III.
11 июля 2020 г., 09:00
Люди любят яркие цвета, украшающие их жизнь. Пёстрые цветы в высоких белых вазах с собранными под ними лужицами воды — из самих ваз и от дождей, почему-то так любящих лить перед праздниками. Выделяющиеся костюмы и платья. Броские аксессуары. Цветные линзы. Цветные волосы.
Перенося любимые краски в произведения, люди как раз выдумали для своих образов и для всяких-разных эльфов яркие, всех радужных цветов волосы. Но они не знали, что попали в точку! Волосы эльфов в самом деле могут быть очень-очень яркими, необыкновенных оттенков: как у мистэльфов, так и у миссэльфин.
Ослепительно красные, розовые, оранжевые, жёлтые, зелёные, голубые, синие, фиолетовые, идеально белые, серебряные, золотые волосы чаще появляются у детей из чистокровных эльфийских семей. Хотя роль играет не только чистота крови, но и местность. К примеру, золотоволосые эльфы чаще рождаются на юге, среди золотых песков, под бесконечным зноем. Синеволосые — у морей и океанов. Зелёноволосые — в деревнях на окраине лесов. Эльфы с красными волосами, существует поверие, — это переселённые души тех, кто когда-то погиб при пожарах. Правда это или вымысел, неизвестно ни одному магу, на то оно и поверие.
Если «цветной» ребёнок, вырастая, женится или выходит замуж, начинаются забавные игры генетики (это слово принесли с собой русские и английские попаданцы, а до «генетики» эльфы пользовались своими выражениями, сродни синонимам к «природе» и «магии тела»), которые в 2505 году новейшей эры представил в таблице Чарльз Говард.
Таблица была длинной, но легко запоминаемой, поскольку Чарльз, по сути, просто смешивал цвета, как на палитре, и не ошибался в этом. Красный с жёлтым у него давал оранжевый, синий с жёлтым — зелёный.
«Красный эльфийский (ж) + жёлтый эльфийский (м) = светло-рыжий эльфийский. Морковные, огненно-рыжие оттенки.
Красный эльфийский (ж) + жёлтый эльфийский (м) = тёмно-рыжий эльфийский. Возможные оттенки: красное дерево, бордо, красновато-каштановый» —
чётко, с памятью о надорванном уголке учебника анатомии, вырисовалось в голове Ребекки, стоило ей взглянуть в сторону некой Алиссии. А ещё в книге говорилось, какого цвета будут волосы от союза эльфа с полуэльфом, полуэльфа с полуэльфом, полуэльфа с человеком, если у родителей будут… Книга исчезла из памяти Ребекки так же внезапно, как появилась.
Страшно волнуясь, Ребекка встала на свои длинные спортивные ножки, как на ходули, и решительно подошла к самой яркой рыжеволосой эльфийке, ожидающей распределения перед песенным прослушиванием.
— Приветствую! — звонко сказала Ребекка, оценивая длинное трапециевидное лицо Алиссии с хищными, но беззлобными глазами, какие-то необыкновенной даже для эльфа формы уши, а также белое, воздушное платье, словно парящее над бронзоватой Алиссиной кожей. — Ребекка Тодитэссон, — она протянула руку для знакомства.
Прежде чем ответить на рукопожатие, рыжая тоже оценила Ребекку: спортивная, загорелая эльфийка в белой майке, белой подмаеечке (аналог лифчика), в одновременно исполосованной, клетчатой и узорчатой юбке до самых бронзовых ног с золотыми туфлями на высоком каблуке. С овальным лицом и выступающими острыми скулами. Зоркая такая… Глаза миндалевидные. Длинные, до ягодиц русые волосы будто качаются из стороны в сторону. Чудная какая-то была Ребекка. Когда говорила, улыбалась и смеялась, будто не могла по-другому.
— Лайтта.
— Лайтта? — Вот! Улыбнулась и смеётся.
— Да.
Ребекка снова засмеялась:
— Все говорят: Алиссия, Алиссия. Я думала, тебя так зовут. Алиссия тебе больше подходит.
— А я о чём?! Поэтому я и взяла псевдоним Алиссия. Кому нужна Лайтта? Что это за дурацкое имя?
В холле эльфийского театра появлялось всё больше и больше конкурентного ушастого народа. Как же всем хотелось петь! Намного больше, чем торговать оружием и посохами; мастерить эти самые посохи; изучать заклинания; возиться с диким зверем; добывать уголь; готовить кому-то еду или сидеть с чужими эльфятами… Алиссия и Ребекка синхронно втянули воздух между губами и потёрли плечи, как от холода.
— Вовсе оно не дурацкое, — заверила Ребекка. — «Лайтта» — значит «светлая». — Она снова заинтересовалась волосами этой Лайтты-Алиссии, невзначай коснувшись их, прямых, мягких, блестящих: — Ты поцелованная солнцем. Откуда такая красота?
Впрочем, вспомнив учебник, она догадалась.
Алиссия смутилась, но на губах её заиграла улыбка:
— Моя мама — жёлтенькая. Скорее, поцелованной солнцем нужно называть её. Из Уэлла, столицы Эрры-Эльфса.
— Да, да, да… — Уэлл в представлениях не нуждался.
— Отец — один из красноволосых людей… Ой! Я сказала «людей»? Эльфов, конечно! Он из Файра.
— Из Файра? — Ребекка напрягла память. — А-а! Рядом с Реддитауном. В двенадцати километрах. Я ещё не отведала Файр, но была в Реддитауне, в нём тоже видела немало красноволосых эльфов. Удивительно, но рыжеволосых я встречала гораздо реже эльфов с какими-либо другими волосами.
— Странно, да, — согласилась Алиссия. — Возможно, так потому, что мало эльфов с красными и жёлтыми волосами, которые бы решили связать свои судьбы. На Земле натуральных рыжих, наверное, больше. Вот ирландцы…
Алиссия не договорила. Обе миссэльфины повернулись на голос Натали, чародейки и певицы в длинной золотой мантии:
— Внимание! — обращаясь ко всем, Натали развеяла над собой заклинание громкого голоса. — Уважаемые мистэльфы и миссэльфины! Сейчас ваша задача — разделиться на команды. Все слышали? На ко-ман-ды. — По холлу прошёлся шёпот. — Мистэльфы — отдельно, миссэльфины — отдельно. По четверо. Будете петь акапелло — каждый любую свою песню. Петь одну песню всем вместе не на-до! Нужно только выйти вчетвером.
— Вчетвером?
— По четверо?
— А по двое, по трое нельзя?
— А если впятером?
Каждый задавал один и тот же вопрос, будто не понял его, и лихорадочно искал друзей.
— Боже. Где же найти ещё двоих?
Алиссия и Ребекка оглядывались.
— Ну, вон… — не понимая, на кого, показывала Ребекка. Прежде чем она успевала осознать фигуру и внешность выбранной миссэльфины, её подбирали конкуренты.
Ребекка начала волноваться, но тут к ним, прежде всего к яркой Алиссии, подбежала низенькая кудрявая тёмненькая эльфийка:
— Простите, можно к вам?
Личико у неё было хорошенькое.
— Конечно, конечно! — обрадовалась Ребекка. — Как тебя зовут?
— Лимма. Лимма Кицунэ.
— Очаровательно, — произнесла Алиссия. — Нас теперь трое: светленькая, тёмненькая, рыженькая. Как обычно в девичьих группах.
— Да, но нужна четвёртая, — вновь забеспокоилась Ребекка.
— А вы не волнуйтесь! — махнула рукой в пол Лимма. — Теперь к нам точно кто-то присоединится!
Так и произошло: вскоре к эльфийкам подлетела стройная, приятно плотная в бёдрах, можно сказать, сочная Хелена Грейпс.
