Lost in October

Я бил по рулю кулаками и пинал коврик грязными носками кроссовок. Не знаю, сколько времени провёл так, изводя себя бессильной злобой. Я злился на Джено за то, что велел мне убраться, и в то же время понимал, что таким образом он спас меня. Злился на саму ситуацию — мы так долго и тщательно скрывали себя, друг друга от мира, что когда нам понадобилась его помощь, мир нас не услышал. На старика Ли я даже не злился — меня тошнило от него: запах вездесущей травы вперемежку с ароматом лосьона после бритья забился мне в ноздри и пополз по трахеям, щекоча стенки своею мерзостью. Я шумно закашлялся, забрызгал руль слюной и тут же принялся судорожно вытирать его рукавом свитера. Это заставило меня очнуться. Увидь меня Джено в приступе этой отвратительной истерики, его бы самого затошнило — и от моего вида, и от осознания моей никчёмности. Так почему я счёл возможным вести себя подобным образом, находясь вне его поля зрения? Я почувствовал себя притворщиком, трусом и предателем. Мой муж не нуждался в моих истериках. Он нуждался в моей помощи. Шли минуты, и постепенно я вновь смог нормально дышать и нормально соображать. Я откинулся на спинку и вытянулся — сидение было настроено под рост Джено и его бесконечные ноги, поэтому я в нём почти лежал. Одна часть меня, та, что притворялась Ченле-героем, хотела тут же броситься обратно, в дом, и, чего бы это ни стоило, увести Джено оттуда. Каким бы он ни был сильным, взрослым и самоуверенным, перед тем чудовищем, что породило его на свет, он оставался всего лишь ребёнком — бесправной игрушкой жестокого кукловода. Я старался не думать, что тот с ним сделает. Каплю спокойствия в мои смятенные мысли добавляли слова мужа, произнесённые накануне и ныне пылающие в моей памяти огненными буквами: "Если бы нас хотели убить...". Да, он был прав — теперь, узрев гидру в её логове, я и сам в этом убедился: убить для такого — слишком просто и неинтересно. Он любит мучить, оставляя шрамы — на теле, но большей частью на душе. Другая часть меня, та, что являлась настоящим Ченле, желала бежать. У меня была машина, но не было навыков вождения, однако ноги всё ещё оставались при мне. Чтобы усмирить постыдные стремления, я уселся прямо и принялся хлестать себя по щекам ладонями. Слишком опрометчиво: лицо тут же вспыхнуло, из начавших подсыхать ранок засочилась сукровица, следы касания мерзкого старика прожигали кожу насквозь и опаляли самые нервы. Я вновь часто задышал — истерика возвращалась, я почувствовал её в накатившей слабости. Дабы прогнать надвигающееся бессилие, я топнул ногами со всех сил и раскрытыми ладонями шлёпнул по дверце бардачка. Дверца бесшумно открылась — мне на колени выпал пузырёк антисептика, баночка геля для волос и початая бутылка минералки. Я схватился за бутылку, как за спасение, присосался к горлышку и осушил её на одном дыхании. Гель я отшвырнул в сторону, а антисептика щедро налил себе на руки и не думая приложил раскрытые ладони к пылающим щекам. Защипало нестерпимо, но вместо того, чтобы отнять руки, я принялся втирать спиртовой флюид в раззадоренную кожу. Я перестал это делать, только когда перестало жечь. Я отнял ладони от лица и сунул пузырёк обратно в бардачок. Рука в полной темноте наткнулась на что-то холодное и гладкое. Я отдёрнул её, еле сдержав испуганный вопль. Не могу сказать, что ни о чём не думал — скорее ни о чём не задумывался, так будет вернее. Мысли сами приходили в голову, я их не приглашал и не выбирал между ними — хватался за первую попавшуюся и действовал по её указке. Моё бездумие заставило меня выйти из машины и вернуться к воротам. Шагнув на территорию ворона, несколько секунд я наблюдал за силуэтами в жёлтом