Ночной Звонок

      Иваизуми хмурится на свои старые рисунки.       Забавно, как Ойкава сумел их найти, ведь они пылились на самом дне его неиспользуемого комода под грудой неиспользуемой одежды. Вскоре это выуживает ускользающих червей под кожей, а слабый запах старых цветных карандашей заставляет воскресить в памяти прошедшие годы и людей, так или иначе забытых.       Одной рукой он застегивает чистую хлопковую рубашку, а другой держит лист бумаги, мятый и пожелтевший от старости, пятна от синего мороженого просачиваются сквозь тонкий материал. Иваизуми не помнит, сколько ему было лет, когда он нарисовал это, но он помнит другого соучастника, рисовавшего вместе с ним. Иваизуми нарисовал своих отца и мать зеленым карандашом. Фигурки человечков. Справа на краю – домашний пес, японский шпиц по кличке Мару, изображен крупнее человечков из палочек, будто какой-то монстр.       Ну, он много лаял.       Рядом с собакой – маленькая фигурка самого Иваизуми. Это не было нарисовано им, а “Ива-чан”, подписанное черным карандашом и висящее над ярко выраженными колючими волосами, не являлось его почерком. Каждая жесткая буква преследует мысли, пока его хватка, наконец, не ослабла, сунув бумагу обратно в комод вместе с другими каракулями из начальной школы, которые он хранил.       Ностальгия исчезает, как только пронизывающий девятичасовой солнечный свет проникает в комнату, подобно вирусу, темный лакированный бразильский орех мебели спальни выглядит светлее и более полированным. Ойкава мало-помалу отодвигал шторы, предлагая солнечному свету некую гостеприимность, и всякий раз, когда Иваизуми жаловался, юноша сильнее раздвигал шторы в стороны, с тем же успехом он мог сорвать их с карниза, приговаривая, как солнце пойдет ему на пользу, как будто Иваизуми умеет поглощать солнечные лучи, словно сраный лилейник.       Иваизуми бросает взгляд на закрытую дверь. Ойкава все еще читает тот самый журнал, что листал всю прошлую неделю? Он все еще получает особого рода острые ощущения, выбрасывая его наркоту и иглы для инъекций? Наверное, да. Честно говоря, если бы Иваизуми платили 1000 йен за каждый раз, когда Ойкава пытался совать нос в его повседневную рутину, у него бы хватило денег, чтобы купить другую квартиру.       Вздохнув, Иваизуми открывает шкаф и вынимает полуночно-черный костюм на двух пуговицах. Двойная шлица. Разрез как у кимоно. Узкие рукава и облегающие брюки. Взгляд блуждает по окну, когда он защелкивает золотые наручные часы. Вид из спальни не позволяет увидеть Keyaki Plaza, его офисное здание, – не тот угол, с которого видна та часть города. Иваизуми уже может сказать, что сегодня будет не самый хороший день. Но он понимает, что не только у него, а у каждого может быть паршивый день. Искусство попросту состоит в том, чтобы знать, как этим воспользоваться.       Телефон звонит, покуда он поправляет запонки.       – Будешь проезжаешь мимо офиса сегодня?       Голос на другой линии глубокий, ленивый и грубый. Иваизуми предположил бы, что этот человек не заинтересован в разговоре, если бы не знал его годами. Насколько он помнил, его голос всегда был таким. Иваизуми застегивает один рукав, прежде чем ответить.       – Да. Во сколько я тебе нужен?       – После обеда, наверное, где-то в час, – говорит мужчина, делая паузу, чтобы затянуться чем-то вроде сигареты или косяка. – Пиявки из Токийской прокуратуры наведаются.       Плечи Иваизуми немного поникли. Он насупился от одной мысли.       – Мацукава, они ничего не найдут, – заверяет его Иваизуми, закатывая глаза, как если бы другой мог увидеть. Он устал от засранцев, вмешивающихся в их дела, потому что чем чаще они заглядывают, тем чаще Иваизуми должен появляться в офисе, а этого он абсолютно не переносит.       – О, я знаю, – с той же степенью уверенности реагирует звонящий, – но у меня такое чувство, будто кто-то платит этим брокерам, чтобы они доебывались до нас, пока не вычеркнут мои активы с биржи. Кто бы это ни был, он чертовски полон решимости доказать, что незарегистрированные в отчетах фонды перешли к Аобаджосай-кай.       – Что, кстати, правда, – отвечает Иваизуми и осматривает комод в поисках галстука. Кроваво-красный идеально подойдет для того, чтобы зарыть бухгалтерский скандал. – Но они этого не знают.       – И я надеюсь, все так и останется.       Иваизуми выдыхает через нос, набрасывая свой агрессивно-красный галстук.       – Так и будет.       Корпоративная преступность не самая стабильная работа, и Иваизуми осведомлен, что его должность остается надежной только потому, что ему каким-то образом удалось стать незаменимой единицей и что анонимность и основной источник дохода Аобаджосай-кай сотрутся в порошок, если он внезапно уйдет.       Иваизуми монополизирует определенный навык, хотя он толком не может понять какой.       Слишком много важных людей полагаются на него. Странно для группировки с тесными связями и бесспорной прозрачностью между ее членами. Еще страннее, потому что он не лейтенант, но и не простой пехотинец. Вместо этого он вращающий двигатель в этой конкретной машине криминального предпринимательства – “палочка-выручалочка”, когда проблема требует решения. И как он ранее сказал Ойкаве, его основная задача – решать проблемы, впрочем, метод решения может слегка отличаться после наступления ночи.       – Во всяком случае, я на тебя рассчитываю, – слышит он, затем хмурится на довольные нотки в голосе Мацукавы.       Он громко вздыхает, издеваясь:       – И что бы вы, ребята, без меня делали?       – Ох, тогда бы вся банда Сейджо распалась.       Полусаркастическое прощание и последний гудок напоминают ему проверить время. Девять пятнадцать. У него есть несколько свободных часов, не то чтобы ему было чем заняться большую часть времени. Мало что можно сделать в течение дня, не считая его обычной утренней тренировки и вырубания себя всеми возможными способами, чтобы поспать пару часов. Иваизуми заканчивает завязывать виндзорский узел на галстуке и выходит.       – Собираешься куда-то?       Чувства Иваизуми обостряются при звуке голоса Ойкавы, отражающегося эхом, словно тот посторонний предмет в гостиной.       Снова этот старый журнал, уютно устроившийся под тонкими пальцами. Его карие глаза задерживаются на рекламе туризма, когда как он сам восседает на высоком барном стуле. Одна нога расположена сверху, а другая без проблем достигает пола.       – Да, – просто говорит он, но дальше ничего не объясняет.       Он ждет, что Ойкава начнет выпытывать, но тот остается болезненно тихим, каким был все утро. Ойкава рано проснулся, хотя не ранее, чем Иваизуми. По тому, как он говорит, слабо и растеряно, видно, что он до сих пор несет остатки сна. Как ни странно, Ойкава едва коснулся своего завтрака из супермаркета, что необычно, так как он поглощает еду, будто зверь. Слишком тихо, и Иваизуми думает, что отвык от длительного молчания. Спертый воздух досаждает, поскольку отдаленные слова Ойкавы не в состоянии его расшевелить.       Иваизуми вздыхает и вытаскивает зажигалку из кухонного ящика. Ему нужен перекур.       – Ты бывал здесь раньше? – наконец Ойкава изрекает еще один вопрос, но на этот раз он пристально смотрит в журнал, даже не удосужившись взглянуть на Иваизуми.       С оттенком любопытства Иваизуми осторожно запрыгивает на стул рядом с ним. Гавайи. Он смотрит на картинку Гавайев. Иваизуми бросает на него взгляд, украдкой изучая его лицо. Нет слов, чтобы описать выражение лица Ойкавы. Оно отчасти пустое, но все остальное на своем месте, исключая тот смутный интерес под его веками.       – Нет, – пальцы достают сигарету из нагрудного кармана. Брови морщатся от внезапной мысли. – У меня нет на это времени.       – Ты только думаешь, что нет, Ива-чан.       Слова Ойкавы угасают и исчезают из мыслей, отчуждение размывает его намерения, что даже глупое прозвище звучит вовсе не глупо. Иваизуми медленно и целенаправленно возится большим пальцем по колесику зажигалки. Он облизывает губы, прежде чем позволяет сигарете уместиться между ними, в то время как внутри зарождается незнакомая вспышка беспокойства.       – Я не могу позволить себе думать об этом.       Наступившее вскоре короткое молчание нарушает щелчок зажигалки.       – В таком случае, ты никогда не найдешь время на что-либо, – тихо произносит Ойкава, переворачивая страницу на статью о профессиональном кикбоксере. Он бегло прочитывает и снова переворачивает страницу. – Не нужно считать каждый час дня.       Иваизуми не догоняет, считая ненужным говорить что-то еще, даже если испытывает искушение спросить, что Ойкава имел в виду. Вместо этого он медленно затягивается сигаретой, пичкая свой организм никотином, и стряхивает пепел легким щелчком, как будто каждая частичка – это воспоминание, выбранное, чтобы выбросить из своей жизни. Иваизуми смотрит на одинокие часы, висящие на голой стене. Девять девятнадцать. Зеленые глаза следят за стрелкой, что движется после каждой пройденной секунды. Иронично, как часы тают во времени, напоминая Иваизуми, что даже если он их уничтожит, время не остановится.       Винты под стулом скрипят, когда он замечает резкое движение Ойкавы, цепляясь за то, как его глаза вдруг расширяются от нечетких форм дыма в воздухе, будто он увидел призрака. Струи серого на какое-то время затуманивают видение Иваизуми, сильнее фокусируя на ощущениях жара и холода в горле. Но среди клубов дыма и запаха сигарет на паркет валится журнал, резкий стук заставляет Иваизуми повернуться как раз, чтобы увидеть, как Ойкава срывается с места и бежит в ванную.       – Ойкава?       Иваизуми моргает в замешательстве. Тогда он рефлекторно вскакивает и тушит сигарету о мрамор, несмотря на то, что сделал только три затяжки. Потом слышатся задыхания. Он с настороженностью спешит на звук, пока не доходит до дверного проема.       – Ты…       Он останавливается, как только слабый запах желчи достигает ноздрей.       Ойкава не может вовремя добраться до унитаза, рвота оказывается на плитке, словно протухшая похлебка из моллюсков. Смрад желудочного сока заполняет ванную так же быстро, как Иваизуми бросается к нему.       – Черт, что…       Ойкава опускается на колени, кашляет, положив руки на холодный пол. Его выворачивало даже при том, что рвать было больше нечем. Он на самом деле не ел ничего тяжелого, поэтому Иваизуми полагает, что это, должно быть, был полуночный перекус прошлой ночью. Ойкава тяжело дышит, замечая, что в комнате есть кто-то еще, только когда ему удается открыть слезящиеся глаза. Иваизуми незамедлительно приземляется рядом со скорченной фигурой.       – Ойкава-       – Н-нет, не трогай меня!       Ойкава ослаблено замахивается локтем и ударяет Иваизуми, прежде чем тот сможет положить на него руку. Иваизуми замирает. Вязкие, мутные остатки тянутся с его губ, пока он разрывается от того, как сжимаются его внутренности. Секундой позже его враждебность обращается в страх, глаза широко раскрываются от ужаса, стоит ему взглянуть на лицо Иваизуми.       – Я… О нет, бля, мне жаль… – запинается Ойкава, его оставшиеся силы исчерпываются, когда он лихорадочно ищет тряпку, или туалетную бумагу, или что угодно, чем можно вытереть пол. – Я… я все уберу…       Он застывает.       Рука на лбу заставляет вздрогнуть.       У Иваизуми было предчувствие, что, возможно, Ойкава болен, потому и вел себя так все утро. Бледность Ойкавы сменяется густо-красным, лицо блестит от пота, слюны и прочего. Его кожа холодная, когда на лоб обрушивается ладонь Иваизуми. Жара нет. Затем Иваизуми кладет тыльную сторону ладони на его челюсть и шею, чтобы перепроверить, замечая, как Ойкава расслабляется от прикосновения. Температура кажется нормальной. Может быть, съел что-то не то. Может быть, переменчивая погода. Последние несколько дней дождь чередовался с ясностью. Может быть это. Может быть что-то еще. Как-никак, июнь не за горами.       