— Ну что, девочки, — едва спросив имена остальных, Хелена по-панибратски обняла всех троих, до Алиссии, правда, достав лишь кончиками пальцев правой руки, — на сцену?
Несмотря на общий мандраж, миссэльфины сделали вид, что всё хорошо, и… верно, от их уверенности случился «эффект плацебо». Девчатам сопутствовала небывалая удача.
Выбегая на сцену, Лимма решила поделиться со всеми:
— В жюри, между прочим, сидит «светленький из «Elves»!
— Да?.. — спросила Ребекка.
Спросила, чтобы откликнуться на слова Лиммы. Она тех «Elves», несмотря на всеобщую фанатскую любовь, не сильно-то слушала. Знала, что там пел принц всей Нордландии, Северин Лайтссон, вспомнила Выбьёрна Поплара. Просто… да господи, просто потому что вспомнила. Имена их обоих у всех были на слуху.
Ребекка Тодитэссон не могла подумать, что с её краткого, неважного «Да?..» начнётся история её интереса к Выбьёрну и история их любви.
***
Прошёл год после визита Северина Лайтссона к поместью Попларов. Выбьёрн, навсегда отказавшись от «Elves» и поддаваясь сомнениям насчёт своего решения, сидел у дерева поплара. Не у какого-нибудь, а у того самого, где его чуть не поцеловал… то есть… что за глупость, настойчиво лезшая в голову?.. где они говорили, просто говорили с Северином. А эта влюблённая дура Мэри спала и, должно быть, видела сотый по счёту эротический сон. Выбьёрн хотел подумать о чём-то важном, как бы расставить точки над «Иллинс» (всё равно что над «И») для самого себя, после того, как с ним поговорили названный брат и родители, но вслед за странным влечением к Северину пришёл назойливый образ Мэри. — Хорошо, что ты уехала, — сказал в пустоту Выбьёрн, если пустотой кто-то бы осмелился назвать благородную холодную природу Нордландии и города Севнияр. — «Севнияр, Севнияр…» — пропел Выбьёрн голосом, а затем — душой всю песню от начала до конца. Поёжившись от холода, Выбьёрн повёл растопыренными пальцами по траве, на которой сидел, рассмеялся с выражения «сидеть на дурман-траве», идущее теперь порознь с его жизнью, и нащупал упавший лист поплара. С одной стороны листочек-овал был зелёный и гладкий, словно юность и успех «Elves». С другой стороны — белый. Выбьёрн мог бы увидеть, что белый был с желтоватыми прожилками, сухой, скукоженный и вообще он был обратной стороной самого обычного листочка нередкого во всём мире дерева. Но Выбьёрн увидел знамение: белый — значит, белый лист. «Я должен стать совсем другим! — решительно сказал Выбьёрн. — Северин, родители, ведьма и Мэри (в тот момент он без неприязни произнёс её имя) сделали всё возможное, теперь дело за мной». Ведьма отвела зависимость Выбьёрна от дурмана, тем самым помогла очистить его разум. Очищенную голову Поплар наполнял вновь — теперь уже разумными речами, справедливыми суждениями и добрыми словами. Наведя порядок в голове, Выбьёрн навёл его и дома: облагородил комнаты, коридоры, столовую и прихожую; повозился на крыльце и в саду; сделал столько, сколько не всегда делала даже трудолюбивая Мэри. Приобретя зелья выносливости и зрения, Выбьёрн купил ткани, взялся за кройку и шитьё, заработал на мужских и немного на женских нарядах. Сшил наряды себе и своим родителям. Заглянул к мастеру причёсок. В общем, он стал прилично выглядеть. Потом ему помогли поклонники, не забывшие славы «светленького из «Elves»: послали жар-птицу Натали, создательнице вокального конкурса «ЛАХТ», то есть «ЗОЛОТО», и та пригласила «светленького из «Elves» в качестве одного из четырёх жюри. — А правда, что участников вы тоже будете делить на квартеты? — спросил Выбьёрн за день до начала большого конкурса. — Правда, — строго ответила Натали. — А что будет с теми, кто не пройдёт? — вдруг заволновался Выбьёрн. Он сам поразился странности своего вопроса. В чём же смысл соревнования, если дальше пройдут все? — Вероятно, удача вернётся к ним позже. Выбьёрн отчего-то долго рассуждал над судьбой эльфов, которых ещё даже в глаза не видел, и неожиданно спросил: — Натали! А что, если на конкурс придёт человек? — Конкурс устроен для эльфов. Даже не для полуэльфов. Человек?.. Хм. По правилам он участвовать не может. Если он вдруг пройдёт, мне… нам всем придётся его дисквалифицировать. — Этого слова в эльфийском не существовало. Натали сказала фразу, дословно близкую к «вывести назад». Натали дала исчерпывающий ответ. А Выбьёрн всё думал… А тот, кто не станет золотым? Неужели тот эльф будет считаться медным? Или деревянным, как брусок? Как назвать проигравшего? А будет ли он проигравшим для себя или же приход на «ЛАХТ» — уже победа? Множество вопросов будто толпились у дверей слабого разума, а теперь, когда разум окреп, той же толпой проникли в его обитель. Выбьёрн долго не вылезал в свет, ни с кем не общался. Где-то он был уверен в себе и в своих решениях, где-то, боясь, закрываясь, как в панцирь, когда требовалось сказать «Да» или «Нет», полагался на других судей. Так случилось несколько раз, прежде чем на сцене появилась… ОНА. Исполнившая знаменитую нордландскую песню «Потерянный эльф» Греты Граунд. «Вот моё золото» — мысленно произнёс Выбьёрн и улыбнулся. Он знал взошедшую по чёрным, подсвеченным ступеням миссэльфину! Ребекка Тодитэссон! Для начала — уроженица любимого им Севнияра. Миссэльфина, которая в пять лет вместе с отцом-рыбаком поймала самую крупную особь нордландской рыбы-терасины. А в десять, вырвавшись из родительского дома и ступая на юго-восток, совершила поход из Севнияра в Оллов! Не попавшись при этом ни тёмным волшебникам, ни бандитам! «Ребекка — эльфийская девочка, взятая под крыло не иначе как богини путешествий Таравеллы!» — изумляясь, говорили бывалые маги-путешественники. Походы вдоль побережьев северных вод укрепили тело Ребекки. Промозглый ветер закалил её дух. Прыжки и велосипед, подаренный ей в двенадцать лет отцом со словами: «Дорогая Бекки, я не в силах и не имею права останавливать тебя перед твоим стремлением увидеть мир», прибавили силы и выносливости рукам и ногам. Копна длинных русых волос подчинялась Ребеккиной воле. Пряди вились в ту сторону, в которую желала направиться Ребекка, будь то театр цвета морской волны в Оллове, лавандовые горы Нильсгродта, маковые поля Реддитауна, трёхэтажные каменные дома Швеннлайнса или знаменитые памятники Лебедя. Невероятно живая, единая с природой и культурой десятков городов, Ребекка к своим тридцати годам — всего ничего для эльфов (даже люди в тридцать лет нередко чувствуют себя молодыми) — написала несколько книг о городах всей планеты Небо. Если говорить точнее, пять книг, чьи белые, с изображениями природы и культурных мест, обложки вдруг очень ясно вспомнились Выбьёрну. — Скажите, — спросил он без запинок, но преодолевая внутреннее напряжение, едва заметное в его скулах, — вы та самая Ребекка Тодитэссон? Автор «Нордландского затмения», «Дорог Шэндильи», «Луны в Строг-Страндстун» (у когда-то пьяного, надурманенного Выбьёрна ныне не заплёлся язык), «Тайн