квадрате — дом виделся мне игрушечным, а люди — куклами, и только птица была настоящей. Её не было видно, но я знал, что она там, и этого было достаточно. Раскрытые железные створки остались позади, но я не спешил идти дальше — я ждал следующей мысли. Если бы Джено выглянул в окно, то увидел бы меня. И тогда я понял, что он не должен был меня увидеть. Он бы попытался отговорить меня, и, скорее всего, ему бы это удалось — он мой муж, его власть надо мной слишком сильна. И тогда, дабы не испытывать судьбу, я вернулся на улицу и побрёл вдоль ограды. Снова занимался дождик — жестокие капли, холодные и неприветливые, падали на лоб, на волосы, стекали за шиворот. Я поднял воротник джинсовки и ускорил шаг. Обойдя дом с тыла, я остановился. За оградой я заприметил ту самую заднюю дверь, через которую бежал в прошлый раз. Сама ограда, омытая и остуженная, теперь казалась неприступной — распороть ладонь или же горло на заострённых наконечниках, хищной бахромой венчавших её прутья поверху, можно было запросто, стоило лишь чуть оступиться. Я поправил на себе одежду, растёр ладони, пока не почувствовал сухого трения между ними, хорошенько прощупал землю под ногами и сделал прыжок. Удалось зацепиться с первого раза, но вот подтянуться — нет. Некоторое время я жалко болтался, пытаясь упереть подошвы в прутья, но ноги неумолимо соскальзывали. Пальцы онемели и готовы были разжаться в любой момент. Я напряг последние силы и вложил в руки всю свою решимость. Мои плечи не отличались шириной, мышцы на руках и спине — крепостью и рельефом, но адреналин, курсирующий по моим венам, помог сделать невозможное. Я всё-таки подтянулся, перепрыгнул на другую сторону и рванул к двери. Дождь набирал обороты. Кроссовки на этот раз утопали в грязи уже по самые шнурки, а джинсы были забрызганы грязными каплями до самых бёдер. Грязный до омерзения — ровно так я себя и чувствовал. Дверь вновь оказалась незаперта — похоже, старик действительно был слишком уверен в своей неприкосновенности. Я отворил её медленно, без скрипа, и, прикрыв за своею спиной, очутился впотьмах. Ориентиром мне служили голоса, и прежде чем направится на звук, я нащупал под ногами половик и как следует вытер обувь. — Мне следовало избавиться от всего барахла, что хранилось в доме твоей матери. Давно следовало. Но этот дом... Потеряв тебя, сынок, и опустев навсегда, он стал для меня чем-то вроде обители памяти. Я приходил туда все эти годы, иногда даже спал в твоей кровати. Прибирался там. Чистоплотность у нас в крови — ты же заметил, да? Иной раз приятно было опрокинуть стаканчик-другой под видео. Ты не оставил мне ничего в память о себе, Джено. Как хорошо, что о своей памяти я всегда заботился сам. — Зачем вы делали эти записи? Какой в них смысл? Скажи хотя бы сейчас, ведь самих кассет уже не осталось! — Моя слабость, сынок. Пока полчища простофиль верили в твоё чудотворие и в эффективность проводимых твоей матушкой ритуалов, мои друзья приезжали сюда с несколько иными целями. Я редко делился записями, хотя запрашивали их частенько — контент эксклюзивный, не ширпотреб какой-то. Некоторые предлагали слишком вкусную цену... И я даже ревновал. Не имея возможности быть с тобой, я довольствовался созерцанием представлений с твоим участием, лелея мысль, что однажды мне удастся избавиться от твоей матери без вреда для бизнеса, и ты станешь только моим. Но бизнес шёл слишком хорошо. Ли Сомин, эта чёрная курица, несла поистине золотые яйца — самым драгоценным из них стал ты. Местные быдланы чтили её беспрекословно, с радостью деля предписанные мною забавы и вовлекая в них своих отпрысков. Её магия над людьми не имела границ... Благодаря ей я никогда ни в чём не