The love you take (Любовь взаймы)

В тот же день Гермиона проскользнула в класс по Зельеваренью уровня ЖАБА в последний момент, и установила свой котел рядом с Эрни Макмилланом в дальнем конце классной комнаты. Ледяной плен сковал снаружи замок и все его окрестности сверкающим слоем, сделав подземелья еще более невыносимыми, чем они обычно были зимой. Вдобавок ко всему, мокрый снег превратился в настоящий и тяжело падал, покрывая все вокруг толстым белым одеялом. В начале занятия профессор Снейп едва оторвался от своих дел за столом и то лишь затем, чтобы кратко сообщить им, что формула для их задания была записана на доске. Гермиона старалась не обращать внимания на гул пульсирующего в ней принуждения, которое, как всегда, усиливалось от звука его голоса. Ей становилось все труднее находиться рядом с ним, учитывая его поведение по отношению к ней. Она начала верить, что не безразлична ему, – именно она, – а не частота или интенсивность их совокуплений. Она считала, что его жест в день балла в честь Дня Святого Валентина – послать Скэмпи одеть ее, – был проявлением заботы, а не обычного приличия. Это был поступок человека весьма и весьма лично заинтересованного в душевном состоянии своей женщины. С момента, как она поднесла к лицу черные розы Бакарра и вдохнула их аромат, ее охватило такое волнение и предвкушение, какого она никогда прежде не испытывала. Впервые в жизни она чувствовала себя женщиной, уверенной в чувствах мужчины, которого выбрала сама; теперь она знала, о чем все время толковали другие девушки. Это было пьянящее чувство, от которого кружилась голова, и оно было так велико, что казалось, вот-вот вырвется из нее, как стая звенящих колоколов, поднимаясь все выше и выше, пока Большой зал не наполнится пением от ее восторга. Когда Снейп пригласил ее танцевать перед всей школой, она почувствовала жалость ко всем остальным женщинам в зале. Незначительные детали: то, что он танцевал с несколькими другими, прежде чем пригласить ее; то, что он танцевал с ней только один раз, – были ничем по сравнению с тем фактом, что он выделил ее перед всеми. Покинув его объятия, она ушла с танцпола, чтобы не замарать воспоминание об этом танцем с каким-нибудь спотыкающимся мальчиком. Она поднялась в гриффиндорскую башню, захватила свою музыкальную шкатулку, а затем отправилась в комнаты профессора, где приказала Винки подать чай. Она чувствовала себя такой взрослой, заваривая ему чай, именно так, как ему нравилось… Другое слово приходило на ум – она чувствовала себя как жена, – слово, которое она гнала подальше из своего сознания, но только после того, как мурашки покрывали ее тело восхитительной дрожью вероятности. Отработанными движениями она зажгла огонь под котлом и начала варить заданное зелье, изо всех сил стараясь не обращать внимания на мелкую дрожь в руках, – отголосок нарастающей сексуальной потребности. Она только сожалела, что при измельчении ингредиентов нельзя было надевать перчатки из драконьей кожи, которые могли бы более эффективно замаскировать дрожь... Ее внимание снова рассеялось. Внутренне содрогнувшись от смущения, она вспомнила, что сказала ему незадолго до того, как они танцевали в его спальне: «У вас самое прекрасное тело, самая царственная осанка и самый острый ум из всех мужчин, которых я когда-либо встречала, – и в комнате, где полным-полно других мужчин, сила, исходящая от вас, просто безмерна». Когда Снейп не стал спорить с ее страстным заявлением, она наивно предположила, что он принял ее слова. То, как он занимался с ней любовью – по-другому не назовешь это, ведь и правда – снова и снова, а затем назвал ее «лепестком»… – Витаете в облаках на моем уроке, мисс Грейнджер? – его голос угрожающе промурлыкал у нее за спиной. – Пять баллов с Гриффиндора. Она вздрогнула от того, что он заговорил ей прямо на ухо, – когда она только что слышала его голос, – и говорящий с такой нежностью! – в своем сознании. Испугавшись, она непроизвольным движением опрокинула бутылку с желчью броненосца на каменный пол, где она разбилась вдребезги. – Я не потерплю невнимательности на своем уроке! – прошипел он, убирая осколки стекла и пролитый ингредиент точным взмахом палочки. – Еще десять очков с Гриффиндора! – Простите, профессор, – прошептала она содержимому своего котла, стараясь не смотреть на него. Она хотела, чтобы он отошел, чтобы он не увидел, как дрожат ее руки. Она не должна была позволить Принуждению дойти до такой стадии, но она не могла заставить себя пойти к нему в обед. Это было унизительно – то, как он не разговаривал с