Дрэгонна» и «Необъятного востока»? Ребекка улыбнулась, услышав ещё первое название. — Да, это мои книги. То есть… Это я. И снова улыбалась. Прелестная. Роскошная. Игривая. — Я думаю, вы — именно то золото, которое ищет на проекте Натали, — озвучил свои мысли Выбьёрн, взглядом умоляя других судей согласиться. — Как вы считаете? — С золотом мы согласны… — и далее, далее, далее хвалили Ребекку за исполнение «Потерянного эльфа», за книги и силу духа, позволившую их написать. Судьи решили, что Тодитэссон сразу же может пройти. Ребекка запрыгала от счастья, а Выбьёрн радовался вместе с ней, но от его взгляда не ускользнула надежда Ребекки на подруг. — Но мы должны прослушать также Хелену Грейпс, Лимму Кицунэ и Алиссию Лайт, — питая скромные, не такие, как у Ребекки, надежды, сказал за всех один судья. Со скукой трое из четырёх мистэльфов слушали авторскую песню Хелены о виноградниках в саду. Лимма очаровывала всех милым личиком и где-то детскими, наивными движениями рук, но ей явно не хватало голоса. И только Алиссия, изначально поразив судей огненными волосами, смогла сполна поделиться нежностью и силой, прекрасным голосом и его уместным надрывом. Она пела о любви ко всему миру, ко всей планете Небо, посвящая свою душу каждому мистэльфу и каждой миссэльфине, всем полуэльфам и людям. — Будьте добры, Алиссия, — зачем-то с хитростью попросил один из судей, — а покажите какое-нибудь волшебство. Этой просьбой он напугал миссэльфину Лайтт, но та быстро сориентировалась, как ответить: — Я думаю, пить зелья и развеивать заклинания может кто угодно. Это всего лишь магия, которой с детства обучен каждый эльф. Показывать её без нужды — всё равно что гордиться умением есть и пить перед сотней тысячей эльфов. Что касается настоящего волшебства… Хорошо ли, плохо ли — его я уже показала. — Никогда, — поучительно, но одобрительно произнёс «придравшийся» судья, — не говорите слова «плохо»! Особенно тогда, — улыбнулся он, — когда справляетесь со своим делом. Вы проходите дальше! Секунду Алиссия не могла поверить своим ушам, а когда до неё дошёл смысл сказанного, она взвизгнула, прижав ладони к губам, нелепо присела и с лёгкостью феи подбежала к Ребекке. Алиссия и Ребекка обнялись. Выбьёрн, радуясь за их победу и дружбу, предложил невероятное — оставить в проекте всех четырёх. — Но мы обязаны выбирать лучших! — возразили судьи. Лучшими из четырёх они считали лишь двоих. — Да, — кивнул Поплар. — Только кто сказал, что выбирать лучших — значит «отсеивать» одного, двух или трёх эльфов из каждого квартета? Не может ли случиться так, чтобы дальше прошёл весь квартет? Ребекка Тодитэссон — несомненно, золотая миссэльфина. Алиссия — рыжее солнышко, благородная медь. Хелена Грейпс — словно платина. Лимма Кицунэ — прелестное серебро. Дополняющие друг друга металлы. Эти миссэльфины станут лучшей группой на проекте и лучшими подругами! Я вижу это так же ясно, как ваши лица. — Вы так рвётесь защищать таланты… — не зная, что сказать, произнесла после долгого молчания Натали. — Что ж… Я рискну и скажу за всех, прислушавшись лично к вам: Ребекка, Алиссия, Лимма и Хелена будут на проекте! — Спасибо! — Спасибо вам! Девушки обрадовались и присоединились к Ребекке и Алиссии. Выбьёрн широко улыбался. С тех пор он изменился в лучшую сторону. Наслаждаясь чарами Лиммы, усердием Хелены и позитивом Алиссии, он благодарил их всех за новое — он не боялся этого слова — искусство Нордландии. Но всё больше выделял одну единственную миссэльфину — Ребекку Тодитэссон. По той простой причине, что влюбился… Однажды вечером, облачённый в белый костюм, белую рубашку и белый галстук-бабочку, причёсанный и омытый волшебным, оживляющим лицо вином, Выбьёрн пригласил, как всегда, весёлую и заводную Ребекку прогуляться по набережной. — Добрый вечер! — Она выпорхнула к нему в широких белых брюках, похожих на парус, в бирюзовой блузе и в соломенной шляпке. В руке Ребекка сжимала бокал редкого бананового шампанского с кусочком полусладкого лимона на краю. — Добрый вечер. Вам очень идёт ваша шляпка, Ребекка! — приветствовал её Выбьёрн. — Вот горы, а во-о-он там, в двух городках, — Ледяное море. Ну, а впереди — дорога вдоль живописной реки. К сожалению, это пока всё, что вам могу предложить. Идёмте? — С вами я бы пошла хоть на край света! — призналась Ребекка. — Ха-ха-ха! — по-доброму засмеялся Выбьёрн. — Небо-то круглое, дорогая миссэльфина Тодитэссон. Кому как ни лучшей путешественнице об этом знать. — Ох, бросьте, — отмахнулась Ребекка («Как же прекрасно её лицо в свете заката» — подумал Выбьёрн). — Я не прошла и половину пути, пройденного десятью великими путешественниками. Не покорила ни одной горной вершины. Не бывала на морском дне и не испытала ни одного заклинания водного дыхания. Я не бывала в стольких городах, в скольких бывал великий нордландский скрипач Алекс Фишерман! — Всё впереди, Ребекка, всё впереди! — Цепляясь за каждое слово Тодитэссон, Поплар сказал об Алексе: — Хороший музыкант, кстати, — Алекс Фишерман. Полуэльф. Поёт и для «своих», и для эльфов, и для людей. — Прищурившись, Выбьёрн вспомнил одну его эльфийскую песнь и весело пропел: — «Аранья дад, хин нонна ливвилайв неве-е-ера. Брро зивс овлана мэ, майн киса, киса, киса, киса». — Ах-ах. Это самая позитивная его песня после «Дриммы»! — улыбалась Ребекка. — Правда, немного грустная… Как будто у Алекса что-то болит, но вроде бы всё хорошо. «То же самое почему-то чувствую я» — хотел сказать Выбьёрн и вовремя промолчал. Ребекка же нехотя сама открыла его рану. Но не просыпала соль, нет, а затянула рану — насколько смогла. — Все миссэльфины как с ума посходили от этого Алекса Фишермана! — Ребекка допила свой напиток, пожевала лимон, а Выбьёрн, бесконечно любуясь Ребеккой, тем, как она просто шла, разговаривала, улыбалась, пила, угостил её апельсиновым фрешем. — Алекс то, Алекс сё… Впрочем, я понимаю их чувства. Алекс чист душой, приятен и в конце концов победитель известнейшего песенного конкурса Средиземной страны! А твой… то есть ваш названный брат, наш чудесный принц — пусть он не дошёл до первого места, но дважды был близок к победе и, думаю, для него самого, для всех нас он выиграл! Ребекка вложила столько веры и искренности в свои слова, что растрогала сердце Выбьёрна. — Знаете, как мне приятно слышать ваши слова о Северине! — воскликнул Выбьёрн. — Горжусь тем, что для меня он не только принц Нордландии и любимый муж принцессы Валерии, не только отец их двоих чудесных детей, не только мой бывший партнёр из «Elves», но и мой самый близкий друг. В моей жизни были не лучшие периоды… Дурман-трава, эль… Мои родные эльфы и Северин вытащили меня из болота. Я благодарен им всем, но Северину — особенно! Он… Он… Он — лучший. Просто лучший. — Разум Выбьёрна был чист, а глаза не могли врать. Он с нежностью взглянул на Ребекку. Взял её за руку, и она не противилась — лишь отставила на один из дюжины деревянных столиков напиток, дабы от волнения не уронить бокал. — Впервые за долгие годы я вижу прелестное, доброе существо, которое мне дорого так же, как Северин. А может, и ещё дороже… РЕБЕККА ТОДИТЭССОН, моё прелестное золото, мой свет, моё счастье, миссэльфина, вошедшая в моё сердце, я люблю вас! Ребекка ощутила, как перехватывает её дыхание. Выбьёрн смотрел на её прекрасный лик и видел не менее прекрасную, расцветающую душу, ловящую лучи заходящего солнца на фоне меркнущего лилового неба. Выбьёрн стал на одно колено и достал из кармана обручальное кольцо. — Дорогая Ребекка, — произнёс он, — будьте моей женой! — Я согласна, — слова из уст Ребекки вырвались прежде самого решения. Но поняв их смысл, прислушавшись к своему сердцу, не более, чем через секунду, Ребекка повторила: — Я согласна!***
