The Art of Breaking

- Птичка на хвостике принесла, что ты контрабандист, - говорит Ивонн, подсаживаясь к человеку за столик. В «Баркасе» царит практически гробовая тишина. В «Утонувшую флягу» то и дело забредал какой бард с увесистой колесной лирой и оголодавшим учеником. - Наивная птичка совершенно не беспокоится за свой хвостик, - обнажает зубы в неприятной ухмылке следопыт, глядя на эльфийку так, словно выжидает подходящего момента воткнуть ей в горло нож. - Сгинь, Бишоп, - цедит Фарлонг совершенно будничным тоном, почти беззлобно. - Что? – удивленно переспрашивает рашеми. Он слышал, что Проклятая сумасшедшая, но у него бизнес. Следовало подождать, пока она... соберется с мыслями. - Мне сказали, что ты можешь продать мне настойку, убивающую сны, - как ни в чем не бывало, продолжает эльфийка. Рашеми нахмурился. "Настойка, убивающая сны" - это само по себе звучало кощунственно. Через сны духи этой земли общались с людьми, награждали их сладкими грезами или же карали кошмарами. Избавиться от снов означало прервать крепкую вековую связь человека и природы. Контрабандист посмотрел на эльфийку внимательнее - до этого он старательно прятал взгляд, боясь заглянуть ей в глаза в силу понятных суеверий. Проклятая выглядела так, как будто была на последней стадии болотяной чахотки. Белое око на выцветшей тунике поверх доспеха в упор смотрело на мужчину. - Ну? - Ивонн поджимает губы, сверля рашеми взглядом, выдержать который невозможно. - Нет… то есть, нет такого лекарства, Проклятая. Это была чистая правда. Ни один алхимик из Рашемена, насколько бы ни был развращен магией веществ его разум, не посмел бы сотворить зелье, лишающее сновидений. - Ладно, - быстрый вдох, можно подумать, что воздух вот-вот перекроют. – Что есть? - Настойка бодрости… Она не дает спать, если нужно, но принимать ее можно не чаще… - Я беру все, что у тебя есть. Распорядись принести сегодня в «Вуаль», хозяйка, дворфийка с серыми волосами, передаст деньги, - девушка поднялась из-за стола, но вдруг поняла, что нужно добавить кое-что еще. - Не пытайся обмануть меня, разбавляя или устраивая подмену, иначе поглощу твою жалкую душонку и не замечу. Не то, чего она хотела, но лучше уж так. Обезболивающее поможет ей игнорировать Голод, эта настойка – избежать встречи со спутниками во сне. Она не была уверена, что это все еще необходимо. Кладбищенские сны продолжали друг друга, словно хвостики одуванчиков в венке, и, кажется, она похоронила уже всех, кого знала в своей прошлой жизни… значит ли это, что кошмары должны прекратиться? Проверять не хотелось. Уж лучше перестраховаться. Найти способ избавиться от снов. Или не спать, чтобы их не видеть. Нет снов – нет кошмаров. *** - Ты уверен, что достаточно просто наблюдать за ней? – неуверенно начала Сафия. Они с Ганном сидели в холле "Вуали", ожидая, когда Магда подготовит их комнаты. - Теперь нет, - Ганну всегда было легко признавать свои ошибки, так легко, что окружающих это вполне могло вывести из себя. – Теперь она хлещет свою отраву из двух разных бутылочек. Просто ожидание действительно ни к чему хорошему не приведет. - Я жалею, что доверила это тебе, - с упреком заявила волшебница, и ведьмин сын рассмеялся. - Ты была счастлива доверить это кому угодно. Ты настолько растеряна из-за того, что с ней происходит, что спихнула бы всю ответственность даже на глупого телтора, подвернись такая возможность. - Нет! Я вовсе не пыталась... - запальчиво начала было красная волшебница, но, поймав себя на вранье, замолкла. Ганнаев был прав. У нее совершенно не было идей, как опустить Ивонн с ее наркотических небес на землю. Судьба которой - на минуточку - зависит от того, справится ли эльфийка с проклятием Голода. - У тебя есть предложения? - опустив плечи, тихо спросила Сафия. - Да. Если я правильно понял общее настроение нашей предводительницы, ее ничего не держит в этом мире, кроме призраков прошлого. От которых она так норовит избавиться. - Не держит? А как же долг, она ведь изъявила желание победить Голод? - При всем уважении, волшебница, чувство долга далеко не у всех вызывает желание с достоинством его исполнить. Сомневаюсь, что Ивонн из этих людей. - Тогда что? - Мне казалось, ты догадаешься, я даже разочарован, - ухмыльнулся Ганн. – Подсказка. Иррациональное чувство, необузданное, бесконтрольное, захватывающе целиком и без остатка, делающее несчастным и мучительно-счастливым, дарующее силы менять целые миры... И тому подобное. - Любовь? – Сафия закусила губу, вспомнив истории о том, как шаман развлекался с грезами наивных фермерских дочек. Несложно было сложить два и два и догадаться, к чему он теперь клонит. – Но… ты ведь даже не веришь в любовь. - Какая разница, во что верю я, - спокойно сказал Ганнаев, умерив нарастающее внутри раздражение. – Ради... всеобщего блага я могу заставить кого угодно поверить во что угодно, понимаешь? Сафии не нравился