ней, как целовал ее только в гневе и не кончал, как будто боялся, что она забеременеет, хотя прекрасно знал, что это невозможно из-за зелья, которое она принимала для предупреждения беременности. Черт возьми, он сам варил его и каждый месяц стоял над душой, пока она не выпивала все до капли, – почему же он отворачивался от нее сразу, как только она кончала? Она знала, что он завершает начатое в ванной, собственноручно. Неужели она вдруг стала ему так противна, что он мог заставить себя кончить, только если уходил от нее? Она прикусила губу, с трудом сдерживая подступившие к глазам слезы; она снова и снова прокручивала это в голове, не приходя ни к какому выводу, и он не помогал ей понять, потому что отвечал на ее вопросы только молчанием. Что же она натворила? – У вас дрожат руки. Гермиона замерла. Он все еще был там, прямо за ней, и дрожь, казалось, усилилась от одного только осознания его присутствия. Она сжала руки в кулаки и сунула их в карманы мантии. – Здесь довольно холодно, сэр, – ответила она. В следующее мгновение она почувствовала, как он дотронулся до нее, и резко повернулась к нему, чтобы огрызнуться, но увидела, как он перебирает ткань ее мантии меж пальцев. Она прикрыла глаза. У нее действительно не было сил ссориться еще и из-за этого. – Макмиллан! Гермиона и Эрни одновременно повернулись к своему профессору, услышав его язвительное обращение. – Сэр? – нервно ответил Эрни. – Садитесь за пустой стол, – холодно сказал профессор Снейп, взмахнув палочкой и отправив бурлящий котел Эрни прочь. Эрни собрал свои ингредиенты и остальные вещи и поспешил присоединиться к своему котлу на новом месте. Когда Эрни ушел, профессор шагнул ближе к Гермионе и, не скрывая своего гнева, шелковистым голосом произнес: – Это не ваша мантия! Гермиона плотнее укуталась, подбирая складки своего недорогого магловского плаща, и сгорбила плечи, словно собираясь придвинуться поближе к огню. – Я предпочитаю эту, – пробормотала она, обращаясь к пламени и отчаянно пытаясь побороть требования проклятия, которое требовало, чтобы она схватила своего профессора за руки и приложила их к своему болезненно пылающему центру. – Смотрите на меня, когда я разговариваю с вами, девчонка! – потребовал профессор Снейп. – Я не слышу ни слова из того, что вы говорите. Чувствуя, что ее самообладание покидает ее, Гермиона резко повернулась лицом к своему мучителю, поднимая голос до неконтролируемого визга. – Вы целую неделю не слышали ни слова из того, что я говорила вам! Почему же теперь что-то должно быть иначе? Каждый ученик в классе повернул голову, потрясенно уставившись на старосту, которая только что наорала на самого строгого, наименее понимающего учителя во всей школе. Сексуальная потребность почти полностью поглотила Гермиону, и ей было плевать, но профессор, по-видимому, все еще держал свои чувства под контролем. – Любой, кто посмотрит на что-нибудь, кроме своего котла, получит ноль за сегодняшний урок, – прорычал он, и все отвернулись. – В мой кабинет, – приказал он ей, взмахом волшебной палочки уничтожая содержимое ее котла. Она на мгновение заколебалась, и он наклонился к ней. – Сейчас же, – добавил он, – или это будет ноль и отработка. Она молча отвернулась от него, в словах его она слышала не угрозу, а обещание облегчения. Дрожь распространилась от ее рук к ногам, и она немного споткнулась, выходя из класса зелий. Отчаяние слепо гнало ее по холодному коридору в кабинет профессора. Дверь была заперта охранными заклинаниями, но Гермиона прикоснулась палочкой к дверной ручке и произнесла свой пароль на экстренный случай. Дверь открылась, и она вошла в мрачную комнату, стены которой были уставлены полками со странными экспонатами, плавающими в разнообразных разноцветных зельях. Она бросила свой плащ на стул, а затем судорожно стянула с себя мокрые трусики и бесцеремонно запихнула их в сумку, издав стон, когда она пальцами задела у себя между ног. Просто стоять в его кабинете уже было эротической одиссеей – сколько раз его руки доводили ее до оргазма, пока она сидела сверху на нем вот на этом стуле? Сколько раз она лежала вот на этом столе, его руки – на ее груди, а рот – на клиторе? Сколько раз он поднимал ее на стол у стены, на тот самый, что оказался идеальной высоты для того, чтобы он трахал ее? Она уже сбилась со счета. Когда он вошел в кабинет мгновением позже, она набросилась на него, позабыв об оскорбленных чувствах. Она так сильно налетела на него в дверях, что их вес заставил захлопнуться ее с непривычной силой. Гермиона схватила его правую руку и притянула