нуждался. А ещё, благодаря ей я буду вечно жить в тебе. Жаль, что она умерла молодой. — Но что ты хочешь от меня? — О, сынок, не ври хотя бы себе. Это ты вернулся — я тебя не звал. Ты вернулся, навёл здесь много беспорядка, растревожил муравейник, давно уже считавшийся пустым и покинутым, и теперь ты спрашиваешь, что я от тебя хочу? Останься. Я научу тебя, как вести дела. Я человек скромный и старомодный, но ты-то знаешь, какие перспективы открываются таким, как мы, в эпоху интернета? — Нет никаких "таких, как мы"! — И снова самообман. Сейчас, когда твоего ручного зверька здесь нет, ты можешь быть откровенен. Никто не поймёт тебя лучше родного отца. Раскройся мне. Я помогу. — Ты больной... — Я? Но тогда и ты — тоже. А что если больны не мы? Что если мир вокруг нас болен лицемерием? Люди забыли, кто они есть, сточили клыки и отрастили белую шёрстку. И только единицы смельчаков из нашей породы позволяют себе оставаться верными истинной человеческой природе. — Ты... Называешь извращения, которым посвятил жизнь, истинной человеческой природой? Ты же не шутишь? Ты правда так считаешь? — А ты — нет? Когда в последний раз твой демон охотился? А когда в последний раз ты мечтал выгулять своего демона? Почему бы тебе не освободиться от этого гнетущего ощущения поводка социального контроля на своей шее? Твоя шея... Ты так хорош. Всё в тебе. Даже годы тебя не испортили. Джено, мой мальчик... Не дёргайся, прошу, а то я нечаянно могу задеть твою артерию, а потом мне придётся вернуть твоего питомца... Я же не позволю ему уехать из города, если не возьму своё. Я должен вновь обрести того, кто принадлежит мне по праву крови. Мой сын, ты вернулся, и больше я тебя не потеряю... Я стоял там, во тьме предбанника, не шевелясь — словно пронзённый тысячей игл, скованный льдом и опалённый огнём одновременно. Мой мозг отказывался понимать смысл этих слов. Моё тело отказывалось двигаться. Голоса стихли, но тишины не настало — из комнаты доносилось какое-то бряцанье. Первичное оцепенение спало. Я потёр себя по бёдрам, чтобы хоть как-то разогнать кровь в онемевших конечностях, и двинулся, выставив руки перед собой, чтобы ни на что не наткнуться. С каждым шагом становилось светлее, и вскоре я очутился в знакомом уже коридоре. На полу стыли грязные следы, некоторые горшки с растениями были перевёрнуты — оранжерея уже не выглядела настолько идеальной, как при первом моём визите в этот страшный дом. Я продолжал брести. Наконец я добрался до нужной комнаты и застыл, прижавшись к стене у дверного проёма. Набравшись смелости, я выглянул из своего укрытия. Меня не заметили. Они были слишком заняты. Открывшееся мне зрелище заставило меня оцепенеть, но на этот раз не от ужаса — ярость и негодование оказались сильнее. Джено был придавлен к стене рядом со шкафом, а старик беззастенчиво возил по его телу остриём ножа. От шеи он спускался по груди, затем к ремню, цеплял краешек свитшота и заползал стальным лезвием под материю. Меня передёрнуло. Почему Джено ничего не делал? Неужели он боялся за меня? Неужели старик предложил поменять мою жизнь на его покорность, и Джено пошёл на сделку? — Пришло время, милый. Пей. — На полке у шкафа я заметил кружку с исходящим от неё паром. Не было повода сомневаться, что внутри. Свободой рукой старик взял кружку и протянул её Джено. — Возьми и выпей. Сегодня ты станешь моим. Ты останешся. Я раскрою тебя — убежать от этого уже не получится. Слишком сладко... Пей я сказал! — Промешкавшись, Джено принял от него кружку. — Пусть сперва Ченле уедет отсюда. Позволь поговорить с ним и вызвать для него такси... — Я же сказал, что мы не торгуемся! Моё терпение не безгранично — я предлагал тебе сделать это