Взглянув вниз, Иваизуми думает, что к этому времени уже должен был привыкнуть к лицу Ойкавы – единственное лицо, что может сбить с толку, единственное, что может прервать ход мыслей. Ойкава робко поднимает голову, его приоткрытые губы дрожат от тяжелого вздоха, ресницы мерцают от слез, глаза полузакрыты.       – Прости, – он пробормотал очередное извинение, сглотнув комок в горле. Иваизуми не совсем уверен, почему тот извиняется в таком состоянии. Это из-за лужи рвоты на полу? Видел бы Ойкава бардак, что Иваизуми оставляет после работы. В сто раз хуже.       Возможно, это даже и к лучшему, если другой не станет свидетелем такой сцены.       – Я вызову врача…       – Нет, – выдавливает из себя Ойкава. Он упрямо качает головой. – Никаких врачей.       Несмотря на все это, Ойкава до сих пор в заточении из-за своих раздробленных воспоминаний, и Иваизуми боится, что тот не сможет так легко от них освободиться. Никто по-настоящему не сможет. В конечном счете, одна рука Иваизуми падает на плечо Ойкавы, в то время как другая откидывает его взъерошенные каштановые волосы назад, чтобы они не прилипали к лицу. С такой светлой кожей, как у него, на теле легко заметны исчезающие синяки и увядающие орхидеи. Он видел, как загорается Ойкава и как быстро затухает. Как морщится его лоб, когда он пытается вспомнить некоторые вещи. Как он постоянно касается швов над бровью. Как его губы собираются в ухмылке после умного замечания. Тогда Иваизуми вспоминает различные оттенки красного той ночи – ночи, когда он нашел его, и он вновь переживает это воспоминание, пока сознание не застилает затаенная злоба.       – Что они с тобой сделали?       Ойкава застывает, слишком надолго, чтобы это считалось нормальным, глаза большие, а губы крепко сжаты. Черт. Он не хотел говорить этого вслух. Иваизуми может представить искры в мозгу Ойкавы, вероятное короткое замыкание, делающее его бессловесным, неподвижным. Он мысленно пинает себя. Это было глупо. И безрассудно.       – Я не… я не знаю, – выдыхает Ойкава, его голос на грани срыва. Затем он качает головой, брови жалостливо сжимаются. Он говорит приглушенно и слабым тоном. – Пожалуйста, не спрашивай.       Из-за чувства вины Иваизуми отступает, откидываясь назад, чтобы достать кое-что из шкафа под раковиной.       – Вот, – произносит он, вытирая рот Ойкавы полотенцем в качестве извинения. Большие глаза уставились на него, когда как он убирает влагу с лица другого. Иваизуми встает на одно колено и поднимается. – Посиди здесь пару секунд.       Алпразолам, галоперидол, оланзапин – у него должно быть хотя бы что-то из этого. Иваизуми раздраженно щелкает языком, торопливо перебирая беспорядочную аптечку, заполненную аспирином с истекшим сроком годности и пустыми коробками от пластырей. Посреди перетасовки медикаментов и ванных шкафчиков в поисках противорвотных средств телефон в его кабинете начинает звонить как гром среди ясного неба.       – Твою мать, – бубнит себе под нос Иваизуми, все еще отчаянно ища лекарства, не в том настроении, чтобы оставлять больного Ойкаву одного. Тем не менее, звонок настойчиво продолжается. Это могли быть те придурки из прокуратуры. Да пошли они. Они не могут подождать? Разве нельзя просто перезвонить? Пока что он игнорирует раздражающий звук, но стремительный звон яростно разрывает воздух, что почти заставляет его захотеть разбить телефон вдребезги бейсбольной битой.       – Ива-чан, все… все в порядке, – сипло говорит Ойкава, опираясь на колено в попытке встать. Он держится за унитаз, помогая себе подняться, а затем всем своим весом опирается на край столешницы. Дрожащими руками он отматывает длинный кусок туалетной бумаги, чтобы вытереть пол. – Я займусь этим. Мне правда очень жаль. Просто возьми трубку. Я…       Иваизуми неодобрительно смотрит на него. Он, блять, спятил? Ойкава едва не теряет сознание. Он хватает юношу за руку, останавливая от дальнейших движений.       – Знаешь, у меня бывало и похуже, так что давай я…       – Я сказал, что сам все сделаю! – огрызается Ойкава, голос соперничает с несмолкаемым звоном телефона. Он вырывает руку из хватки Иваизуми. – Твой костюм испачкается! Просто возьми трубку!       Зеленые глаза расширяются. Неоправданный тон Ойкавы разрывает последние нити терпения Иваизуми, растущее недовольство кусает, словно гадюка. Его раздражение потребовало высвобождения, но в виде такого импульсивного насилия, что Иваизуми хватает другого за воротник толстовки. С неистовой силой он тащит Ойкаву в противоположную сторону, толкает в ванну и сразу же поворачивает смеситель для душа, пока Ойкава не промокнет настолько, чтобы выбраться.       – Делай, блять, что я говорю! – кричит в ответ Иваизуми, голос отражается от стен и так громко, как если бы звонили сразу восемь телефонов. Ойкава вздрагивает от звука. И прежде чем он успевает что-либо сказать, Иваизуми захлопывает стеклянную панель, а затем сердито бросает на пол кучу полотенец и покидает ванную.       Звонок прекращается.       Ойкава может ощутить холодные лужицы скапливающейся под ним воды, что медленно впитываются плотной тканью одолженной одежды. Когда потрясение стихает, Ойкава тяжело вздыхает с облегчением. Страх, исходящий от громкого голоса Иваизуми, до сих пор засел в груди, внутри колотящегося сердца. Он думал, что тот собирался его ударить, и Ойкава опустился на пол в полном облегчении, потому что тот не сделал этого. Иваизуми бы так не поступил.       К тому времени его толстовка и треники уже насквозь промокли. Ойкава прижимает колени к груди и обхватывает их руками, чувствуя, как желудок снова сжимается, когда он позволяет теплому душу присыпать его, пока не провалится в забытье.