ее к своей груди, а другой рукой схватила волосы на затылке, притягивая вниз, чтобы поцеловать Снейпа в губы. Девушка почувствовала, как одной рукой он наложил все нужные охранные заклинания: от вторжения и звуконепроницаемости, затем задрал ее юбку до талии и скользнул руками под ее голые ягодицы, приподнимая ее вверх. Полностью поддерживая его действия, Гермиона обхватила его ногами и закричала, когда шерстяная ткань его брюк царапнула ее влажные бедра. В два длинных шага Снейп бесцеремонно опустил ее на стол, и его пальцы оставили ее на мгновенье, чтобы расстегнуть ширинку и освободить свой вне всякого сомнения возбужденный член. Гермиона громко застонала, когда он вошел в нее; профессор уперся одной рукой в стену позади нее, наклоняясь к ней, а другой с силой сжал ее бедро. Когда он толкнулся в нее третий раз, Гермиона кончила с криком, эхом, отозвавшимся в комнате с высоким потолком. Снейп громко выругался и угрожающе посмотрел в ее затуманенные от секса глаза. – Сделаешь так еще раз, – прошипел он, – и я заткну тебе рот кляпом. Необъяснимо возбужденная его угрозой, Гермиона снова кончила, содрогнувшись так сильно, что рукой нечаянно уронила книгу на пол. Грохот тяжелого текста о каменный пол, казалось, привел профессора в чувство, и он попытался освободиться от нее, но Гермиона обхватила его ногами с еще большей силой, чем прежде. – Нет! – воскликнула она. – Я еще не закончила! Его нечленораздельное рычание становилось все громче, когда он снова наклонился к ней, возобновляя ровный темп своих толчков. Гермиона покачивала своими бедрами в такт ему; она была настроена решительно - не отпускать его, пока он не кончит. Одной рукой она расстегнула свою простенькую белую блузку и отстегнула фронтальную застежку, обнажая перед ним грудь. Как она и рассчитывала, его глаза тут же приклеились к подпрыгивающим грудям, и она повысила градус, проведя рукой сначала по одному эрегированному соску, затем по другому, отлично зная, что ему нравилось смотреть, как она ласкает себя таким образом. По его убыстренному дыханию она поняла, что он приближается к развязке. И тогда ее рука оставила грудь, чтобы лечь на клитор и довести себя до еще одного оргазма, прямо перед тем, как он замер и, закрыв глаза, сжал губы, не позволяя себе издать ни звука, высвобождая свое семя в ее тело. Гермиона испытала мимолетное чувство необъяснимого триумфа. Она заставила его кончить помимо его нежелания делать это, впервые после того, как он начал отстраняться от нее. И победа была сладка. Довольная собой, она на минуту откинула голову назад, закрыла глаза и застыла в этой позе, пока он, все еще над ней, восстанавливал свои дыхание и самообладание. Слава богу, с этим она разобралась и теперь сможет спокойно пообедать с Виктором, нормально пообщаться и обсудить последние новости. Настроившись на примирительный лад, она раскрыла глаза и поднялась на локтях, глядя на профессора. Она поразилась, когда он накинулся на нее, отнюдь не нежно схватил за подбородок, и внимательно посмотрел ей в глаза. Слишком поздно, – она попыталась вывернуться, хотя не стоило и пытаться. Он сам оттолкнул ее с презрительным рыком и начал застегиваться, не обращая внимания на беспорядок, который они устроили. – Думаете о Краме, трахаясь со мной? –прошипел он, гнев исходил от него волнами. Гермиона приподнялась, чтобы сесть ровно, не обращая внимания на свой беспорядок. – Нет! – она воскликнула огорченно, – я не... я бы не… – Весьма неприличное поведение, мисс Грейнджер, даже для малолетней нимфоманки! – в его холодных глазах блеснула ярость, – если вы позволите ему коснуться вас, вы оба проклянёте тот день! – пообещал он. – Вы не понимаете… Но он уже отвернулся от нее, схватил ее старую мантию со стула, на котором она оставила ее, и кинул ее в камин. Затем выпрямился и, скрестив руки на груди, смотрел, как она горела. – Остановитесь! – прокричала Гермиона, пробежав мимо него с палочкой наизготовку. – Акцио моя мантия! Он заблокировал ее заклинание невербально и выставил вперед руку, чтобы не дать ей вытащить мантию вручную. – И не пытайтесь, – сказал он злобно. – Ее уже не починить, в отличие от мантии с огнеотталкивающими чарами, которую я подарил вам! Он посмотрел на нее сверху вниз. – С этой минуты вы будете носить надлежащую мантию, – уведомил он ее. Он еще раз оглядел ее: она стояла перед ним с расстёгнутыми блузкой и бюстгальтером и выглядела так, как будто ее только что очень быстро отымели. – Одевайтесь и проваливайте, – порекомендовал он. – Я возвращаюсь к вашим одноклассникам, пока они не