добровольно... Не буду врать — я был бы не против принять на себя твою взаимность. Но ты выбрал анестезию. Что ж — так даже интереснее. Как будто ты снова маленький, и тебя снова надо опаивать, прежде чем раздеть. Обещаю, я буду нежен. А за питомца своего не переживай — после этой ночи ты и думать о нём забудешь: для тебя он станет не более чем куском подпорченного мяса. Я научу тебя видеть мир таким, каков он есть, научу отличать стоящее от пустого. Я заставлю тебя принять своего демона... Острие клинка ползло вверх, оголяя крепкий живот мужа. Мелко вздрогнув, Джено поднёс кружку к губам и сделал пару глотков. Карканье. Кружка полетела на пол, разлив содержимое на ковёр, и по комнате тут же разнёсся запах полыни и грибов. Ри, забравшийся на карниз и прицельно наблюдавший за грязной сценой, заметил меня — захлопал крыльями, разинул клюв и заорал во всю глотку. Но не покинул своего места — тогда я окончательно убедился, что умом он не уступал человеку. Он чувствовал угрозу, исходящую от меня. Возможно, он стал первым живым существом, которому когда-либо довелось чувствовать от меня угрозу. — Нет, Джено, не пей это! А ты, мразь, отойди от него на два шага! Я не буду повторять. Отойди. Отойдиииииии! — Я старался переорать взбесившуюся птицу — и мне это удалось. Я орал на грани возможностей своих связок. Я хотел доораться до самого себя — всё, что происходило со мной, с нами, было правдой. Правдой! — Эй, малыш, не глупи. Не стоит размахивать пушкой, если не собираешься стрелять. — Брось нож и отойди от моего мужа! — Я не сбавлял громкости. — Сейчас же! — Ченле, зачем ты вернулся, Ченле... — Джено глотал губами воздух, совсем не обращая внимания на застывший у его груди клинок. Его взор был направлен на меня, и в нём читалось глубокое, болезненное сожаление. — Эй, а ну-ка смотри на меня! — Старик вцепился пальцами в его щёки и резко развернул лицом к себе. — Сейчас же прикажи своей шавке опустить ствол. После таких выкрутасов вам обоим... — Ченле, малыш, беги отсюда. Позвони Мире. Возьми мою карту. Сними деньги, попроси бабку с ресепшена вызвать тебе такси. Прошу, спасайся... — Прекрати с ним разговаривать! Я, я твой хозяин, Ли Джено! Я твой отец, и ты всегда принадлежал мне! Смотри мне в глаза, говнюк, не смей отворачиваться! Старик занёс руку, как для пощёчины, только вот в руке у него был зажат кинжал. Со свистом рассекая воздух, лезвие пронеслось перед лицом супруга, задев его по касательной. Тоненькая полоска от верхней губы к скуле в момент налилась алым и поплыла сочными подтёками. Джено отшатнулся, но за ним была стена — он ударился затылком и приложил ладонь к свежему порезу. Его пальцы окрасились алым. Алый застил весь мой мир. И вновь я словно смотрел кино... А по экрану текла кровь. Кровь моего любимого. Я видел много фильмов. Я знал, как снимать пистолет с предохранителя, как взводить курок и целиться с двух рук. Я видел всё это в кино... Выстрел прозвучал сперва в моих ушах, и только потом он достиг моего сознания. И ещё дважды. Птица выбила ствол из моих рук. Вцепилась клювом в ладонь, а когда я остался безоружен, запорхала над моею головой, целясь когтями и клювом в лицо. Я отмахивался, как мог. Перья летели во все стороны вместе с отчаянным карканьем. Мне удалось схватить её за бока — ощутив себя в тисках, Ри взбесился. На вытянутых руках я держал его, я хотел посмотреть ему в глаза. А когда посмотрел, то увидел столько ненависти, что невольно сжал его плотнее. Птица истошно взвизгнула — на этот раз скорее жалобно, нежели угрожающе, и я в ужасе от самого себя расцепил хватку. Ворон упал мне под ноги, его крылья распластались по полу в несимметричном размахе. Некоторое время он