☆ ☆ ☆

      В левой части ночного клуба был лестничный пролет, который вел прямо на третий этаж. Это был еще один вход в Вальхаллу, что открывался, когда солнечный свет исчезал с неба, так что место там было только для теней и ослепительного блеска неоновых вывесок.       Точно так же, как луна и звезды прятались за толстым слоем облаков, Ойкава мог лишь ждать в крошечной комнате без окон в страхе и горечи. Это был скорее бункер – бомбоубежище, где ему приходилось даже сгибать свои длинные конечности, чтобы поместиться. Восприятие времени постепенно искажалось, и Ойкава знал, что была ночь каждый раз, когда дверь комнаты открывали.       Ее всегда открывала бодрая молодая женщина с изящно-мягкими чертами оливкового лица, явно индонезийского. У нее были грустные глаза, но и большая сила духа – достаточно веская причина для людей Козлова позволять ей делать грязную работу. По приказу Козлова она приносила еду новобранцам. Печенья из супермаркета и растворимый кофе. Время от времени она даже проносила булочки с мясом. Ойкава говорил ей перестать, так как из-за этого она могла попасть в неприятности. Она никогда не слушала, а сегодня извинилась за то, что не смогла достать побольше еды.       Она принесла ему привычное печенье и кофе. Ойкаве по большей части было все равно. Он голодал и слопал все это меньше чем за минуту.       Как только он почувствовал крупицы нахлынувшей энергии, Ойкаве разрешили выйти из темного помещения, испытать облегчение, наконец-то, вытянув ноги и руки. Дама, которая привела его, сказала, что сегодня ночью прибудут важные гости из Таиланда, и что в уборке нуждаются все VIP-комнаты.       Прежде чем посетители смогли войти в печально известный второй вход Вальхаллы, девушки, направляющиеся на ночную смену, заглядывали в пустую VIP-комнату, аккуратно надевали накладные ресницы и красили губы красным блеском.       Ойкава был там только для того, чтобы убедиться, что в комнатах нет ни единого пятнышка, а стеклянная посуда чиста. Он был одним из новобранцев, наряду с двумя иностранными рабочими из Мьянмы, которых обманом заставили здесь работать через фальшивое агентство по найму, конфисковав их паспорта и билеты. Раньше их было четверо, но последний совершил ошибку, похитив еду из кладовой, когда его попросили там убраться. В конце концов, какой-то мудак выдал его, и дамы распустили слухи о том, как члены банды Козлова избили его до смерти.       После этого Ойкава больше его не видел.       Обитые стены и металлическая отделка в каждом предмете декора соотносились с черной кожаной мебелью, а широкое окно слева позволяло увидеть внизу танцпол клуба и подчеркивало невежество ночной толпы, совершенно не обращающей внимания на то, что происходило наверху. Когда раздался приглушенный бас музыки, красный неон вспыхнул на коже девушки, которую он раньше никогда не встречал, и комната, заполненная болтовней и шумными вздохами, внезапно смолкла от звона разбитого стекла.       Ойкава повернулся, обнаруживая на полу осколки битого фарфора – ничтожный белый контраст с розовой плиткой. Та самая девушка в шоке стояла прямо возле них. Она опустилась на колени, когда осознала, что наделала, все ее тело дрожало от ужаса, в то время как она руками пыталась собрать осколки с пола.       Он бросился к ней, прежде чем она смогла бы порезаться.       Другие девушки на мгновение остановились, сплетничая. Это новенькая. У нее будут проблемы. Мне ее жалко. Но спустя некоторое время шепот прекратился, и они вернулись к маскировке своих депрессий дешевыми консилерами и яркими помадами. Никто из них не удосужился помочь, боясь, что их тоже могут обвинить. Ойкава уставился на осколки белого фарфора, понимая, что это была одна из украшающих комнату китайских ваз. Было бы неплохо убрать все, прежде чем кто-нибудь из людей Козлова увидит. Он не понаслышке знал, как Козлов обходился с разбитыми бокалами и грязными полами.       – Ах, не трогай. Позволь мне, – предупредил ее Ойкава, жестами показывая девушке встать, чтобы острые кусочки случайно не впились в ее коленки. Он понял, что она боялась его. На этот раз он с улыбкой добавляет: – И не волнуйся. Я не стану рассказывать Козлову.       Она смущенно и признательно улыбнулась в ответ.       Обеспокоенная девушка наблюдала, как Ойкава сметал осколки щеткой для пыли, не осознавая, что Ойкава тоже за ней следил. Ее стеклянные глаза на грани слез уставились вниз. Она не хотела быть здесь. Никто не хотел быть здесь. Ее круглое лицо было обрамлено темными волосами, которые выглядели небрежно обрезанными, а под прямой челкой были темно-карие глаза, не показывающие ни единого признака счастья. Отчаяние было единственным, что заставляло ее глаза блестеть.       Легкий макияж, который она носила, делал ее губы полнее, взгляд острее, а щеки румянее, как будто она была накрашена так, чтобы выглядеть старше.       Потому что она была юной.       Она была такой-такой юной.       – Как тебя зовут? – из любопытства спросил Ойкава, подметая бардак к совку, не забывая улыбаться, дабы не спугнуть девушку. Его голос был ласковым, словно он разговаривал с ребенком.       – Х-Хироми, – застенчиво ответила она.       – Милое имя, – он устремляет взгляд вверх на стоящую фигуру, не удосужившись встать самому, поскольку она могла испугаться его роста. – Сколько тебе лет, Хироми-чан?       Она посмотрела ему прямо в глаза, прежде чем снова уткнуться в пол.       – Пятнадцать.       Его глаза расширились, проблески шока и жалости рассекли его черты. Пятнадцать. Он правда не ожидал такого ответа, изначально думая, что она просто выглядит так молодо для своего возраста. Она слишком молода. Что она здесь делала? Она буквально была ребенком, и, наверное, самой молодой девушкой по вызову в этом богом забытом месте. Ойкава не знает, как подобрать слова, больше всего на свете желая ее обнять.       – О, вы только посмотрите на это! Ойкава-сан заводит друзей?       