уничтожили замок. Снейп вышел, не оглядываясь; лицо Гермионы пылало огнем от столь неожиданного унижения. Откуда взялось это презрение? И ужасная неприязнь? Несмотря на его раздражительность и язвительность она привыкла думать, что с ним она в безопасности. Не физически, в этом сомнений не было даже сейчас, а эмоционально. Он никогда не относился к ней так, словно она лично была повинна в проклятии, наложенном на нее. И тем не менее, со времени бала на Валентинов День он стал относиться к ней по-другому. Когда она приходила к нему, ведомая злополучной нуждой, он вел себя так, как будто она сама навязалась ему. Она больше не могла опереться на него в этом ужасном испытании. Вместо этого, когда она была с ним, ей казалось, что он просто невольный участник процесса, а она – неблагоразумная шлюшка. Один или два раза в пылу их страсти, она вновь ощутила это чувство безопасности с ним, но чем дальше, тем чаще он заставлял ее чувствовать себя грязной и ненужной. Стараясь не обращать внимание на ярость и боль, бушующие в ее груди, она привела в порядок одежду и без мантии поспешила по леденящим кости и душу коридорам, желая поскорее достичь сравнительные тепло и комфорт Башни Гриффиндора. Будучи окруженной жизнерадостными одноклассниками, ей было легко изобразить некое подобие беспечности, присущей юности, сидя рядом с Виктором на обеде в Большом Зале. Виктор возмужал еще больше и обзавелся манерами, в отличие от себя семнадцатилетнего. Он рассказывал анекдоты про квиддич, которые мальчики слушали, раскрыв рты, а девочки переводили расчетливые взгляды с Виктора на Гермиону и обратно. Гермиона знала, что нравится Виктору. Он часто ловил ее взгляд, как будто нечаянно касался ее руки, и однажды его пальцы даже прошлись по ее колену под столом. Было очевидно, что она все еще ему нравилась. И хотя его прикосновения были ей безразличны, его ухаживания льстили ее самолюбию. И ее потрепанное самоуважение встрепенулось под напором его открытого восхищения. Три года назад Виктор ухаживал за ней в библиотеке, и их отношения были относительно приватными. Теперь же он был намного увереннее в себе и очень хотел, чтобы о его влюбленности в Гермиону Грейнджер знал каждый, находящийся в Большом Зале. Побыв три месяца грязным маленьким секретом профессора Снейпа, публичное внимание Виктора приносило желанное облегчение. Когда Гермиона заняла свое место, профессора Снейпа не было за Большим столом, и она даже и не думала о нем, пока никто иной как Рон, не напомнил ей… Лаванда уже уводила его из-за стола, когда он остановился возле Гермионы и наклонился прошептать ей на ухо. – Отлично сработано, – прошептал он, – никогда еще не видел уродливого мерзавца таким злым. – Посмеиваясь про себя, Рон подтолкнул Лаванду, и они пошли дальше, прочь из Большого Зала. Гермиона прикусила губу и посмотрела на свою порцию шоколадного тортика. Она знала, что, если взглянет на своего профессора и увидит, что он сердится на нее, это испортит удовольствие, которое она получала в компании Виктора. И она не посмотрела на него. В конце концов она скоро его увидит. Сейчас она желала думать о себе, не о нем. Виктор наклонился к ней и проговорил ей очень близко прямо на ухо: – Я хотел бы поговорить с тобой, Гермио-нини, может, поднимемся в мои комнаты и пропустим по стаканчику медовухи? В моей гостиной – прекрасный камин, – добавил он. Гермиона улыбнулась в свой пудинг. – Да, я хотела бы, – проговорила она, краснея. Виктор встал, подождал, пока она встанет, и по-собственнически положил руку ей на талию, когда они выходили из Большого Зала. Группа смеющихся Рэйвенкловцев прошла через вестибюль, увлеченно обсуждая игру в снежки под луной. Когда они открыли дверь замка, чтобы выйти, ворвался поток холодного воздуха, и Гермиона вздрогнула, несмотря на то что на ней было два свитера. – Тебе холодно! – воскликнул Виктор, сорвал с себя меховую мантию и укутал ею Гермиону. – Где твоя мантия? Гермиона закуталась поглубже в одеяние, еще хранившее тепло тела Виктора. – У меня нет мантии, – соврала она, – она случайно сгорела на… Чарах. Они вышли из Большого Зала, и Гермиона уже не увидела злобного взгляда, провожающего их до тех пор, пока они не скрылись из виду. Виктор разместился в гостевых комнатах на седьмом этаже, недалеко от коридора, ведущего к кабинету Директора, что было в противоположной стороне замка от входа в Гриффиндорскую часть. Когда они вошли в гостиную, слева от Гермионы, огонь в камине ярко горел, и все свечи были зажжены. Виктор пересек комнату по направлению к столику с