгю был уже в полушаге от меня. Теперь я мог чувствовать его запах. Лёгкий флёр лосьона после бритья — ничего более. Я ожидал почувствовать плесневелые нотки угасания… Но не почувствовал. Он елозил по мне взглядом — скользким, если не сказать сальным — вверх-вниз, вверх-вниз. Я растерялся, не зная, чего ожидать — его дистанционные прикосновения заставляли меня ощущать себя опороченным, вымазанным в грязи или даже нырнувшим в нечистоты. Он определённо умел смотреть так, чтобы от предмета его надменного изучения оставалась лишь горстка пепла. Наверное, за годы своей деятельности он обучился этому, а возможно, он и сам не осознавал этой своей привычки. Но есть ли шанс, что это было с ним всегда? Я потупил взор в ковёр: я не мог видеть Джено, но мне почему-то подумалось, что он сделал так же — мы оба убегали от этого взгляда. Уголком глаза я заметил, как старик потянулся рукой к груди и запустил её за пазуху. Джено первым понял, что произошло, и бросился к нему. Из-за пазухи Донгю достал нож — небольшой и очень тонкий, с литой металлической ручкой и обоюдоострым клинком, заканчивающимся блестящим остриём. — Я же говорил, что готовился к твоему визиту, сынок. — Сталь поймала на себя россыпь жёлтых лучей из-под потолка и раскидала по комнате горстку слепящих искр. — Нет, Ченле! — Джено спотыкнулся о кресло, и тут же у моего уха прозвучала грозная команда: — Ри! Страх перед птицей смешался со страхом за любимого. Ворон, откликнувшись на своё имя, покинул подоконник и обрушился на голову моего Джено беспорядочной атакой. Пока супруг отмахивался от птицы, пытаясь увернуться от его клюва, пока перья летели по сторонам, я оказался пленён. В нос с большей силой ударил аромат лосьона после бритья — от близости чужой иссушенной кожи хотелось прикрыть лицо ладонями, но я не мог двинуться с места. У моей левой мочки, украшенной родинкой — изящной заменой пирсингу, клокотала под кожей венка. Кожу обожгло металлом — острый, как игла, наконечник лезвия хищно её облизывал. Донгю крепко обхватил меня вокруг груди — его рука была тверда и так сильно давила мне на рёбра, что перед глазами поплыло от невозможности вволю глотнуть воздуха. Другой рукой он сжимал рукоятку ножа. Мы замерли так, выжидая, пока птица наконец не оставит Джено в покое, и тот, оправившись от внезапного нападения, не узреет открывшейся перед ним картины. — От… Отпусти его. Он тебе не нужен. — Джено протянул руку и сделал шаг. — Отпусти… — Не приближайся пока, сынок. А то моя старческая рука может дрогнуть. — Он захихикал прямо у меня над ухом. Лезвие оторвалось от шеи и очутилось в сантиметре от моего глаза. — На самом деле, я не люблю лишнюю кровищу. Малыша можно разрушить так, как нам это свойственно, не испортив мордашку. Всё зависит от тебя. — О чём ты говоришь… — Джено застыл с приоткрытым ртом. Он смотрел на нож, не моргая. А я смотрел на него и радовался, что в тот момент наши взгляды не пересеклись — это было бы невыносимо. — Ты знаешь, о чём. Мне нужен твой демон, Джено. Покажи мне его. Хочу увидеть, как ты превратишь своего зверёныша в беспорядок. Хочу увидеть тебя в деле. Покажи ему свою силу, подчини его и разрушь. Я помогу… Разделив добычу, мы навсегда скрепим наши кровные узы. Ну, сынок, разве тебе самому не хочется? От ужаса у меня горело сердце — я почти мог чувствовать запах жареной плоти. Сильно хотелось писать — я сдерживался, как мог, но понимал, что не продержусь долго. Лишь нежелание быть жалким перед тем, кто и так считал меня никем, останавливало меня от жгучего желания обмочить джинсы. Но то, что я почувствовал в следующий момент, сделало даже хуже. Нет, я не описался — я захныкал, как маленький. А всё оттого, что задницей почуял, как в меня упёрся не по-старчески внушительный стояк. — Ченле, малыш, прошу, не плачь. Я не сделаю тебе больно. Отпусти его, ты, мразь — если хочешь разобраться со мной, так и разбирайся со мной! — Джено предпринял ещё одну попытку приблизиться, и в тот же миг острие клинка врезалось в мою щёку. — Щенок заныл — хороший знак. Сладкие слёзки. — Произошло нечто ещё более отвратительное — старик провёл по моей щеке языком, слизнув слёзы вместе с проступившей из ранки кровью, и я заорал в голос. Птица встрепенулась, но осталась сидеть на месте — оккупировав излюбленный шкаф, ворон ковырялся клювом в изрядно попорченном оперении, посматривая на нас с настороженным равнодушием. — Не трожь его своим грязным языком, тварь! Не прикасайся к нему! — Джено закричал так, как я никогда не слышал, чтобы он кричал. Мой Джено… — А ты, оказывается, собственник, что ж — это тоже отличный знак. Итак, сейчас ты подойдёшь ближе и приспустишь штаны. Без глупостей — моя рука всё ещё тверда, но в