Исходивший сзади голос источал враждебность, которая струилась, словно кислота, сильная и едкая настолько, чтобы оставить ожог на коже Ойкавы. Как только Казуо Козлов вошел, все дамы в комнате погрузились в полную страха тишину, скрывая свои лица за длинными черными волосами и напускной невинностью. Пятнадцатилетка инстинктивно спряталась за высокой фигурой Ойкавы, когда тот встал. Дверь закрывается, и Ойкава чувствует свои вспотевшие ладони. Козлов с интересом посмотрел на них обоих, гнусный блеск сочился из его глаз. Когда Козлов поднял руку, чтобы дотронуться до талии Ойкавы, последний ударил его, прежде чем тот успел хоть пальцем его коснуться, а свирепый взгляд заменил предыдущую улыбку юноши.       – Не трогай меня.       – Ну надо же, как холодно! – издевался мужчина. Он неистово рассмеялся, его ужасное лицо исказилось в злобной насмешке. – Кстати, это ведь женская раздевалка, недоумок. Трансы в другой.       Ойкава жевал щеки изнутри, пытаясь хранить молчание, костяшки побелели о того, как он слишком сильно сжимал кулаки. Он уже выбросил осколки разбитой вазы, убедившись, что избавился от улик. Но как только Ойкава подумал, что они в безопасности, взгляд Козлова упал на пустой барный стол. Он знал. Вот почему он пришел. Должно быть, он услышал все снаружи. Ойкава нервно сглотнул, мышцы в этот момент застыли на месте.       – Я услышал, как что-то разбилось, – заявил он, лицо сотрясают суженные глаза и мрачная ухмылка. – Не будем терять время, ладно? Кто разбил мою вазу? – спросил он, осматривая комнату и вглядываясь в лица каждого. Ойкава знал, что девушки будут молчать, но даже если никакие слова не выходили из их ртов, их глаза говорили об обратном, ведь все они смотрели на девочку, что съежилась позади него.       – Я, – слишком быстро и слишком смело произносит Ойкава. Он нервно вздохнул, сконфуженно опуская глаза, дабы избежать взгляда Козлова. Он осторожно оттолкнул девушку от себя, чтобы она отошла в сторону, радуясь, что одна из дам оказалась достаточно храброй, чтобы отвести Хироми к ним. Они знали, что все добром не кончится. Ойкава тоже это знал. – Я разбил ее. Мне… мне очень жаль, но я уже…       Пощечина была столь же оглушительна, как выстрел.       Ойкава отшатнулся в сторону. У него не было времени, чтобы подготовиться к удару. Он не двигался. Он знал, что не стоит. Прошло несколько секунд, прежде чем он ощутил, как пульсирующая боль распространяется из небольшого пореза на скуле, где его застали множество золотых колец Козлова. В освещенной неоном комнате воцарилась тишина. Теперь он был в центре внимания. Это ничего. Он привык к этим ничтожным актам насилия. Ойкава безмолвно вытянул шею, испытывая искушение ударить в эту конченную козлиную бородку на его лице. Он видит лицо Козлова, уже скорченное в гневе.       Его сердце колотилось, но тело едва могло сдвинуться на сантиметр.       – Она была из Пекина, – сказал он ему, делая шаг вперед. В его низком угрожающем голосе было ложное спокойствие. Ойкава все больше беспокоился. – Ойкава-сан, ты хоть представляешь, сколько она стоит?       Ойкава почувствовал, как свело живот, и покачал головой, глядя в пол.       – Нет.       Козлов медленно расхаживал мимо него, словно выжидал момент, притворяясь, что подавляет свой гнев. Затем он остановился и развернулся, протянул левую руку и положил ее на плечо Ойкавы со спины. Ойкава не мог его оттолкнуть. Не в этот раз.       – Ох, Ойкава-сан… – скандировал он с низким смехом.       Это был сильный удар.       Козлов повернул его за плечо, и в щеку врезался кулак. Голова Ойкавы откинулась в сторону, ноги сдались, и он упал на пол. Это, блять, адски больно. Мозг будто грохотал внутри черепа. Прежде чем он смог прийти в себя, Козлов схватил Ойкаву за рубашку и потащил вверх. Зрение затуманилось черными пятнами и размытыми огнями, в то время как он отчаянно пытался привести голову в порядок, чтобы дать отпор.       Ойкава не мог отбиться, тогда как Козлов вытащил его из комнаты. Они достигли коридора, и его тело лишь следовало по пятам, будто марионетка без ниточек. Это походило на плавание во время шторма, и его ноги спотыкались о волны. В ярко освещенном коридоре не было ни начала, ни конца. Козлов выкрикивал на него ругательства, но он в данный момент не мог выплюнуть ни одного оскорбления. Помимо тяжелого дыхания и топота обуви, в комнате, в которую его пихнули, было так же тихо, как на кладбище. Ойкава отрывисто дышал, заставил себя открыть глаза, чтобы увидеть, куда его приволокли. Еще одна приватная комната, но эта была меньше и мрачнее, пропахшая метамфетамином и табаком.       Но больше всего его пугал тот факт, что она не была пустой.       Красный. Это был единственный цвет в комнате, исходящий из бездействующего караоке автомата, установленного на противоположной стене. Потом был черный, и два цвета варьировались, пока зрение не уловило темные фигуры, затаившиеся в тенях. Неизвестные люди заговорили, когда Козлов толкнул его внутрь. Ойкава упал на землю. Голоса. Он не мог их понять. Они разговаривали, спорили и смеялись на другом языке, и это заставляло его сердце нервно биться в опасении.       Он не знал, чего ожидать. Он не знал, о чем они говорили.       – Это очень важные гости, Ойкава-сан, – предупредил его Козлов, стиснув зубы. Тот встал на одно колено и схватил его за волосы, заставив вытянуть шею и посмотреть на остальных мужчин. Самый высокий среди них уставился на него со странным влечением. – Этот паршивый урод притащился из Бангкока, да? Ему здесь не нравятся мои девочки, но, возможно, ему понравишься ты.       Глаза Ойкавы расширились. Дыхание перехватило, а губы задрожали.       – Ч-Что? Нет… Что вы… – он лихорадочно затряс головой, мысли закручивались в водоворот страха. – Нет, не делайте этого, пожалуйста…!       Козлов ослабил хватку, опустив голову Ойкавы на пол, чтобы показать, как тот кланяется. Он встал.       – Эй, ты говоришь по-японски? – спросил он одного из мужчин, который кивнул в ответ. – Скажи своему боссу Квану, что вот этот свеженький и немного прыткий. Не помешало бы сначала приручить. Кажется, это в его вкусе, так?       Ойкава не стал слушать дальше, мысли искали выход из ситуации. Он сильнее фокусируется на единственном варианте. Побег. Ему нужно сбежать.       – Он полностью в вашем распоряжении, парни.       Когда Козлов открыл дверь, чтобы выйти, внутрь просочилась полоса бирюзового света, и Ойкава смог ясно увидеть их лица. Это были лица людей, в высшей степени осведомленных о своей власти. Они говорили громко и высокомерно, пытались что-то ему сказать, приказать что-то сделать, но Ойкава не мог понять. Он припал к земле, когда их главарь приблизился.       