напитками, располагавшемуся между двумя окнами, под картиной, на которой была изображена желтоволосая пастушка со стадом. – Теплую медовуху с пряностями? – спросил он Гермиону. – Или ты предпочитаешь огневиски? – он обезоруживающе улыбнулся. – Еще я могу попросить домового эльфа принести Сливочного пива. Гермиона положила мантию Виктора на спинку кушетки перед камином и подошла к нему. – Мне медовухи, – проговорила она, отвлекшись на пребывающую в шоке пастушку. – На что ты смотришь? – пробормотала она. Виктор вручил ей стакан и посмотрел на картину. Пастушка вернулась к поглаживанию ягненка. – С кем ты разговариваешь? – спросил он. Гермиона не ответила, и он взял ее под руку и повел к кушетке. – Давай присядем, – предложил он. – Расскажи мне, как у тебя дела. Гермиона расположилась на диванчике, потягивая медовуху и наслаждаясь теплом пламени. Она немного нервничала из-за того, что они с Виктором были наедине в комнате, не сказать, чтобы она считала это совсем уж неправильным, но никто бы и не сказал, что это хорошая идея. Она вновь отпила медовухи и промолчала. – Как ты? – спросил Виктор. – Превосходно, – ответила она и взглянула на него в первый раз с тех пор, как они присели. Его глаза светились от влечения к ней. Ей это одновременно льстило и слегка пугало. Гермиона сглотнула. – А ты как? – отчаянно спросила она. Крам начал рассказывать о своей карьере в квиддиче, желая впечатлить ее рассказами о звездной жизни. Гермиона пила медовуху и расслаблялась, убаюканная теплом огня, согревающего ее, и вина в ее желудке, а также теплотой глаз Виктора, когда он смотрел на нее. Она знала, что и он разглядывает ее; не единожды она ловила его взгляд, блуждающий от лица, к груди, ногам и обратно. Наконец он произнес: – Ты встречаешься с кем-то? Гермиона вздрогнула и немного отстранилась от Виктора, который закинул руку на спинку диванчика. Чтобы завуалировать своё отстранение, она слегка развернулась к нему лицом и честно ответила: – Все сложно. Он ей криво улыбнулся: – Это какой-то выпускник? – спросил он. – В каком-то роде, – подстраховалась она и добавила, – кто-то постарше. Он посмотрел на ее руки. – Но ты же не обещана ему? – О, нет, – ответила она, и сама идея слегка позабавила ее. – Ничего подобного. Крам нахмурился, вглядываясь в нее. – Но он лишил тебя девственности, – произнес он категорично. У Гермионы перехватило дыхание, и она посмотрела ему прямо в глаза: – Но как…? – пробормотала она. Виктор протянул ей руку, и она замерла, не зная, как реагировать. Ободренный ее молчанием, его пальцы опустились чуть ниже ворота ее джемпера, и без варианта на ошибку, достали Нексус из-под нескольких слоев одежды. – Вот откуда я знаю, – ответил он просто. Кто-то громко ахнул позади нее, и Гермиона обернулась посмотреть, кто же вошел, но никого не было. Она обратила внимание, что на картине остались только овцы и агнцы. Занервничав, она поднялась. – Мне пора, – проговорила она. Виктор тоже поднялся, забрал у нее стакан и поставил его на столик у кушетки. Затем взял ее за руки, которые были холодными, и слегка сжал их, улыбаясь ей. – Я бы хотел, чтобы ты осталась, – сказал он, – Я скучал по тебе, Гермио-нини. Девушки, которых я встречал пустые и глупые, а не умные и хорошие, как ты. Гермиона была сбита с толку. Было очевидно, что Виктор без ума от нее, как и три года назад. Она знала, что он добрый и нежный, всегда внимательный. Его присутствие было как бальзам ей на душу. Но она не могла заводить отношения с кем бы то ни было. Она даже обещала не целовать других мальчиков, пока была связана с профессором. И, по правде говоря, ей совсем не хотелось целовать Виктора. Он успокаивал ее, но не очаровывал. И жаждала она лишь его доброту и понимание. – Мне и правда нравится общаться с тобой, Виктор, – сказала она, – но я все еще… в отношениях с ним. Его рука невесомо легла на ее щеку. – Но ты не обещана ему, – напомнил он ей. Гермиона тряхнула головой, сбитая с толку тем, как пальцы Виктора ласкали ее мягкую кожу. Отложенное желание встрепенулось, и ее центр сократился, и влага засочилась по бедрам. Но не о Викторе думала она, при первых же позывах желания – суровое и ехидное лицо Северуса Снейпа возникло перед глазами. Он был нужен ей немедленно. – Возмутительно! – послышался высокий старческий вскрик. Гермиона отскочила от Виктора, поворачиваясь посмотреть, кто же заговорил. Желтовласая пастушка вернулась и стояла, скрестив руки на груди, а рядом с ней блистал лысиной старичок с длинной белой бородой. Гермиона пристально глядела на него – где же она его могла раньше