Надо сказать, Мэри, оставаясь горничной в поместье Поплар, грустила и ревновала, читая заголовки газет. «Натали разыскала таланты!» — сообщали одни, другие, третьи мелкие газетёнки. Мелким шрифтом под идентичными заголовками читателей (не иначе читателей-отшельников) знакомили с именами, которые и так были у всех на слуху: Эйприл (Эйприлина) — загадочный мистэльф, ощущающий себя более миссэльфиной, чем мистэльфом; мистэльфы Эйприллс; «КИНЕМА» (Кин Данст & Эм Альф); Димитр Бейн & Выбьёрн Фэлкон; «ЛАХТ»… — Ну конечно, «ЛАХТ»! Везде «ЛАХТ»! Куда без «ЛАХТа»… — мучилась Мэри, вчитываясь в другие заголовки. Такова уж природа любящего во всех временах и во всех измерениях: страдая, страдать до конца; разумом твердя себе о гордости, терять её остатки. «Свадьба Выбьёрна Поплара и Ребекки Тодитэссон» — писал «Нордландский вестник», бывший по-прежнему самой известной, можно сказать, авторитетной нордландской газетой. Да и одной из лучших небесных газет. «Светленький из «Elves» и русая из «ЛАХТ» женятся» — гласил «Вечерний Севнияр». «Всё. Хватит читать» — решила Мэри и ушла заваривать чай. — Старший мистэльф Поплар! — не решаясь заговорить с самим Выбьёрном, подавая чай, спросила Мэри у его отца. — А вы не знаете, почему группа Ребекки Тодитэссон, — признося это имя, она безуспешно маскировала ревность, — называется «ЛАХТ», «Золото»? Это ведь вроде песня Натали так называется… «ЛАХТ». — Чай с каплей коньячного зелья? Благодарю вас, Мэри… Понимаете, «ЛАХТ» означает первые буквы имён миссэльфин. «Элл» — Лимма Кицунэ, «Алльфа» — Алиссия, «Хена» — Хелена Грейпс, «Тайна» — Тодитэссон Ребекка. — Тогда почему не «ЛАРХ»? Чтобы было на «Рин» — «Ребекка». Выбьёрн приподнял и тяжело опустил тарелку с омаром на стол и раздражительно произнёс: — Потому что «ЛАРХ» — по-эльфийски «старая одежда»! А моя Ребекка никакая не старая, а молодая, красивая и золотая! Это тебе понятно? — П-понятно… Нижняя губа Мэри задрожала. Миссэльфина убежала в свою комнату прежде, чем старший мистэльф Поплар попросил прощения за сына. — Не хочешь ли ты попросить у Мэри прощения, Выбьёрн? — строго спросил отец. Мать взглядом задавала тот же вопрос. — Да, я был груб, — сохраняя остатки злости, ответил Выбьёрн, — но я не могу хорошо общаться с этой миссэльфиной. Да будет вам известно, дорогие родители, Мэри сама не знает, чего хочет. Она любит женатого принца и своего почти женатого хозяина. — Хозяина над её работой, а не над её душой, — поправила старшая миссэльфина. — О мама! — горячо воскликнул Выбьёрн. — Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Так не придирайся же к моим словам. Мэри — несносная девица! Глупое, инфантильное создание без реальной жизни, не представляющее из себя ничего, зато липнущее ко всем! Кроме того она стала ещё хуже! — Выбьёрн не мог остановиться и брызжал слюной, пока из комнаты доносились тихие всхлипы: — Она не просто растолстела — она разжирела! Недавно Мэри накупила себе пломбира — белого, шоколадного, вишнёвого, абрикосового. Я спросил: «Куда тебе столько?! Ты и так жирная». Родители округлили глаза. — Мама… Папа… Я правду ей сказал. Это же вы у нас благородные и честные эльфы, которые не сделают замечания даже трёхсоткиллограмовой огровой туше! Разве не предназначение настоящей миссэльфины — беречь фигуру для прекрасного мистэльфа, родить ему ребёнка и, приведя себя в форму, жить с ним долго и счастливо?! Мэри глупа и не понимает очевидного… Она похлопала глазками, готовая разреветься, — Выбьёрн прислушался к звукам из комнаты, — вот как сейчас. Я задумался о наследственности, спросил у неё: «Твои родители тоже были толстыми?», не смея спросить: «Твои родители тоже были глупыми?», и она ушла к себе так же, как сейчас. Старшие члены семьи Поплар вздрогнули. Мать отвернулась к окну, пытаясь разглядеть за ним умиротворяющие воды Изольдового озера, но её взор помутнел. Отец словно выбирал, становиться ему красным от гневности или белым, и лицо его выбрало бледность. — Выбьёрн, сын мой, я не понимаю тебя, — произнёс отец. — Как ты мог так говорить с Мэри! Как ты мог говорить так с любым живым существом! Особенно с сиротой. — Особенно с си… — машинально повторил Выбьёрн и сей же час испугался своего поступка. — О, небеса! Я ведь позабыл, что у Мэри нет ни отца, ни матери, что… Подождите! — Выбьёрн выскочил из-за стола и направился в комнату горничной. — Мэри! Дорогая Мэри! Открой, пожалуйста! Мэри, прости. Простите меня, миссэльфина. Не выдержав ответной тишины, родители также подошли к комнате Мэри. — Мэри! — заволновался старший мистэльф. — Откройте, пожалуйста. Не молчите. Мы все переживаем за вас. — Он несколько раз сильно постучал. — Если вы не откроете, мы отопрём дверь с помощью заклинания! Ждать долго не пришлось. Мэри, обессиленная, с красными глазами и блестящей кожей на месте подсыхающих слёз, показалась в проходе. В руках у неё был маленький чемоданчик, тянущий, однако, её руку от бедра до колена. «Мэри такая малышка, — подумал Выбьёрн. — Не инфантильная, а просто малышка, которой хочется быть взрослой и по-взрослому любить. Когда-нибудь она поймёт, что принц сердца — не обязательно принц всей страны и уж точно не я, старый «дурманщик», спасённый Северином и Ребеккой». — Мэри… — обратился к ней Выбьёрн. — Не считайте миссэльфин глупее, чем они есть, — посоветовала Мэри. Она никогда не давала Выбьёрну советов, никогда не перечила. — Любовь к вам заставляет меня выглядеть глупо. Да, я люблю и схожу с ума от ревности! — она чуть не упустила чемодан. Ручка впилась в её пальцы, сдавила кровь фаланг. — Чтобы я не наделала настоящих глупостей, чтобы вы не обижали меня, чтобы вы женились и были счастливы, я покидаю ваш дом. Я так решила. — Постойте, Мэри! Миссэльфина вздохнула: — Прошу прощения, что убегаю перед вашей свадьбой. Но в городе достаточно других горничных. И поваров. Среди них полно эльфов, расторопнее меня. Они помогут вам с приготовлениями к торжеству. — Мэри помедлила. — Прощайте. Мэри хотела обнять Выбьёрна. А Выбьёрн заметил, что Мэри хотела его обнять, и желание оказалось взаимным. Но оба понимали, что невинное объятие даст Мэри ложную надежду на любовь, которой и не было. Выбьёрн Поплар, чувствуя за спиной фигуры родителей, их любящие и прощающие души, долго смотрел вслед маленькой, полненькой Мэри. Несколько раз миссэльфина, навсегда исчезающая из его жизни, приостановливалась и, наверное, хотела обернуться, но так и не обернулась, а потом поймала карету.***