Судкван «Кван» Синлапачан имел широкие плечи, высокое и мощное телосложение, и даже в летнем костюме его черты были угрожающими. Глаза у него были маленькие и с мешками, нос плоский, лицо квадратное и жесткое. Ойкава хотел запомнить его. Тогда он смог уловить проблеск на голове Квана. Это была золотая серьга в проколотом ухе, будто умышленно обрезанным треугольным сечением по краям. Судкван был гребаным Голиафом, не оставляющим никаких внешних признаков слабости. Из-за красного освещения Ойкава пришел к выводу, что тот являлся порождением дьявола.       Крупная фигура Судквана нависла над ним до того, как Ойкаву полностью оторвали от земли и толкнули лицом вниз на стол. Он врезался той стороной, куда Козлов ударил его кулаком, а в щеку впился окурок все еще тлевшей сигареты. Но жар был ничем по сравнению с полнейшей безысходностью. Удерживающие его руки внушали отвращение, и это подтолкнуло сопротивляться. Он не мог видеть, куда ударял, но Ойкава настойчиво продолжал, отбивался, пинался и пихал локтями противника, пока двое других мужчин не схватили его запястья.       – Отъебись от меня! – Ойкава рычал и паниковал, выкручиваясь всем телом, в попытках вырваться из захвата Судквана. Когтистые руки толкнули его затылком вниз. – Отпусти, бл-!       Затем он ощутил болезненную хватку на своем плече, другая тварь быстро потянула его, чтобы перевернуть. В тот миг он ожидал, что его ударят чем-то вроде бутылки виски, ножом или еще одним кулаком в лицо. Вместо этого он почувствовал тяжелый вес незнакомца на своем теле и липкие пальцы, обвивающие шею. Он не мог дышать, а рука сжималась до тех пор, пока Ойкава не смог выпустить только сдавленное хныканье.       Руки были слишком заняты, отрывая ограничивающую хватку на шее, поэтому он даже не смог отомстить, когда они крепко пригвоздили его к месту. Он услышал щелчок зажигалки. Кто-то плюет. Расстегивается пояс. Бренчат ключи. Смех.       Они смеялись, и смеялись, и смеялись.       Ойкава задыхался, первобытный страх отправлял мозг в ступор. Его душила рука вокруг шеи, душил выдуваемый в лицо сигаретный дым. Сильные запахи никотина и опия вызывали тошноту, и он вывернул бы внутренности наружу, если бы не это давление на горле. Грязные пальцы грубо проникали под одежду, на покрытую мурашками кожу. Накачанный паникой Ойкава вернулся к действиям, царапая руку Судквана ногтями. Он бил ногой и извивался, но двое других оттолкнули обратно, удерживая за ноги, впились костяшками в его руки, плечи, ноги, прогнившими пальцами ухватились за волосы.       – Прекратите...! Н-не надо-!       Ойкаве выдавил это из себя, горячие слезы текли из глаз. Но его слова звучали всего лишь, как задушенные всхлипы, и они не обращали внимания, пока срывали с него одежду. Пожалуйста, перестаньте. Ойкава надеялся, что это была жестокая шутка. Пожалуйста, отпустите. Глаза слезились, а силы на исходе пресекали все попытки вырваться на свободу.       В дверь постучали.       – П-помогите…!       Стук продолжался.       – Ойкава.       Еще один стук.       – Я уже вытер пол.       Стук. Стук.       – Не засиживайся там надолго.       Ойкава пробуждается от голоса Иваизуми.       – Я должен идти.       Шум.       Слишком много шума.       Тот препятствует единственному звуку, который он хочет слышать.       Ойкава открывает глаза. Он медленно поднимает голову вверх, чтобы посмотреть, как из душа на него струится вода. Она мешает зрению, забивает слух, и он решает остаться неподвижным под этим дождем. Люминесцентные лампы выключены, и только тонкая линия света проникает через края двери. Разум оправляется от кошмара, возвращаясь обратно в реальность. Внезапно он чувствует фантомную боль, раздирающую все тело. Жжется снаружи и изнутри, и Ойкава понимает, что не в состоянии полностью мысленно отключиться от кошмара.       Горячая вода – бальзам для всех минувших болей, и кожа уже распарилась до ярко-розового, несмотря на одежду, что на протяжении всего времени была на нем.       Он задыхается от приглушенных всхлипов. Горло горит, как будто лава течет по нему. Если бы в желудке были хоть какие-то остатки, его бы, вероятно, снова вырвало. Ойкава глотает жалкие слезы, глотает ужасно обжигающий ком поперек горла. Голова кружится в тумане, от которого нельзя сбежать, поэтому он сворачивается в пустой ванне и закрывает глаза. Холодно. Жарко. Снова холодно. В глубине горла еще остался желудочный сок, и кислое послевкусие сохраняется.       Ойкава со злостью вытирает слезы тыльной стороной ладони, прежде чем наконец избавляется от одежды, что до сих пор упорно льнула к коже. Ванна пуста, а небольшие лужицы воды ускользают в водосток. Ничего страшного. Он позволяет воде смывать грязь, что до жути вцепилась в тело. Он настойчиво трет самой грубой мочалкой все тело, представляя, что убирает это крайне отвратное чувство того, как его днями напролет использовали и оскверняли. Но неважно, насколько сильно он тер и сколько бы кожи не соскребал, Ойкава не может избавиться от него. В глубине души он знает, что даже тысяча ванн не смогут его очистить. Однако он не останавливается, даже когда кровь начинает просачиваться сквозь царапины, даже когда уже пострадавшая кожа уродуется сотнями маленьких порезов и ссадин.       Какая разница. Вода тут же смывает кровь.       К тому времени, когда он достаточно удовлетворен, его руки и ноги выглядят как красно-белый мрамор, а поверхность кожи безжалостно содрана – доказательство желания физически избавиться от боли, потому как мысленно он не может этого делать. Ойкава пытается встать, несуществующая боль тянет вниз. Он поднимается, опираясь руками на края ванны. Он выключает воду и отодвигает стеклянную панель в сторону. Включив свет, он прежде всего обращает внимание на незапятнанную плитку. Более того, пахнет кондиционером для белья.       Взгляд блуждает по комнате. На стойке лежат чистые полотенца и одежда, а рядом с бутылкой воды – розовые таблетки. Ойкава подбирает их, замечая мелкое субсалицилат висмута, напечатанное на блистерной упаковке. Ойкава понятия не имеет, что это и для чего это, но он верит, что Иваизуми не оставил бы его с чем-то отдаленно опасным.       Когда он открыл дверь ванной, Иваизуми уже ушел.