этот разговор. С каждым словом ей все меньше нравился Ганн. Для девушки, пусть она никогда и не сказала бы это вслух, создание иллюзии любви было подобно святотатству. Но… ради победы над проклятием. Ради последней воли матери. Ради самой Ивонн, к которой Сафия привязалась, несмотря ни на что… - Так ли это будет легко? - спросила она, в отличие от Ганнаева, не чувствуя, что ее молчаливое согласие - правильно. - Не сложнее, чем грезить. *** (флэшбек) Ивонн сидит на коленях и неотрывно смотрит в темную гладь бассейна с кровью. В ней отражаются высокие своды святилища Миркула и ее собственное бледное лицо – настоящее, не та насмешливая подделка, поджидающая в зеркалах родного плана. Теперь она может по достоинству оценить, во что превратилась. Немытые спутавшиеся волосы, обострившиеся, словно у покойницы, черты, под глазами круги, похожие на следы от сажи. Кожа покрыта свежими царапинами – Голод теперь просто не позволяет ее ранам заживать, закономерно оскорбленный упрямым игнорированием. Ганнаев прав – без его целительных чар да зелий, что варит Сафия, она бы уже сдохла. Она не может себе этого позволить. Не теперь. Ивонн щурится на свое отражение, пытаясь выхватить детали. Эльфийка, глядящая на нее с поверхности кровавого бассейна, ухмыляется, протягивает руку, цепко хватает за ворот плаща и тянет вниз. Ивонн не сопротивляется, и, когда ледяная субстанция касается ее кожи, почти отстраненно замечает, что кровь-то эта – всего лишь иллюзия. Пахнущая солью и металлом, до отвращения правдоподобная - но иллюзия. Теневой мир полон иллюзий. И призраков – своих. Ее верных приведений он просто не пропускает. Ивонн совершает усилие, разжимая призрачные пальцы кровожадного двойника, поднимается с колен и следует в подвалы, где, являя собою бессмысленный караул у Двери Предателя, ее ждет Каэлин. *** Все могилы разрыты. И пусты. Ивонн накрывает страх, липкий и холодный, как иней, покрывающий металл. Вся работа насмарку. Эльфийка инстинктивно озирается в поисках лопаты. Но встречает их. Восставшие в виде нежити бывшие боевые товарищи собрались здесь. Ивонн не может оторвать от них глаз. Кара была похоронена первой, черт ее лица уже и не различить из-за степени разложения. - Привет, - чуть смущенно звучит знакомый голос. Шандра выглядит самой свежей из них. Ее Ивонн погребла последней. - Я должна… сделать это снова? - Нет, - грустно улыбается Элани правым уголком губ. Левый отсутствует вместе с частью щеки, обнажая желтую челюстную кость. - Очень жаль, что святая вода не сработала, - с сожалением качает головой Касавир. Его доспех, некогда сверкающий, покрыт ржавчиной, меч сломан, а лицо туго обтянуто истончившейся бледной кожей – вот-вот лопнет. Паладин смотрит невидящим взглядом, смерть вытянула из его глаз всю синеву, оставив лишь бесконечный холод. Ивонн все еще больно смотреть ему в глаза. Даже фантому. - Знай, мы пришли, чтобы оказать почтение тебе, Калак-Ча, - Зджаэв выходит вперед, ее глазницы пусты, а разорванная вуаль открывает провалившийся нос. Зеленая кожа гит-зерай покрыта темно-серыми пятнами. - Я бы хотел сыграть одну песню, да вот только… - Гробнар демонстрирует искалеченные руки, сплошь мясо и раздробленные кости. – Извините. - Вы собираетесь меня похоронить? – Ивонн вовсе не боится этих увечий, рассматривает без страха и отвращения. - Но ведь я же… - Живая? – вскидывает бровь Сэнд. Его лицо сохранилось достаточно для того, чтобы на нем можно было различить иронию. – Это все относительно, милая. Разве ты чувствуешь себя живой? Кара звонко смеется. В ее покрытой рытвинами коже копошатся личинки. - Если хочешь, я могу устроить погребальный костер, - сказала она со значением. Ивонн отвернулась, и взгляд наткнулся на ухмылявшегося Бишопа. Его лицо наполовину осталось неизменным, наполовину – оголенный череп. Он не хотел, чтобы она его хоронила. Он пытался сбежать - но сценарий сна оказался сильнее актерского видения роли. - Незачем. Болотная девочка хочет как все, верно, болотная девочка? – голос звучит вкрадчиво, царапая кожу. И на мгновение Ивонн кажется, что этот голос принадлежит кому-то другому. - Да, пожалуй… - Эльфийка медлит, но Нишка появляется рядом и подает ей лопату, подмигивая подгнивающим веком. Кладбищенский туман разгоняет слепящий свет, как будто в нескольких шагах от собравшихся разорвалось маленькое солнце. Печальный антураж окружающего кладбище темного леса, изувеченные спутники, вырытые могилы - все растворяется в этом свете без остатка, и эльфийке кажется, что та же судьба ожидает ее. Ивонн зажмуривается, из-под ресниц брызжут слезы, смывая острую горечь от внезапной вспышки - и ей больно, несмотря на принятое обезболивающее! Душу наполняет торжество, несравнимое с тем мрачным чувством удовлетворения, которое она испытывала в последнее время. Ей что, действительно не хватало... боли? Затем Ивонн Фарлонг открывает глаза и видит Эшенвуд.