трепыхался, стараясь собрать их и сложить у боков, а когда ему это удалось, Ри поднялся на лапки и похромал к телу своего хозяина. Под стариком растекалась тёмная лужа. Я дважды попал ему в грудь, а третья из выпущенных пуль задела его висок. Ли Донгю был мёртв. И лишь осознав это, я вернулся в себя. Я стал прежним слабым Ченле — рухнул на колени и захныкал, как маленький. Я просто сидел, наблюдая сквозь слёзы, как птица, имеющая славу падальщика, кряхтя и кудахтая, скакала по остывающему телу. Я понимал, что старик жил уединённо, и возможно к моменту, когда его найдут, у него уже не будет глаз… Джено суетился вокруг со шваброй — он прибирался, избавляя дом от всех следов нашего визита. Он даже залил испорченные плёнки водой, чтобы их уж наверняка нельзя было восстановить. Закончив, он протянул мне руку, и мы вышли через переднюю дверь. Мы шли под дождём, разводя ногами месиво, и дождь стирал наши следы. В ту ночь дождь очистил этот город, вымыв из него старую грязь… Мы прикрыли ворота и забрались в машину. Джено снова закинул ствол в бардачок над своим сидением, а я скукожился на своём, подтянув коленки к подбородку. Мне не хотелось думать о том, что ждало нас дальше. Я был слишком напуган, чтобы анализировать свой страх. — Ченле... — Мы проехали минут двадцать, когда Джено впервые заговорил. Порез на его лице, который, как мне казалось, уже успел немного затянуться, снова разошёлся ровненькой кровящей линией. Он срочно нуждался в пластыре. — Малыш, мы едем домой. Всё позади. Этого города для нас больше не существует. Поспи, малыш... До Сеула путь неблизкий.

***

Огней за окнами становилось всё меньше. Мне подумалось, что если мы попробуем выехать из города тем же путём, которым приехали — через поля, то непременно увязнем. Дождь всё вокруг обратил в кашу из размокшей земли и пожухлой травы с примесью прелых листьев. Интересно, где непогоду пережидают лисы? А соколы? Вряд ли они способны летать в грозу... Я не знал. На моё удивление, ни в какие поля мы не свернули — Джено вёл машину строго по трассе. Когда мы ехали сюда, мы не знали, что нас ждёт, и потому всего боялись. Сейчас же мы точно знали, от чего бежим — неизвестность больше не пугала. Трасса была пуста, однако, несмотря на грозу, фонари вдоль обочин исправно работали. Их свет, щедро смазанный растёкшимися по стеклу каплями дождя, освещал нам путь вместе с фарами гелентвагена. В этом крошеве из тьмы, воды и света я, откинувшись на дверцу и обняв колени, наблюдал за своим Джено. Он вёл машину, его лицо снова казалось невозмутимым, будто ничего не произошло. Порез тёмной царапиной порочил гладкость его голубоватой в призрачном свете кожи. А я всё смотрел на него и думал, что не мешало бы залепить его пластырем... Всё это напоминало зацикленный сон. Оцепенение спало, и первым делом, почувствовав внутреннюю свободу движений, я достал аптечку. Я раскорячился, разместив её между сидениями, а сам привстал на колени. Будь на пути камеры или дорожный патруль — штрафа было бы не миновать. Будь рядом со мной Джено, которого я знал, он бы не допустил такой самодеятельности. Слишком опасно. Но он ничего больше не сказал с начала нашего пути и даже не сбавил скорость, когда я приступил к своим манипуляциям. Я промокнул его порез антисептиком — к моему ужасу, царапина оказалась косой и глубокой... Наверное, останется шрам. Я приклеил пластыри и вернулся на своё место. Мы продолжили ехать, и нам так и не попалось ни единой встречной машины. Отчаянные путники, не побоявшиеся встретить грозу в дороге — вот, кем мы были. Через некоторое время мы добрались до каменного моста. Я мог видеть чёрные воды под пологой аркой — они отражали жидкие огни дорожных