Моменты жизни

— Сержант три два пять семь ноль три восемь Барнс, — повторял Баки, потому что так учили, потому что так было надо. — Сержант три два пять семь ноль три восемь Барнс… Монотонное повторение своего звания, номера и фамилии, как учили. Вот только никто не спрашивал у него ничего, не пытался выведать хоть что-то у простого сержанта армии США, но лучше бы его пытали. Просто, по-старинке, но нет, его накачивали какой-то гадостью, от которой в глазах становилось темно, а по телу разливался невыносимый жар, словно Баки стал частью вулкана, и через его вены текла раскаленная лава. Жар этот захлестывал с головой, и каждый раз, когда оно начиналось снова, для Баки это была маленькая смерть. Да, Баки Барнс был очень живым и смелым человеком, в нем горела любовь, но каждый раз, когда маленький человек в таких же маленьких круглых очках подходил к нему, хлопая по голени или по предплечью, что-то говоря, Баки чувствовал, как снова умирает, проваливаясь в этот невероятный жар. Раз за разом. Сколько времени он уже провел на этом столе, который успел нагреться от его тела и не приносил никакого отдохновения от этого жара? Баки казалось, что все вокруг — адский жар, и он пытался читать молитвы, которым их учила мать, прося прощения у Господа, прося забрать его к себе или отправить в ад, но не мучить больше. Баки Барнс был очень сильным человеком, но даже сильные ломаются, если их планомерно мучить подобным. И Баки чувствовал, что скоро сломается, что будет кричать и умолять о смерти, но пока все, что слетало с его уст, это тихое: — Сержант три два пять семь ноль три восемьБарнс. Баки Барнс, уходя на войну, никогда не думал, что там его могут убить, он считал себя до невозможности удачливым парнем, а особой удачей было то, что его лучший друг, да и просто лучший человек на свете тоже любит его. Любит именно так, запретно, но до конца, и эта любовь давала силы, позволяя снова и снова, погружаясь в невыносимый жар, помнить о том, ради кого он должен вернуться, и вместо криков, вместо отчаянной мольбы было: — Сержант три два пять семь ноль три восемь Барнс. Но Баки было страшно, очень страшно, что он в конечном счете умрет, не попрощавшись с матерью и сестрами, а самое главное, со Стивом. Вот для кого безумно хотелось жить, но каждый раз, когда жизнь уже поднимала свою голову, приходил маленький человек и снова вливал в него нечто, от чего Баки снова и снова падал в вулканическое жерло, желая умереть прямо сейчас, потому что он больше не мог выносить этой пытки. Каждый раз чувствуя, как жар застит глаза чернотой, как не хватает воздуха, Баки молился о том, чтобы это было в последний раз, чтобы он умер, выгорел, сгорел наконец на потеху этому доктору, который ставил над ним свои эксперименты. Но смерть все никак не приходила, но Баки казалось, что она стоит рядом с его головой и смотрит, смотрит и смотрит. Наслаждается ли она зрелищем, Баки не знал, но отчего-то она не спешила забирать с его с собой. Может быть, ему было уготовано еще что-то, и пока было рано, но Баки молился уже и богу, и чёрту, чтобы хоть кто-нибудь из них прибрал его душу, так невыносимо было сгорать снова и снова. А потом пришел Он, и Баки показалось, что он умер, и теперь его проводят в Рай, потому что Стива просто не могло было здесь быть, да еще такого… большого. Снова и снова Баки тер глаза, но Стив был тут, настоящий, и Баки вцепился в него слабыми пальцами, чтобы почувствовать, что это не галлюцинация, что это его Стив.