Вскоре Северин Лайтссон увидел во дворцовом крыльце прекрасную голубку и взял из её клюва письмо. Письмо было цвета слоновой кости, с бирюзовой восковой печатью, с изображением Изольдового озера. — Папа! Папа! — к нему подбежали Ник и Аннетт. — А что это? Вслед за детьми, сияющая и белая, как невеста, подошла их мама. Северин покормил голубку волшебным золотым хлебом, дал ей живой воды и отпустил её. Затем отложил письмо, прикрыл окно, чтобы письмо не унесло ветром, присел и обнял левой рукой — Ника, правой рукой — Аннетт. Посмотрел на сына, затем — на дочь, затем — на любимую принцессу, улыбнулся и сказал: — Мой названный брат Выбьёрн Поплар, «светленький» из «Elves», женится. — Женится? — Аннетт округлила глаза, старательно делая вид, что не понимает значения этого слова. — Ура! Ура! — обрадовался Ник. — А я знаю, на ком. На Ребекке! Тут Аннетт, напротив, захотелось блеснуть умом: — На Ребекке Тодитэссон. Певице, путешественнице и писательнице! Я её люблю! — Я думаю, и Выбьёрн её очень сильно любит, — по-взрослому рассудил Ник. — Иначе бы он не хотел жениться. — Мои вы дорогие! Северин, сожмурившись, поцеловал в щеку сначала Аннетт, а затем — Ника. — Бегите, мои славные! — задорно сказал отец. — Перед охотой вас ждёт сытный завтрак. И сегодня вы попробуете зелья выносливости. — А не рановато ли приучать детей к зельям? — беззлобно спросила принцесса Валерия, когда детей увели за собой поварята. — Главное — не приучать ни к чему плохому, — вздохнул Северин, из памяти которого не уходила история с дурман-травой и элем. — Я бы хотел давать зелья выносливости и силы нашим детям раз в месяц или два. Если ты не против. Принцесса Валерия подумала: — Да нет… — она посмотрела в пол. — Послушай, где бы нам взять помощников для Роджера? — В городе, разумеется. Но мы ведь уже нашли новых поварих. Валерия не то хмыкнула, не то засмеялась: — Да, всё так. Всё так. Но я окинула, так сказать, женским взглядом кухню. — Она затрясла рукой. — Как будто чего-то, вернее, кого-то не хватает. Северин взял Валерию за руку и посмотрел в её чистые глаза, словно впервые, смотрел на прелестное лицо. — Дело не в кухне, верно? — спросил он. Валерия кивнула. — Ты напряжена. — Он нежно провёл по её шее, белой-белой и сверкающей со стороны солнца, коснулся всё той же родной стрижки «боб» — той, которой невольно касался во сне, в которую насколько мог зарывался в самые личные, самые сладкие и романтичные моменты их, ИХ ОБЩЕЙ жизни. — Я люблю тебя, Валерия. Слышишь, очень люблю! Северину вдруг захотелось заплакать. Валерия вовремя обняла его. — Я люблю тебя так, как даже Небо не любит своих богов! — призналась Валерия. — Я люблю тебя так же сильно, как северные ветра любят Нордландию. Я привязана к тебе так, как даже потомственные ведьмы не привязаны к фамильным символам. Всё хорошо. Но ты прав, мне тревожно. Мне стало тревожно ещё ночью. Тебе что-то снилось. Я не посмела будить тебя. — Я вёл себя беспокойно? — без удивления спросил Северин. — Да, милый мой. Ты ворочался и стонал. Я коснулась твоего лица. Ты вновь застонал, но потом тебе стало легче. Тебе снилось что-то дурное? Лайтссон вздохнул: — Милая моя Валерия, мне снился необычный сон, в котором я видел самого себя. Но без эльфийских ушей. И старше. Я видел, что красив, что старость не подступила ко мне, но чувствовал, что не смогу обмануть её. Что жизнь моя не вечна и не так длинна, как у эльфа. — Ты был человеком? — догадалась Валерия. В её голосе слышалась грусть, но не сожаление. — Да. — Северин перевёл взгляд на окно. — Мне кажется, что на свете… то есть на планете, откуда на Небо раз в месяц или раз в год, чаще или реже попадают люди, в самом деле есть человек, похожий на меня. Без скромности скажу: он невероятно талантлив, невероятно известен. Но талант и известность не спасают его от боли. От невероятной боли. Такой же, как у многих людей. Он… — тут Северину стало особенно тяжело говорить, но нежные руки Валерии успокоили его, — любил… Долго, сильно любил женщину, похожую на тебя. Тоже человека. А она долго и сильно любила его. Но их любовь умерла… Хуже всего то, что я приме́рял на себя шкуру этого мужчины и почувствовал, что значит — быть БЕЗ ТЕБЯ, жить без тебя. Северин крепко-крепко обнял Валерию, вдохнул запах её волос и погладил её плечо. — Вряд ли здесь, на Небе, я когда-либо испытывал такую же боль. — Могу представить, что ты пережил и что пережил твой двойник, — сказала Валерия. — Эльфы живут дольше людей и точно знают, что переродятся. Могут обратиться к ведьмам, к силе волшебных деревьев и водопадов, дабы узнать, кем были в прошлых жизнях. Могут поговорить со своими богами. Мы долгожители — хранящие мысль о нашем бессмертии. А что люди? Их век короток. Их планета грязна так же, как их помыслы, а тот, кто всё же чист душой, страдает. А ещё спешит, постоянно спешит, зная, что умрёт. И не чувствует никого выше себя. А кого чувствовать? Если на Земле и есть хорошие боги — а мне вполне показался таким Иисус Христос, — Валерия с уважением и правильным русским, затем — английским произношением и в последнюю очередь — на эльфийском языке произнесла его имя, — злые люди делают всё, чтоб отвратить от богов добрых людей. Они представляют богов такими же несправедливыми, алчными, завистливыми, как они. Охотными ко злу и запрещающими доброту и здравомыслие под страхом вечных мук. — Валерия помолчала, добавив: — Я понимаю, почему Небо подхватывает и тянет в свой мир людей. Небо спасает тех, кому невыносимо жить на Земле. Северин много отвечал, а Валерия находила всё новые печальные мысли, новые слова о людях, об отношении людей и эльфов. Наконец Северин вернулся к своему сну: — У другого меня тоже есть двое детей. У них и у наших детей даже имена похожи. Но они не от другой Валерии. Они живут с одним только мной. Другим мной. Взгляд Северина не мог передать всего ужаса и всей печали его сна. — В нашем дворце есть эльфы, которые в одиночку растят мистэльфов и миссэльфин. Лидия. Неллия, — припомнила Валерия. — Эннди Нейр. Дронн. Джулиан Джи Ара. — Пожилые вдовы и вдовцы, — уточнил Северин. — Но другой я зрел, а не стар. ТАМ это норма, понимаешь?.. — принц был по-настоящему напуган. — Люди не могут найти вторую половинку. Люди расстаются. Людям порой легче растить детей от суррогатных матерей или взять ребёнка из детдома, или вообще не иметь детей, чем… — Северин не мог до конца осознать человеческих проблем, хотя всевозможной теории эльфов учили больше двух столетий. «Чем» представляло собой нечто