Моменты жизни

После истории с Лиззи, которая закончилась обретением Баки очень обиженной на него женщины, Баки даже не думал о любви. Всё больше времени проводил со Стивом, после работы смотрел, как тот рисует акварелью очертания какого-то дома. Акварель не очень нравилась Баки. Она была блёклой, растекающейся и казалось, что ты смотришь картинку во сне, когда всё другое, иное. Но Стив любил рисовать акварелью и углём. Уголь Баки нравился гораздо больше за четкость линий и совершенно понятные образы. — Посиди спокойно, — иногда просил Стив, и Баки садился в какую-нибудь удобную, но смешную позу, зная, что Стив будет рисовать именно его. Это льстило, потому что Стив часто рисовал Баки, наверное, слишком часто. Но Баки любил позировать для Стива, в этом было что-то магическое, только для них двоих, их маленькая тайна, запечатлённая в серии набросков, которые Стив мог показать только одному человеку на свете. Баки смотрел, узнавал себя и благодарил Стива. Ему было лестно, что его друг вместо того чтобы радовать милыми портретиками привлекательных дамочек рисовал его. И никому не показывал. Баки теперь чаще бывал у Стива, даже чаще, чем тот сам ожидал, но Баки тянуло к Стиву, тянуло как магнитом, и он приходил, приносил Стиву что-нибудь вкусное, если успевал купить, и проводил вечера со Стивом, а потом они вообще перебрались в отдельное жилье. Да, маленькое, но вдвоём было уютнее, веселее и гораздо дешевле. Появились моменты, которых раньше не было. Они стали чаще касаться друг друга, и эти касания мурашками проходили по спине Баки, который стал тискать Стив, обнимать его чаще, прижимаясь к нему, чувствуя, как по телу разливается желание, пока ещё томное, неяркое, оно единожды зажглось внутри Баки и тлело теперь, согревая его, позволяя быть рядом, любить. Да, именно любить. Теперь, когда всё наносное исчезло, отмелись куда-то все дамочки, и как-то утром Баки понял, что любит Стива. Что больше ему никто и ничто не нужно. Это было очень важное понимание, но что делать с этим дальше, Баки не знал. Он не хотел признанием обидеть Стива, оттолкнуть от себя, поэтому носил всё в себе. Шло время, Баки надеялся, что чувство уйдёт, снова став просто любовью к другу, но нет, Баки стал заложником Стива, хотя тот об этом даже не подозревал. Иногда казалось, что все вокруг всё знают, что смотрят на него и порицают одним только этим взглядом, и как не догадался Стив, Баки не понимал. Но это было к лучшему, потому что они могли быть вместе хотя бы так, как друзья. И можно было по-дружески тискать предмет своих мечтаний, а потом тихо дрочить, когда Стив уснёт. Нравилась ли Баки его такая жизнь, в которой он не мог сказать “люблю” самому дорогому человеку на свете? Конечно же, нет, но он тешил себя мыслью, что лучше так, чем никак. Лучше, если они будут со Стивом рядом, как друзья, чем Стив прогонит его, узнав, как Баки на него смотрит. Но дни сменялись днями, плавно перетекая в недели, а те становились месяцами. Баки молчал о своём чувстве, но всё больше думал о том, чтобы сказать, потому что месяцы переросли в год, и Баки было просто невыносимо. Война для Америки началась гораздо позже, чем для всего остального мира, она докатилась до них, и Баки решил пойти на фронт. Стив тоже хотел на фронт, но его не брали, чему Баки был несказанно рад, он не хотел войны для Стива, но тот рвался на нёё, словно оголтелый, не было возможности его урезонить. И Баки решился. Завтра он уезжал на фронт. Бравый сержант, влюблённый в собственного друга, Баки Барнс решил признаться в любви, надеясь не услышать отказа, просто потому, что уйдёт раньше, чем Стив скажет хоть что-то. И вот Старк Экспо, две уже забытые дамочки, и он со Стивом. Вокруг шумно, но шум не мешает им. — Я люблю тебя, Стиви, — негромко сказал Баки, зная, что Стив, даже если не услышит, сможет прочитать по губам. Стив услышал, Баки в этом уверен, и тот тянется, Баки подумал, что ударит, но нет, Стив обнял его, почти повиснув на шее. — Я тоже люблю тебя, Баки, — прошептал он ему на ухо и поцеловал в щёку. А на завтра для Баки началась война.