любой момент может дрогнуть. — Он надавил мне на голову, мои колени подкосились, и я рухнул на них. Боль ударной волной расползлась по чашечкам. А он, намотав мой хвост себе на палец, вновь прижал кончик ножа к моей шее. — Ли Джено, не мешкай, пожалуйста. Если ты сейчас ж не возьмёшься за дело и не запачкаешь эту сладкую мордаху, клянусь, я изрежу её вдоль и поперёк. И оставлю эту китайскую подделку человека жить дальше — вас обоих оставлю жить с этим. Хочешь? Так что не беси меня и приступай к делу. Вот увидишь — нужно только начать, а потом уже не сможешь остановиться. Обещаю, тебе понравится. Когда на тебя смотрят, ощущения намного ярче, хочется рвать добычу ещё яростнее, чтобы не разочаровать зрителей… Ты не поймёшь, пока не попробуешь. Давай же, сынок, это будет великолепно. А когда ты закончишь, мы могли бы разделить его. Он когда-нибудь принимал сразу два ствола? Не беда, научится… Подходи ближе, я устал ждать! Ты, ничтожество! Я почувствовал ещё один укол, на этот раз более глубокий. Щёку залило горячим. Кровь мешалась со слезами, яд с чужого языка стыл на коже, а рана горела. Перед глазами стало темно, меня накренило на бок. Кровь и слёзы собирались у губ, затекали в рот. Я ощутил новый укол, на этот раз чуть выше — в скулу. Было уже не так остро. Я окончательно перестал что-либо соображать. Я хотел упасть, но меня продолжали держать за волосы. Невыносимо больно… Наверное. Я уже ничего не чувствовал. — Дай ему уйти. Это только между мной и тобой. — Падаль, а не добыча. — Наконец я оказался на полу. Нетронутой щекой я встретился с лоснящимся ковром. Кровь из проколов продолжала заливать лицо. Я не чувствовал себя живым. — Ошибка, а не сын. Какая же ты ошибка… — Я получил удар носком туфли в расслабленный живот. Содрогнувшись под пинком, я влажно закашлялся, и тут же получил ещё один — посильнее, на этот раз — в грудь. — Лучше б ты не возвращался! Лучше б я до конца жизни считал тебя сладким воспоминанием, умершим вслед за твоей поджаренной мамашей. Каким славным ты родился и в какое ничтожество ты выродился! Старик перешагнул через меня и направился к Джено. Я засуетился на ковре, пытаясь встать. Вытер глаза грязными руками и поднялся на корячки. Джено стоял у шкафа. Он не двигался. Над ним караулила птица. А старик остановился в шаге от него, держа нож перед собою. — Ченле, малыш, беги… Ты знаешь, что делать… — Джено говорил тихо и ровно. Я не верил своим ушам — он хотел, чтобы я оставил его наедине с этим монстром? — Ченле, делай, как я говорю. Действуй, как мы обсуждали. Если бы он не произнёс этой фразы, я бы никогда не оставил его. Но я понял, что должен. Он имел право решить вопрос крови, не впутывая меня. Рядом со мной упали ключи от машины. Я со скрипом поднялся и побрёл к выходу. — Ты прав, сынок. — Услышал я за спиной, но уже не оборачивался. — Это между тобой и мной. Этот ничтожник — где говоришь ты его взял, заказал с Али-Экспресса со скидой? — не нужен отцу и сыну, чтобы слить своих демонов в истинном единстве хищников. Я всегда хотел тебя попробовать, но мешала твоя мать… Другим не мешала, а мне — да. А потом ты сбежал, не дождавшись нашего воссоединения. Пришло время восполнить пробелы твоего воспитания. Я брёл по коридору, сбивая по пути кадки с растениями. Потом я выскочил из дома и добежал до ворот. Я был слишком слаб, чтобы прыгать, но изнутри ворота держались лишь на засове, так что я просто отодвинул его — мокрый, тугой и пахнущий свежей смазкой — и распахнул тяжёлые створки. Лишь тогда, застыв на полпути к свободе, я обернулся. Окно комнаты, где я оставил своего Джено, горело нестерпимым жёлтым светом. Я мог видеть квадрат с мелькающими картинками — экран включенного без звука телевизора, тень птицы на стене и двух людей… Издали их фигуры казались одинаковыми — они стояли напротив друг друга и будто бы смотрелись в двустороннее зеркало. Они смотрелись друг в друга, но каждый из них смотрел внутрь себя. Это всё обман… Из них двоих только мой Джено был настоящим человеком, а тот, другой — чудовищем из зазеркалья. Я спешно отвернулся и забежал в ближайшие кусты. Я помочился. Кровь на моём лице уже немного подсохла. Слёз больше не было, как не было и дождя, что мог бы смыть всю эту грязь с моей кожи. Ливень на время прекратился. Отдалённые удары грома и наглухо зашторенные тучами звёзды в тёмном небе напоминали, что гроза ещё не миновала. Свет в доме, оставшемся позади, напоминал о том же. Я забрался в машину — как иронично, ведь я даже не умел водить… Достал из кармана телефон — запись всё ещё шла. Мне следовало бы заняться ей, заняться нашим планом — связаться с детективом Кимом и всё ему рассказать… Я отбросил телефон и глухо разрыдался без слёз.