видеть? – Не обращай внимания, Гермио-нини, – произнес пренебрежительно Виктор и легко положил руки на ее плечи. – Портреты в этом замке до смешного вольны ходить туда-сюда и разговаривать, я бы оглушил их всех и заставил бы молчать, – мрачно добавил он. – Староста, наедине с мужчиной в его спальне, без сопровождения! – продолжал старик, как будто Виктор и не угрожал ему. – Я сейчас же сообщу об этом директору! – Я знаю, кто ты! – вдруг произнесла Гермиона, оставляя Виктора и подойдя к картине, руки уперев в бока. – Ты с картины из коридора в подземельях! – Что ты здесь делаешь? – она перевела глаза на ухмыляющуюся пастушку. – А не староват ли ты для нее? Старик принялся бормотать, а пастушка верещать, и скоро они уже кричали друг на друга. Удовлетворившись, Гермиона отвернулась от них и прошла к выходу из комнат Виктора. Ей нужно было в другое место. – Гермио-нини, – запротестовал Виктор, когда она открывала дверь. Она повернулась и улыбнулась ему. – Увидимся позже, Виктор! Она закрыла дверь и поспешила вниз по коридору к портрету Толстой Дамы. Заворачивая за угол, она услышала, как Виктор открыл снова дверь и прокричал озадаченное «прощай». Спустя мгновения она вошла в комнаты профессора по каминной сети. Он сидел в кресле и держал в руке бокал с янтарной жидкостью. Его глаза сузились, когда он увидел ее, а его тонкие губы тронула ухмылка. Он выставил руку в приветственном жесте вместо, как будто произносил тост; его глаза метали молнии, а выражение его лица… было ироничным. – Вы думаете, вы очень умны, да? – спросила Гермиона, надвигаясь на него, уперев руки в бока, непроизвольно повторяя позу, которую приняла перед портретом в комнате Виктора. – Да, – промурлыкал он, отпивая янтарной жидкости. – Выпейте огневиски, мисс Грейнджер. Он не так хорош, как тот, что я получу, когда выиграю пари у Макгонагалл, тем не менее, он вполне себе ничего... Глаза Гермионы сузились, она скрестила руки на груди, а губы сжались в плотную полоску. Он рассматривал ее, потягивая виски. – Ну хорошо, я первым спрошу: почему, по-вашему, я такой умный? – Потому что вы подговорили портреты следить за мной! – воскликнула она, позабыв о самообладании, пылая от негодования. – Как вы смеете? В одно мгновение он с грохотом ударил стаканом виски о стол и навис над ней, его лицо – устрашающая мертвенно-бледная маска. – Нет! – выплюнул он. – Как смеете вы? Мы договаривались! Без третьих лиц, пока мы застряли в плену этого трижды-проклятого заклятия! Его неожиданная близость накрыла ее как наркотик, выжигая ее праведный гнев из памяти, и тлеющий уголек желания сменился животной страстью. Она схватила его за руки и положила их на свою грудь, сама же дотянулась, и обхватив его достоинство прямо через брюки, произнесла, задыхаясь: – Трахни меня. Одной рукой он приподнял ее за подбородок и пристально посмотрел ей в глаза, другая рука сомкнулась на Нексусе, который болтался на краю одежды. Она ждала его вопросов, но он не задал их; вместо этого он вторгся в ее разум, и Гермиона боролась с ним, не желая, чтобы он видел, как они провели время наедине с Виктором в его гостиной. Тщетно она пыталась вырваться, надеясь прервать зрительный контакт, и отвести лицо из его рук, – но он был слишком силен, и каким-то непостижимым образом он заставлял ее держать глаза раскрытыми, обеспечивая себе полный доступ к ее воспоминаниям. Наконец он отпустил ее подбородок и зарылся пальцами в ее волосы на затылке, удерживая ее. Его лицо расплылось в злобной улыбке: – Обещана мне? Возможно, она бы просто побледнела от издевки в его голосе, если бы не была на грани, но желание захлестывало, и она нанесла ответный удар, запустив пальцы одной руки в его волосы, потянула вниз, настойчиво прикусывая его губы. – Трахни меня, – повторила она, свободной рукой обхватывая его член через брюки. Ему не нужно было зелье сегодня, он уже был обладателем каменной эрекции. И она хотела его. Его бедра непроизвольно двинулись навстречу ее ладони. Зарычав, он достал палочку и невербально раздел ее, она стояла на ковре у камина обнаженная. Он заставил исчезнуть оба ее джемпера, комплект нижнего белья, ее любимые джинсы, носки и кроссовки. – Черт побери, Северус! – задохнулась она, потянувшись за своей палочкой, чтобы отомстить. – Нет, – прорычал он, выхватывая ее палочку из футляра, пока она не добралась до нее, он отбросил ее в кресло, вне ее досягаемости. Прежде чем она успела отреагировать на его нечестный ход, он отпустил ее волосы и положил обе руки ей на грудь; сначала он ласкал их ладонями, затем он взял ее соски