☆ ☆ ☆

      Полдень теряет свой умеренный образ из-за внезапного шквала дождя, оросившего дороги глубокими лужами и превратившего асфальт в зеркала. Уже почти двенадцать, когда Иваизуми проезжает мимо скрытых хрупким туманом небоскребов, окрашенные окна из закаленного стекла запотевают под белым покровом. Все цвета города блекнут в ливне, за исключением зонтов, которые люди так настороженно держали, будто те намеревались их проглотить.       Иваизуми смотрит сквозь стеклоочистители, махающие влево-вправо, чтобы не дать проливному дождю размыть его взгляд. Он усиливает хватку на руле.       Вина проявляется между костяшками пальцев, и пока эффект не прекращается. Он закрывает глаза, избавляясь от синего вида, и барабанит пальцами по гладкой коже руля, осознавая то ужасное чувство, что снова оставил Ойкаву в таком жалком состоянии, и что, возможно, был слишком груб с ним ранее. Ойкава никогда до этого так не кричал. Он просто застал его врасплох, а воинские инстинкты Иваизуми не вовремя усилились.       Иваизуми смиряется с тишиной и позволяет своеобразной мелодии дождя, бьющего по лобовому стеклу, просачиваться в течение целой минуты, пока смесь раздражения и беспокойства не берет над ним верх.       Ойкава нуждается в осмотре. Ему нужно пойти в больницу, обратиться к врачу. У него где-нибудь может быть инфекция. Заражение крови. Внутричерепные травмы. Высокий риск заражения ВИЧ. Амебиаз. Кишечный грипп. Может быть что угодно. Иваизуми не хочет об этом думать, но знает, что Ойкава прошел через столько дерьма, и наверняка есть воспаление, что прячется где-то внутри.       Он включает радио, устанавливая громкость чуть выше уровня дождя снаружи. Есть что-то такое в легком потрескивании новостей, отвечающих всем требованиям в этот век информации, и в понимании того, что малейшие крупицы текущих событий каким-то образом снимут напряжение. Понятно, почему Ночной Звонок так хорошо справляются со своей работой. Их аналитики разведки, должно быть, наслаждаются жизнью.       – Полиция нашла Такемуру Масаёши, ветерана войны и нынешнего председателя Национальной комиссии по общественной безопасности, мертвым в своей машине с множественными ножевыми ранениями около 9:30 в то же утро после того, как его водитель, именуемый…       “Неудивительно”, – думает Иваизуми. Этот человек всю свою жизнь выносил законы по борьбе с организованной преступностью и разоблачал связанных с якудза коррумпированных чиновников, как будто кайфовал от этого, что с самого начала было бесполезно, потому что все знают: якудза идут рука об руку с политической коррупцией. Иваизуми достаточно долго был частью грандиозных замыслов Аобаджосай-кай, чтобы понять, что даже премьер-министры участвовали в продажных скандалах и брали взятки в тот или иной момент жизни.       Такемуре Масаёши, ультранационалисту, который буквально контролировал Национальное полицейское управление, это было известно лучше, чем кому-либо еще. Все это никогда не умрет, особенно с тем, как глубоко якудза закрепились в бизнесе и политике. Хотя, наверное, он в чем-то прав. Потому что пусть даже такая традиционная группировка, как Аобаджосай-кай, запрещает заниматься наркотиками и насилием в отношении гражданских, они сами решают, заниматься им сомнительной деятельностью или нет, следовать правилам или нет. Нет никаких правил, и это проблема. Нет никаких руководств или книг о том, как управляться с такими группировками.       Идея настолько романтизирована, что даже такая маленькая банда, как Японская-кай, считает, что это абсолютное дерьмо.       Затем ведущий радио отходит от темы достижений Такемуры против преступных организаций и упоминает, как выглядел его убийца. “Крокодилья голова”, – говорит тот с небольшой заминкой. Иваизуми внимательно прислушивается. А, резиновая маска крокодила. Это все объясняет. Интересно, причастен ли как-то Ночной Звонок к этому.       Вскоре радиопередачу прерывают гитарные риффы рингтона.       – Привет, это Катя из отеля Summit Circle. У нас не хватает персонала, а сегодня на ночь останутся важные гости. Можешь заскочить и помочь?       Женский голос на секунду сдерживает его.       – Серьезно? Сейчас? – отвечает Иваизуми, но другая линия уже капитулировала серией гудков.       Ночной Звонок назван так неслучайно, и Иваизуми не нужно смотреть на часы или выглядывать наружу, чтобы понять, что солнце еще не зашло. Конечно, в данный момент может показаться, что сейчас шесть вечера, а не солнечные двенадцать, но это недостаточно веская причина.       Слишком рано. Почему Ночной Звонок так скоро связался с ним? Почему они дают ему свободное время? Преждевременный вызов отдается в голове. Лоб Иваизуми только морщится в недоумении, но он не позволяет этому поглотить себя.       Рано или поздно он выяснит.       Его серые глаза под серыми облаками блуждают по насыщенному пути: вдалеке виднеется Keyaki Plaza, удивительно приглушенное прохладным оттенком синего. Иваизуми съезжает на подземную парковку, как только достигает кольцевой развязки здания, ненадолго отбрасывая несвоевременную просьбу Ночного Звонка из своих мыслей. Как будто мало того, что ему придется иметь дело с заседанием совета директоров и брокерами с зарплатой от соперничающей банды во избежание скандала, красующегося на завтрашних газетах.       Сегодня и впрямь не его день.