фонарей. Размытые берега утопали в камышах, камыши — в чёрных водах. Джено взял вправо и, подогнав машину к бортику, остановился посередине моста. Мотор заглох, и я вздрогнул от внезапной тишины. Дождь барабанил по крыше машины, по земле, по воде — дождь был везде, он слышался мне тишиной. Мы вышли из мерседеса. Было приятно ощутить под ногами твердь — из-за наклонной поверхности вода в центре моста не скапливалась, стекая вниз к обоим подножиям — я стоял на единственном на всю округу островке суши. Я ждал, когда супруг объяснит мне, зачем мы остановились. Ответ я получил тяжёлым всплеском в темноте — как следует размахнувшись, Джено отправил ствол Чже на дно реки. Если его когда-то и найдут, то наших следов на нём уже не будет... Я всматривался в тёмные круги на рябой глади, пока они не утихли. Так Джено похоронил моё преступление. — Ченле, что если... — Наконец он заговорил, но тут же запнулся. Что он хотел сказать? Что если мы никогда больше не сможем жить нашей жизнью? Что если старик был прав, и кровь — действительно не вода? Что если... — Джено, как бы ты не решил, я приму любой твой выбор. — Леле... — Наконец случилось то, чего я так боялся и ждал. Я думал, этого может не произойти никогда. Больше. Я бы понял, если бы он не захотел меня касаться. Я бы на его месте не захотел. А Джено... Обнял меня сзади — скользкого, продрогшего и мокрого, стянул резинку, болтавшуюся у самых кончиков, распушил волосы и зарылся в них носом. — Леле, что если мы вернёмся? — К-куда? — Я не понял его вопроса, но оставался спокоен. Он сказал "мы", а не "ты" или "я". Мы были вместе, и это единственное, что имело значение. — В Чансу. Я понял, что не смогу просто так уехать, зная, что они — все те, кого так боялась Суджин, те, кто остался — всё ещё ходят по земле. Мы должны очистить этот город полностью. То, что ты сделал... Этого недостаточно. Мы должны навсегда искоренить заразу, что терзала эти земли долгие годы. Мы... Я могу сделать это один. Я отправлю тебя домой, а сам вернусь. — Никто из нас не будет ничего больше делать один, Джено. Обещай мне. — Я задрал подбородок и поймал на кончик носа невесомый поцелуй. — Обещаю. — Мы возвращаемся.

***

Непогода скрыла наше возвращение в мотель: даже неугомонная владелица закрыла свой офис — впервые за всё время нашего пребывания здесь вместо бодрой надписи "Открыто" на двери светилась сдержанная "Закрыто". В такую грозу улицы были пусты. Редкие постояльцы спали в своих номерах, надеясь, что хотя бы утро выдастся сухим. С парковки до нашего домика мы шли не спеша, ловя на свои макушки последние тяжёлые капли. С порога в нос ударил запах обитаемой сухости. Кажется, я улыбнулся. Перешагнув порог этого домика впервые, я почувствовал его необитаемый дух, который сейчас исчез. Теперь этот дом пах нами. Мы с крыльца сбросили с себя всю одежду — я пообещал заняться ею завтра. Или позже. Или никогда. Возможно, мы сожжём её... Грязь больше не волновала нас. Мы стояли под шумными горячими струями. В тесной душевой кабинке было так уютно... Мы согревались водой и друг другом, очищались пенными прикосновениями и неловкими ласками. Вода заливала наши лица и плавила наши раны. Мы были голодны и слабы, и всё же чувствовали себя правильно. Выйдя из ванной, мы выпили по два огромных стакана воды и только потом укутались в тёплые халаты. Дом заметно остыл — осень всё-таки настигла нас в Чансу, взяла в свой сырой холодный плен. Я повытаскивал из холодильника все остатки съестного, свалил их на один поднос и поставил на журнальный столик. Заварив горячие напитки, я присоединился к Джено на диване. Мы молча ели и пили, пока не почувствовали приятную негу. — Ты сделал то, что я не