между большими и указательными пальцами, щипал и крутил их, пока она не закатила глаза. – Чего ты хочешь? – требовательно спросил он своим низким шелковым голосом. – О, Боже! Пожалуйста, трахни меня! – прокричала она, дрожа от желания. – Может быть, – сказал он и отпустил ее, садясь на диван. – Акцио стакан, – лениво произнес он, и его недопитый виски послушно левитировал к нему прямо в руку. Гермиона двинулась к нему, пытаясь оседлать его прямо на диване, но он остановил ее. Раздраженная, она встала у его ног, заламывая руки. – Что вы хотите, чтобы я сделала? – спросила она. Никогда раньше он не вел себя так. Он отпил из стакана, глазами пожирая ее обнаженное тело. – Как сильно вы хотите этого? – праздно поинтересовался он. Гермиона осела на пол, – колени дрожали так сильно, что не держали ее. – Вы знаете! – ответила она, – вы сами знаете! – Она подняла на него умоляющий взгляд, но не увидела ни капли сочувствия в его безжалостных черных глазах, только расчет. – Что вы готовы сделать ради этого? – он задал вопрос так тихо, что ей пришлось вслушиваться, чтобы расслышать его. Ее просто било дрожью у его ног, а руки ее скользили вверх по его бедрам, не в силах удержаться от попыток прикоснуться к нему, каким-то образом убедить его овладеть ею и утолить жажду желания, так быстро уничтожающего ее рассудок. Вдруг, ее тело содрогнулось, как будто кто-то наложил на нее заклятие полного оцепенения. Она упала, ноги ее выпрямились и задеревенели. В следующую секунду она начала биться в конвульсиях, волны желания сотрясали ее тело, которое полностью перестало слушаться ее. – Гермиона! Она слышала, как кто-то зовет ее по имени, но не могла ответить. Она чувствовала, как ее руки и ноги непроизвольно дергаются. На ее тело легли руки, стараясь удержать ее, но все было тщетно. Наконец глубокий звучный голос произнес: «Петрификус Тоталус!», и ее мышцы оцепенели, а ужасные судороги прекратились. Она чувствовала, как ее левитировали, и в тот момент, когда она увидела потолок спальни, ее аккуратно уложили на мягкую кровать. Постельное белье под ней было пронизано его запахом, и новое чувство глубокого удовлетворения накрыло ее. Она уже много дней не спала в его постели, и сейчас она чувствовала себя, как дома. Она ждала, когда он произнесет: «Фините Инкантатем», но контр-заклинание так и не прозвучало. Вместо этого его сильные руки начали массажировать ее ноги, начиная со стоп и продвигаясь все выше, двигаясь со знанием дела. Так, как и всегда и во всем. По мере того, как его руки массажировали внутреннюю сторону бедра, она почувствовала, что становится влажной, и знала, что он уже почуял это. Она была уверена, что сейчас он удовлетворит ее, и под его поглаживаниями она успокоилась. Несомненно, он решил позволить заклинанию ослабнуть естественным образом, а в это время, он намеревался делать все возможное, чтобы унять напряжение в ее натянутых мышцах. Когда профессор дошел до ее плеч, она наконец смогла увидеть его лицо, напряженное и сосредоточенное. Она видела такое выражение его лица, когда он варил сложное зелье, или когда вбивался в ее тело, доводя их обоих до белого каления, выводя их в новую плоскость существования. Она отчаянно хотела прикоснуться к нему, притянуть его тонкие губы, чтобы поцеловать, но пока что она не могла пошевелиться. Нежно погладив ее шею, он исчез из поля видимости, и она попыталась возразить, но не смогла проронить ни звука. Вскоре, правда, она почувствовала его на внутренней стороне бедра и задержала дыхание – что же он сделает? Заклинание крепко удерживало ее ноги, и она не могла развести их, чтобы обеспечить ему доступ, но его умные пальцы зарылись в завитки ее киски и начали легонько поглаживать, доставляя удовольствие уверенными движениями, - ей - неподвижной и безмолвной, точно так же, как и когда она полностью владела своим голосом. Когда оргазм накрыл ее, она почувствовала, как заклинание оцепенения стало отпускать ее. Она не могла говорить или осознанно двигаться, но теперь он мог двигать ее конечности – и он согнул ее колени, прижимаясь плечами к бедрам, пока он вылизывал и ласкал ее клитор. Он так хорошо ее знал. Он мог выверить ее оргазм просто по ее дыханию. Он поднялся, забравшись на нее, и стал ритмично вбиваться в нее, - каждый удар его ребристого члена о ее клитор – импульс прямо к центру удовольствия в ее мозгу. И вскоре она ощутила, что может двигаться. Мышцы болели из-за судорог, но она могла поднять руки, обнять и гладить его, его – несущего удовольствие и облегчение. В безмолвной темноте, когда он тихо обнимал