далёкое от райской эльфийской жизни. — Тот другой «Северин Лайтссон» — пытаюсь, но не могу вспомнить его имя — тоже певец, с теми же излеченными травмами руки и ноги, но не излеченной травмой сердца, растит детей от суррогатной матери. Это значит… — Да, да, я знаю. — Принцесса Валерия была знакома с анатомией и медициной людей. — Тот человек, — закончил наконец Северин, — не разглашает имени матери, растит детей только как своих и признаёт, что дети во многих полноценных семьях, где есть и отец, и мать, получают меньше родительской любви. Так вот. — О, Северин!.. Обратившись к любимому мужу, принцесса Валерия издала стон отчаянья и грусти. Золотые нити солнца, вплетённые в чистое голубое небо планеты Неба, сохраняли тепло и любовь душ Северина и Валерии, вместе с тем насмехаясь над ними. «А вот как бывает на Земле!» — твердили они. «Присмотритесь к тем, кто к вам попадает. Узнайте, сколько боли и несчастья преследует их всю жизнь». Помолчав, Валерия нашла мысль, о которой хотела бы поговорить: — Милый, — она опустила ладони на крепкие мужнины плечи, — тот другой ты тоже певец. Ты понял это просто так или слышал его песни? — Одну песнь я слышал, — ответил Северин. — И её мотив мне знаком: точь-в-точь «Ива ивс ми ганн то олла». Как там?.. — он сморщил лоб. — «Я помню твои губы… нежность рук». И что-то про «горький яд» — «корка повшан». Песня на русском языке. Мне нужно будет проштудировать славянско-эльфийские словари, дабы понять смысл. Валерия, улыбнувшись, пропела: — «Ла мембра ветры овв пламьян лепс», — поцеловав Северина, — анд романт лиллопол хендс. — Прижавшись к нему, обхватив его руками. Нежными-нежными, «лиллопол». — Мой милый, — Валерия не могла оторваться от его горячей груди, — я не видела твоего сна и не знаю боли того другого «Северина». Но я знаю одно: я люблю тебя, ты любишь меня. Ты никогда не уйдёшь от меня, а я никогда не уйду от тебя. Пой. Пожалуйста, пой. Но никогда не говори мне «Ива ивс ми ганн то олла», потому что этого не случится. Никогда не говори мне, — она вдруг быстро вспомнила русский перевод, — «Даже если ты уйдёшь», потому что я никогда тебя не уйду, никогда тебя не брошу. И Валерия вновь признавалась Северину в любви. Так чисто, так искренне, так нежно, как когда-то впервые, когда Северин был «тёмненьким» участником «Elves», когда ещё не было ни Аннетт, ни Ника, когда великий Арресан Арресанской системы был на десятки лет моложе и светил по-другому. И Северин вновь говорил, как сильно любит Валерию, сколько всего значит для него жизнь, в которой есть она. И они обнимались. Целовались. Брались за руки. Они не чувствовали времени, вспомнив о часах и минутах лишь тогда, когда Аннет и Ник, наевшись и отведав зелья, собрались на охоту: Аннетт — с убранными и подколотыми золотыми волосами, в шляпке и костюме травяных оттенков, Ник — в шляпе и костюме цвета красного дерева. — Мама! Папа! Ну где вы? — нетерпеливо спросила Аннетт. — Я хочу на охоту с вами! — Нет, — сказал ей брат. — Мама и папа останутся во дворце, пока охотники нас будут учить любоваться природой, не трогая живого зверя. Мама и папа не пойдут с нами. — Пойдут! — спорила Аннетт. — Не пойдут. — Да, пойдут. — Нет, не пойдут. — Да! — Нет! — ДА! ДА! ДА! — НЕТ! НЕТ! НЕТ! Северин и Валерия одарили детей улыбками. — Солнышки мои, — сказала Валерия, — мы любим вас и обязательно выберемся в лес вместе, как уже не один раз выбирались. Но вы взрослеете, ступаете на самостоятельный путь и должны познавать Нордландский лес так же, как Ребекка Тодитэссон — всё Небо, без родителей. Природа — это счастье, не меньшее, чем семья. — А я бы сказал, что природа — это и есть семья. Вспомните, как дружно живут зайцы и ежи, как ухаживают друг за другом древесные создания, как верны и чисты душой золотистые лисы! Слова отца восхитили Аннетт и Ника. Кроме того, как всем взрослеющим детям, им хотелось иногда проводить время без родителей. Тем более не где-нибудь в стенах постылого замка, а на природе! Но от их любящих сердец и внимательных умов не ускользнуло то, что озвучил Ник. — А-а-а, — догадливо протянул паренёк, — вам просто хочется побыть одним! Так бы сразу и сказали! Аннетт хихикнула. — Нам… — запнулся Северин, понимая, что сын прав. Лайтссон проводил детей к карете, пожелал им счастливого пути и, вернувшись к принцессе Валерии, вновь обнял её, вновь поцеловал, захотел увести в покои и — как знать — возможно, через девять месяцев подарить Аннетт и Нику сестрёнку или братика. Ведь сердце его горело. Душа пела. Помыслы были чисты. Рукам хотелось новых и новых объятий… Только побыть одним в тот день Северину и Валерии не удалось. Стоило им уединиться — в дверь раздался стук. — Прошу прощения, — говорил из-за двери верный слуга Эннди Нейр, один из тех пожилых вдовцов, о которых говорила принцесса. — Срочное дело. Я могу войти? Принцесса Валерия завязала ленту на шее. Принц Северин застегнул пиджак. — Да, Эннди, прошу вас, — отозвался принц. Эннди Нейр, немного стесняясь, вошёл. Он был старым-старым, пятисотлетним, но не выжившим из ума, исполнительным эльфом в костюме цвета слоновой кости, придающем юности его лицу и телу. — Какое срочное дело? Что-то с детьми? — спросил Северин. — Не волнуйтесь, принц Лайтссон. С детьми всё хорошо. Я видел, как отъезжала их карета. Во дворец, точно не во дворец, а в таверну, явилась некая уставшая и заплаканная миссэльфина. — Во дворец? — напряглась принцесса. — Мы любим наш народ и примем гостью, которая сильно нуждается в нас. Но не можем же мы разместить во дворце всех жителей Нордландии. Здесь нужно разобраться. Как её имя? — Миссэльфина Мэри Мэйнэльфс. Северин округлил глаза: — Что у неё стряслось? — Милый, ты знаешь её? — безревностно спросила Валерия. — Это горничная поместья Попларов. — У них есть горничная? — удивилась Валерия, ценящая Выбьёрна, но знающая о нём не так много, как о супруге. — Вот как! — вслед за ней удивился Нейр. — Тогда, мистэльф Лайтссон, я прошу прощения у вас как у «тёмненького из «Elves», как у названого брата певца Выбьёрна Поплара, но Мэри Мэйнэльфс сказала, что покинула поместье бывшего хозяина (молодого хозяина!) из-за его непозволительной грубости к ней. И… из-за дурман-травы. Простите, что сказал так, но жизнь научила меня говорить горькую правду, — он с выражением произнёс «корки труст», — взамен сладкой лжи, независимо от того, говоришь ты с принцем или нищим. Принц с принцессой обменялись грустными взглядами. — Миссэльфина Мэйнэльфс сказала, что ей больше некуда идти, потому что она сирота, а кроме вас и Выбьёрна у неё никого нет, — добавил верный слуга. Принцесса Валерия по-женски поняла гостью и обратилась к слуге: — Эннди Нейр, прошу вас, проведите меня, пожалуйста, к миссэльфине. И только меня одну. — Она бросила взгляд «Пойми меня» на Северина и вскоре ушла вслед за слугой. Принцесса Валерия, встретив в гостевой комнате невысокого роста полноватую