смог, — он прошептал мне в самое темячко, когда я отдыхал у него на груди. Я очень старался уловить на дне своей души сожаление, но не сумел — оно либо покинуло меня, либо просто ещё не настигло. — Ты жалеешь? — Я очень боялся услышать "да". — Нет. Ты всё правильно сделал. — Джено отвечал, не мешкаясь. Мне стало совсем спокойно. Я спустился вниз по его телу, носом проехавшись от груди до живота, и зубами развязал свободный узел пояса. Халат распахнулся, обнажив гладкую смуглую кожу, так контрастно играющую на фоне белой махровой ткани. Джено заметно напрягся всем телом, кубики на животе стали отчётливее, а вены на руках, безвольно лежащих по швам, взбухли. Он шумно сглотнул, и я положил ладонь на его бедро — оно тоже было напряжено. Лишь то, что скрывалось под боксерами, продолжало оставаться в спокойствии. Я приложился губами к тонкой материи — Джено сглотнул снова. — Милый... Прости. Наверное сегодня не лучшая ночь для ласок. — Я успокаивающе прошёлся ладонями по его животу и примостил голову на его груди. — Нам нужно как следует отдохнуть... — Ченле, ты не боишься? — Я слушал его голос из самых глубин его сердца. — Джено, чего я должен бояться? — Я шептал прямо в его кожу, попутно пробуя её на вкус. — Меня... — Нет. А ты меня не боишься? — Нет, малыш. — Я почувствовал его пальцы блуждающими по моей спине. — Это же так естественно. Разве мы... имеем право называться влюблёнными, когда боимся? — Я люблю тебя, Ченле. И сегодня самая лучшая ночь для ласок. Он раздевал меня мучительно медленно, но не пытая нарочно — он наслаждался каждым сантиметром освобождаемой кожи, каждым моим нетерпеливым вздохом. Когда халат перестал скрывать моё тело, ничто уже не могло сокрыть моего нескромного желания. Я потёрся пахом о бедро супруга, пока он высвобождал свои руки из рукавов халата. На мне белья на было, а на нём оно всё ещё оставалось, я зубами зацепил резинку и оттянул её. Джено приподнялся на локтях, и я стащил боксеры — эластичная ткань зацепилась за упругую плоть. Я очень опасался, что однажды Джено не захочет меня. Это был мой глубинный, исконный страх, в котором я никогда ему не признавался, не переставая при этом изводить им себя. Когда он исповедался мне в своих страхах, я малодушно промолчал... А сейчас чуть было не подумал, что этот момент настал. Конечно, если бы Джено не захотел близости в ту ночь, это было бы естественно. После пережитых потрясений, которые, как и их последствия, мы ещё в полной мере не осознали, под властью стресса тело могло вступать в противоречия с душевными порывами. Но участь эта нас обошла. Джено покрывал моё тело поцелуями, как ни в чём не бывало — как делал это всегда, возможно, немного более нежно. Он был медлителен и осторожен, но его губы хорошо помнили меня, а я — его. Мы всё ещё оставались собой. Ничего не изменилось... Разве что мы больше не боялись. Ленные и сонные, мы трогали друг друга, обмениваясь желанными вибрациями и никуда не торопясь. Мы звали друг друга по имени, не размениваясь на другие слова — всё, кроме нас самих, казалось лишним. Я зацеловал кожу вокруг пореза Джено, а он мою — вокруг моих ранок. Он зацеловал и другую мою щёку. Ничто не имело значения — мы были чисты друг перед другом, ничто не порочило нашей чистоты. Разделив удовольствие, которое проистекало далеко за пределы, обозначенные физическими барьерами, мы чуть не уснули прямо там, на диване. И лишь зябкий холод, крадущийся к нашим горячим телам со стороны залитого дождём окна, погнал нас в спальню — в кровать с двумя одеялами. С самого начала нашей совместной жизни, ночь за ночью мы открывали друг друга. Та ночь стала решающей. Мы сделали выбор. Наш второй медовый месяц продолжался.