ее сзади за талию, она спросила его: – Это было очень странно. Вы знали, что такое может случиться со мной? Его голос прозвучал словно чужой, прямо над ухом; от его дыхания волосы ее всколыхнулись: – Судороги – известный побочный эффект, но очень редкий. Обычно это – результат большого стресса. – О, – произнесла она, зевком коверкая свой следующий вопрос, – Не воз-ажаа-ете, если я посплю здесь? – промурлыкала она. Он только покрепче обнял ее в ответ и накинул покрывало на их переплетенные тела. Когда она почти уже заснула, ей показалось она услышала тихое «прости меня», но она не была уверена. Перед рассветом, разбуженная эротическим сном, она повернулась и прильнула к нему в нежном поцелуе. Ее рука сомкнулась на его пробуждающемся члене, он быстро затвердел, в то время как его пальцы скользнули вниз, чтобы поддразнить клитор ровными круговыми движениями. Он перевернул ее на спину, расположился между ее ног, и вошел в нее со стоном – под стать ее вздоху. Их соитие перемежалось не словами, а извечными звуками животной страсти. Она кричала, пока он овладевал ею; затем она вскрикнула в последний раз, содрогнувшись под его решительным натиском. Убыстряя темп, он кончил и впился зубами в ее горло, задев сонную артерию, в то время как его семя вытекало из нее на простыни. Снейп перевернулся на спину, и она за ним, – ногу закинула на него, а щекой улеглась на его вспотевшую грудь. Он опять обнял ее, и в этот раз, отдаваясь в объятия сна, она четко расслышала, как он сказал: «Прости меня». В те выходные Гермиона не покидала его комнаты. Он действительно беспокоился из-за истории с судорогами и очень пристально наблюдал за ней, настаивая, чтобы она использовала Зачарованный Крем из Омелы, который подарила ему на Рождество, чтобы облегчить боль в мышцах. Винки получила инструкции спроваживать всех посетителей Гермионы по причине болезни, а Гарри и Рону сказали, что ее состояние ухудшилось, и профессор Снейп за ней присматривает. Они ели и спали, и занимались сексом, и профессор был инициатором их близости так же часто, как и сама Гермиона. Она не спрашивала его об этом, но принимала любую толику внимания, поддерживала любое предложение, было ли это предложение удовольствия, побеседовать, сделать массаж или просто чашечка чая. Она наслаждалась чувством былого товарищества. Когда он выхватывал книгу из ее рук и впечатывал ее в диван требовательными поцелуями, или когда заходил в ванную комнату, в момент, когда она поднималась из купели, подхватывая ее на руки и относя в свою постель – он проделывал с ней самые немыслимые интимные действия, чем безмерно удивлял ее и очаровывал. Он пробовал на вкус каждый дюйм, каждую щелочку ее тела, действуя с таким накалом в своем сексуальном исступлении, что она скоро стала испытывать нечто сродни плотскому раскаянию. Он не мог посмотреть ей в глаза и извиниться, но он мог исправить ситуацию с такой неистовой чувственностью, что она была готова простить ему все, что угодно. В понедельник утром Гермиона перенеслась в свои комнаты через камин, чтобы помыться и одеться. Она встретилась с мальчиками в гостиной Гриффиндора, уверила их, что в порядке, и втроем они направились на Большой Зал на завтрак. Спускаясь по лестнице к вестибюлю, легкой походкой и с улыбкой на лице, она увидела Виктора, который стоял рядом и разговаривал с профессором Дамблдором. Он поднял голову, поймал ее взгляд и улыбнулся. Под взглядом директора, Гарри, Рона, и бездельников, околачивающихся на лестнице, что вела из подземелий, он подошел и стащил ее прямо оттуда, закружив и заставляя смеяться от радости. – Отпусти меня, глупенький! – воскликнула она. Виктор опустил ее на пол, ухмыляясь безо всякого раскаяния, но как только ноги Гермионы коснулись пола, за Виктором она увидела профессора Снейпа, который стоял на самом верху лестницы из подземелий и выглядел так, как будто гипогрифф дал ему под дых. Внезапно почувствовав себя неловко, она отошла от Виктора, примирительно протянула ему руку, совершенно не обращая внимания на других людей, проходящих через вестибюль. Неужели он думает, что она флиртует с Виктором? Или что Виктор ей нравится больше, чем он? Черные одежды Северуса Снейпа взвились вихрем, когда он повернулся к ней спиной и исчез обратно в подземелье. Гермиона уже было побежала за ним, но ее удержала чья-то рука. Вырвавшись, она повернулась, чтобы возразить, но обнаружила, что Альбус Дамблдор смотрит на нее с сочувствием. – Оставь его пока, моя дорогая, – пробормотал директор, с нескрываемым беспокойством глядя вслед Мастеру Зелий.