миссэльфину с большим чемоданом, с синяками под глазами, со вспотевшими волосами, прежде всего приказала слуге помочь ей «поколдовать» над внешностью девушки. Вскоре Мэри выглядела чисто и опрятно. Её глаза заблестели. А в её тарелке появились чудесные морепродукты, рядом с которыми поставили яблочный сок. Мэри поела и смогла рассказать то, чего не рассказала слуге. Принцесса Валерия ужаснулась услышанному. Мэри рассказала всё то, что произошло в день её отбытия из поместья Попларов, и поделилась тем, как несколько раз поздно вечером ей не удавалось заснуть («Я переделала столько дел, что забыла, как это — спать. Мне казалось, я должна сделать что-то ещё и ещё, прежде чем отдыхать»). — И что же? — полюбопытствовала Валерия. С дрожью на губах, с дрожью в теле Мэри призналась: — Я боюсь за Ребекку. — Она побледнела, если вообще не стала зелёной. Странный грибной оттенок обрело её нежное, светло-розовое лицо. — Мне плевать на ревность, которая гложила меня из-за великих, нежных чувств к Выбьёрну! Я боюсь за Ребекку Тодитэссон, потому что… Валерия погладила Мэри по голове так, как гладила Аннетт. Затем предложила стакан апельсинового сока. — Почему ты боишься за Ребекку? — ласково спросила Валерия. Мэри вытерла слёзы, скатившиеся по её скулам, и взглянула в глаза Валерии: — Потому что Выбьёрн может сделать ей плохо. Валерия была терпелива, и в её голове не появилась мысль сродни «Из тебя каждое слово надо клешнями вытаскивать!» Она вновь последовательно спросила: — Почему Выбьёрн может сделать плохо Ребекке? — Потому что я не такая дура, как все вокруг считают. Потому что я видела и слышала — особенно ночью — даже то, чего не видели и не слышали старший мистэльф и старшая миссэльфина Поплар! А ещё я знаю, как поступает эльф, полуэльф или человек, по-прежнему сидящий на дурман-траве и пьющий эль… Тут побледнела уже Валерия. — Мы что-нибудь придумаем, — сказала она. И придумала спустя секунду: — Мэри, ты ведь горничная? — Да. — И не только убирала, но и готовила в поместье Попларов? — Да. — Я знаю, что делать!***
— Роджер! — входя в жаркую кухню, состоящую из рядов длинных столов, печей, досок и посуды, позвала Валерия. — Принцесса Валерия! — почти сразу отозвался на её зов полный, с животом-подушкой, в белом фартуке, в белой футболке и в полосатых — невпопад к остальной одежде — атласных брюках главный повар всего дворца. — В последнее время вы так часто заходите к нам на кухню. Кстати, — особо приветливо улыбнулся Роджер, — вы прислали мне замечательных поварят! Я доволен! — А мы довольны вами и пищей, которую вы готовите. Кстати, Роджер, — принцесса Валерия взяла за плечики и подвела к нему стеснительную девчушку, — принимайте пополнение. Я как раз думала о том, что обновлённой кухне не хватает ровно двух рук и ровно одной головы. — У-у-у! Какая славная эльфийка! — Полу… — пробормотала девушка. — А? Полуэльфийка? Замечательно! — Мэри показалось, будто повар добавил что-то вроде: «Мне всё равно, кто передо мной, я отношусь ко всем с уважением». Во всяком случае, если не его уста, то его глаза произнесли подобную фразу. Роджер был лишён страшного расизма, который жил в генах первых эльфов, столкнувшихся с людьми-попаданцами. Как дочь эльфа и простой русской женщины, родом из Североморска близ Мурманска, по погоде — правда, исключительно из представлений Мэри — весьма похожего на нрав Нордландии, Мэри помнила гонения людей… Советские люди — то есть те, кто жил в неком огромном и счастливом СССР, затем — россияне, белорусы, украинцы, англичане, ирландцы, норвежцы (даже при их внешней и внутренней схожести с нордландцами), датчане, затем — французы и итальянцы подвергались травле от представителей высокой, благородной, рассудительной эльфийской расы. Люди, внезапно подхваченные Небом, оказывались неведомо где, без своих родных и без знакомых мест, без любимых площадей и парков, без атмосферы земных квартир, школ, вузов, кафе… С никому не нужными странными штуками — паспортами. Или без них. А без паспортов и без денег, даже зная, что на новой планете нужны эль-листы и золотые монеты, люди впадали в панику. Проблемы, которые мог решить психолог или друг, эльфы нехотя пытались решить с помощью магии, но магия не действовала на чувства людей. Людей попросту винили за то, что они попадали туда, куда не хотели попадать! Это было очень несправедливо! Мэри могла бы поспорить с мнением Валерии, что Небо спасает землян от сложной жизни: пожалуй, только прибавляет проблем. Мэри не выдержала вспоминать всего. Не выдержала думать о невольных гостях Неба, помнящих о Земле, мечтающих вернуться на неё и не имеющих такой возможности, поскольку обратные порталы сложно найти и ещё сложнее и дольше создать с помощью магии. Не выдержала думать о двадцатилетней маме, которая так и не смогла закончить обучения на простую, земную повариху, не успела поговорить с мамой и папой («Мои бабушка и дедушка, должно быть, умерли с горя!»), не успела попрощаться с друзьями. От отчаянья, от чего-то вроде «стокгольмского синдрома» (что оно такое, Мэри понимала лишь интуитивно), только не к преступнику, а к хорошему существу вышла замуж за чистокровного эльфа. Потом же, когда маме было тридцать пять, а папе — сто восемь, они оба погибли от нападения стаи троллей: гибель от тварей Неба часто случалась в парах, где хотя бы один был полуэльфом или человеком, в основном из-за неумения постоять за себя с помощью магии. — Я вас оставляю, — сказала Валерия. — Роджер, объясни девчушке, что да как. И приготовь побольше курицы для Аннетт и Ника. — Хорошо, принцесса Валерия, — повелевался повар и внимательно посмотрел на миссэльфину: — Как тебя зовут? — Мэри Мэйнэльфс. — А чего ты плачешь, Мэри? Мэри, как только поняла, что по щекам катятся слёзы, словно услышала голос Выбьёрна, его: «Твои родители тоже были толстыми?!», испытала непонятные остатки любви к Выбьёрну, ревности к Ребекке, тупую смесь вожделения, жалости, ненависти и страданий, вспомнила подтянутую, несмотря ни на что улыбчивую мамочку, стройного папу и разрыдалась в голос. — А-ха! А-ха! А-ха! — Из груди и горла Мэри вырывалась боль. — Ы-ы-ы… А-а… Ка-хы. Ка-хы. Ка-хы. Поварята обернулись на плач Мэри. Кто-то предложил помощь, но Роджер сказал, что сам разберётся. — Ну, ну, ну! — произнёс он так добродушно, что Мэри прекратила рыдать. Точнее, рыдала беззвучно. Её плечики тряслись. Слёзы по-прежнему катились из глаз. Сами катились: Мэри пыталась их сдержать. — Сирота что ли? Бывалый Роджер понимал всё не только в еде, но и в живых существах. Мэри кивнула. — Но больно тебе не только поэтому? Мэри отрицательно повела головой. — Разберёмся. — Роджер направился к холодильнику. — Вот сейчас мне с курицей поможешь. Я расскажу, как детки принца и принцессы любят, чтоб им готовили, как порезать лучше, какие добавить приправы… А где у нас приправы? Ах, вот они. — Роджер засмеялся, указав на свой белый колпак. — Дурная голова. Всё на свете помню, а о приправах забыл! Ты давай это… Фартушек тебе. Обувка? — Роджер посмотрел обувь Мэри. — Это ты в этом издалека пришла что ли? По каретам тряслась и, видать, пешей карабкалась по дорогам до дворца. Ну ничего, сейчас тебе и обувь найдём. Вот, смотри… Вроде твой размер. Примерь… Да, подходит! Ну что, начнём с курицы, а там у нас и дальше дела пойдут. Расскажешь, что да как, что болит. Чем смогу, помогу. — Спасибо, — смогла сказать Мэри. … С тех пор жизнь Мэри наладилась. Не хватало сказочного принца, но она была счастлива хотя бы оттого, что обрела друга и наставника в образе повара Роджера. Тот выслушал её и пару дней ходил хмурым, мысленно ругаясь на Выбьёрна. В первый же день Мэри подружилась с поварятами, на второй день — с Аннетт и Ником. С детьми Северина Мэри много говорила об охоте, о добрых лесных зверях, избегая рассказов о хищниках. Она отпустила Выбьёрна и как любимого отпустила Северина, но как его поклоннице ей хотелось оставаться во дворце. Северин тем временем много думал о предстоящей свадьбе Выбьёрна и Ребекки и был как никогда серьёзен. — Я не слышал вашего разговора, — сказал Северин Валерии, — но догадываюсь, в чём дело. Мэри любила Выбьёрна, хотела выйти за него замуж и никогда бы не ушла без весомой причины. Дурман-трава, да? — И эль, — быстро ответила Валерия. — И характер, я думаю. Просто характер. — Это самое паршивое, — неподобающе для речи принца сказал Северин. — Я боюсь за Ребекку. — Мэри тоже боится. — Я должен повлиять на Выбьёрна прежде, чем он женится, — решил Северин. — Потому что никто не обязан терпеть боль, причинённую им. Да и он сам не должен её испытывать. Переживая за названого брата, Северин, однако, не поехал, не поплыл к нему сам, как в первый раз. Сначала он послал гонцов за одной ведьмой, которая явилась в поместье Поплар и спросила у Выбьёрна разрешения проверить его здоровье. Выбьёрн позволил это сделать, после чего отписался Северину: «Здравствуй, Северин! Мой названый брат, я ценю твою заботу, но со мной всё в порядке. Было дело, я вернулся к дурман-траве и элю, однако бросил травить себя, вспомнив, как сильно люблю тебя, люблю Ребекку, люблю своих родителей и миссэльфину Мэри. Хотя бы ради вас, а также ради себя я решил избавиться от пагубных пристрастий раз и навсегда! Я вхожу в семейную жизнь, полный счастья и чистых помыслов. Вышло так, что я обидел Мэри. Особенно подло поступил, отзываясь о её почивших родителях… Я просил у неё прощения! Однако она уехала. Это её право, а у меня нет права винить её и требовать назад. Хотя, признаться, я сильно скучаю по этому светлому, нежному созданию… По-прежнему жду тебя на нашей свадьбе. И люблю крепкой мужской любовью… — Здесь он поставил «закорлючку» в форме тоненького, похожего на пламя свечи, сердца ручкой с нестираемыми пурпурными чернилами. Твой названный брат Выбьёрн Поплар». Северин повертел в руках письмо, нахмурился, вздохнул, снова нахмурился, снова вздохнул и сказал Валерии: — Мы приедем на свадьбу Выбьёрна и Ребекки. — И будто ради себя уточнил: — Мы бы приехали не только из чувства долга. — Добавил: — Больше пока ничего предпринимать не стоит. Отметим праздник. — Настроение у тебя не праздничное. Валерия, подобрав подол платья, подошла к Северину. Тот грохнулся на трон, ставший для него одновременно тяжело достижимой вершиной и неживой, но поддержкой. Корона, казалось, сдавливала голову до крови. — Не всё зависит от меня, — признался Северин. — Я хочу быть рядом с братом. Но многое зависит не от меня, не от тебя, не от его родителей или невесты, а ТОЛЬКО от Выбьёрна. Только от его чести и совести, его сердца и души, его выбора. — Да, верно… — задумалась Валерия. — Но ничего, правда же? Мы всегда можем помочь ему, направить его. А дальше, я думаю, он справится. Выбьёрн — запутавшийся, но не бездушный мистэльф. Я в этом уверена. — Сергей, — невпопад сказал Северин. — Что? Имя «Сергей» — а Валерия поняла, что это имя — прозвучало так внезапно и неуместно, как если бы Роджер сказал «Подземелье», а хозяин какой-нибудь таверны — «Куст». Диалог о Сергее начался из ниоткуда и перебил все думы, касавшиеся Выбьёрна. — Я чувствую его боль… — Позвать придворного лекаря? — испугалась Валерия, увидев, как Северин схватился за корону, снял её и положил на пустой трон принцессы. — Боже мой, тебе больно?! — Не мне — Сергею. Так зовут моего двойника. Того, которого я видел во сне. Я наконец вспомнил его имя. — Может, всё-таки позвать лекаря? Валерия ринулась к двери огромного тронного зала. — Нет. Подожди, любовь моя, — попросил Северин. — Я просто должен спеть то, что чувствовал Сергей, когда ты — другая ты — всё-таки ушла. — Его взгляд наполнился непередаваемой болью. Впрочем… её можно было передать песней. — Не уходи. Ты нужна мне. И послушай то, что я спою. — Хорошо. Валерия слегка улыбнулась. Её радовало исцеление Северина. Её радовала жизнь человека с Земли, русского человека — трудная, с воистину рыцарскими испытаниями, с болью, со слезами, спрятанными в улыбке, но ЖИЗНЬ. И если Северину было суждено прочувствовать некого Сергея, этого самого человека, да будет так! Северин начал не иначе как исповедовать душу — ту, земную, и свою, небесную. Две души вполне вместились в одной русской песне, переведённой Северином на эльфийский язык. Принц сидел на троне и медленно встал с него. Он ходил по залу, трогая стены, будто они были воплощением всех его надежд. Он страдал и хотел выстрадать разрывающие его чувства до конца. «Мэ ваз нонна ти, ваз абсалли иний, Дейсво наказа залишан схова майв. Фло ивас Годда лон ливвилайв прохайв, Хоний афта тил немело дсиен-щин?.. Слипки — сё смута, хан Мальски-тайменни райн. Анд труст невра — вван увесс, Хан овла-а-айс, йесс! Фло исобретен ливвилайв? Сё разумеж син — слимма харди. Ата мин насинни лехша жвит, Брро нонна реллиатти! … Фло исобретен ливвилайв? Ме флу ланн — поршан ханн бла-а-авд! Ата мин на́синни лехша жвит, Брро нонна реллиатти! Ливвилайв…» Он пел ещё и ещё. Задавал вопросы. Себе. Валерии. Дворцу. Нордландии. Небу. Богам. И богам в обличии одного бога. А потом Северин, подойдя к двери, с небывалым криком последней боли пропел: «Йес, ханн сё харди биллафа, Ла вилла стуко́тан ханн схоув`ан скафа-а-а». — Вот… — проговорил он, потный, обессиленный, упав рядом с закрытыми дверями. Северину казалось, что за ними нет ни гостевого зала, ни комнат слуг — есть только бесконечная, каменная стена, замуровавшая его душу. Валерия села рядом с Северином, прямо на пол, на жалея платья, и прижалась к своему принцу всем телом, всей душой. — Ты спрашиваешь: «Фло исобретен ливвилайв?» Я думаю, любовь придумана свыше, — тихо, но значимо сказала принцесса, — кем-то, кто выше богов, чтобы мы могли чувствовать себя живыми. Любовь — и есть смысл жизни. Любовь — сама жизнь. И в этом жители Неба ничем не отличаются от жителей Земли.