☆ ☆ ☆

      Требуется целых четыре часа, чтобы скрыть необъяснимые счета и подкупить кредиторов, прежде чем Иваизуми сможет покинуть зал заседаний.       И еще час Иваизуми едет до отеля Palm Plaza по дождливым улицам. Окутанный густым туманом и кислотным дождем, некогда живописный курорт сейчас едва похож на тропический рай, скорее напоминает перегруженный цементный блок. Пальмы, очевидно, фальшивые, как и крытый пляж. Иваизуми полагает, что это все же лучше, чем если бы пришлось выносить перелет в тропики.       Твоя цель – Тайзо Джаниев и портфель Chopard. 18 этаж. Никого не оставляй в живых. У тебя нет права на ошибку. Оставь портфель в точке DB-328.       Иваизуми заостряет внимание на записке и хмурится. Никого не оставлять в живых. Он правильно понял? Вышло чересчур расплывчато.       – Ну, пиздец, – шепчет он, брань выскальзывает резким тоном. Он задается вопросом, почему записки начинают звучать скорее, как угрозы, а не как требования. Но он забывает о мрачной записке, когда видит выпуклость на резиновой маске, как будто внутри что-то есть. Иваизуми на секунду останавливается.       Под маской койота лежит пистолет. Полимерная рама. Двухрядный магазин. Полуавтоматический. К нему даже прилагается глушитель. Ночной Звонок сегодня весьма щедр. Потом он замечает целую пачку боеприпасов в самом дальнем углу.       Пятнадцать патронов.       О, это будет долгая ночка.       У Иваизуми не было времени переодеть костюм, поэтому он едет в пункт назначения в нем. Позже ему придется избегать проламываний голов, но, похоже, сначала ему придется уклоняться от, казалось бы, бесконечного шторма. Этот костюм слишком хорош, чтобы полностью покрыться грязью и кровью.       В отличие от Palm Plaza, в Summit Circle отсутствует ощущение островной фиесты. Острые контуры и высокая рама демонстрируют более утонченное настроение – то место, где можно найти стейки высшего качества и импортное шампанское, находясь в центре оживленной столицы. Он пылает за маской из ламп накаливания, словно за водопадом, когда дождь стекает по вертикальным граням.       Итак, Иваизуми как обычно избегает главного входа, где находятся камеры высокого разрешения и пост охраны. Обратная сторона отеля является зоной обслуживания. Иваизуми замечает два грузовика и фургон, припаркованные у заднего входа, вместе с парочкой работников в галстуках-бабочках, несущих букеты цветов и подносы с готовой выпечкой. Он пробирается через тружеников, подбирая коробку с бутоньерками из чайных роз и желтых орхидей. Вероятно, сегодня будет свадебный банкет.       Иваизуми несет две коробки друг на друге так, чтобы они могли частично скрывать его лицо. Он мимоходом без проблем проходит внутрь, а охранник слишком занят просмотром чего-то на телефоне, чтобы даже обратить внимание на рельефность в форме пистолета, заткнутого в брюки. Он следует туда, куда груз доставляется, и через два поворота направо в коридоре обнаруживает служебный лифт. Когда он оказывается один, Иваизуми бросает коробки и поднимается на 18-й этаж.       В обычной ситуации ему бы понадобилась ключ-карта, чтобы добраться до любого из этажей постояльцев, поэтому хорошо, что он едет на лифте для сотрудников, который мог доставить его в любую точку отеля. На одну проблему меньше. Он смотрит на свои наручные часы.       Шесть тридцать.       Вскоре Иваизуми узнает, что весь этаж забронирован его целью. Неудивительно, что ему дали глушитель и дополнительно пятнадцать пуль.       С каждой стороны коридор: на востоке и на западе. Иваизуми сначала идет вправо. В конце коридора застекленное полотно, что отражается, будто одностороннее зеркало. Оттуда Иваизуми видит двух парней, носящих солнечные очки в помещении, словно конченные идиоты. Они охраняют одну дверь. Может быть, там остановился Тайзо Джаниев или некто важный. Однако странно, что здесь не замешаны никакие тяжелые пушки, хотя он замечает легкий блеск на их руках, намекающий на вероятность кастетов. Было бы паршиво драться против них.       Затем он выглядывает в противоположное крыло. Там хуже. Шесть вооруженных человек шагают взад-вперед по коридору. Очевидно, у них выработана какая-то случайная схема патрулирования. Иваизуми решает сперва взяться за тех двух парней. Он считает, что было бы лучше устранить их как можно быстрее и как можно тише.       Иваизуми немного ослабляет галстук, разминая шею из стороны в сторону. Тяжело будет буянить в костюме, поэтому он расстегивает пиджак, обеспечивая больше свободы движениям.       Два парня сильно различались, и Иваизуми смог рассмотреть их лица, как только приблизился. Один из них с курносым носом, крепкой челюстью и рябым от отметин лицом, возможно, китаец. Другой с глубокими глазами, пухлыми ногами и слегка желтовато-коричневым цветом лица походил скорее на южного азиата, может быть, бирманец.       Иваизуми решает действовать и шагает, словно прогуливается в парке. Ему нравится изображать заблудившегося в таких случаях, как будто он просто какой-то парень, который вышел не на том этаже. Прямо рядом с двумя мужчинами он видит трехъярусную тележку. Грязная посуда сверху готова к возвращению. Кажется, в этой комнате кто-то только что закончил ужинать.       Но как бы глупо они ни выглядели, не похоже, что эти парни купились. Слева от него китаец делает угрожающий шаг вперед. И другой справа поступает так же. Они выше его ростом, и Иваизуми замечает у них кастеты. Правши. По-видимому, он прав насчет кастетов.       – Ты один из них, не так ли? – нагло спрашивает парень справа на японском с акцентом, принимая стойку драчуна. Иваизуми медленно отступает, пока не натыкается на стену, давая себе по крайней мере сто восемьдесят градусов обзора текущей арены. Те двое с кулаками наготове.       – Хах, а вы не такие тупые, как выглядите, – Иваизуми выдерживает небольшую паузу, чтобы увидеть, как их лица морщатся от растущей злости. Они, видимо, ждали гостей. Он осторожно наступает и думает о первом правиле, когда у врага кастеты – не попасться под удар. Эти штуки могут ранить, что пиздец, могут парализовать мышцы и сломать кости одним сильным ударом. – Мне всего лишь нужно поговорить с Тайзо Джаниевым, так что, ребятки, если можете…       Один из парней не терял ни секунды. Он накинулся своим медлительным, неуклюжим взмахом огромного правого кулака на громоздкой руке, целясь прямо в голову Иваизуми. Это был бы болезненный удар, если бы тот попал, но этого не случилось. Иваизуми толкает на него тележку, пресекая смертельный свинг. Он ловит ослабленный замах, и поворачивается торсом на девяносто градусов, ломая запястье, что схватил. Сразу после он чуть наклоняется в сторону, чтобы поймать замахнувшийся на него кулак другого человека.       Он знает, что лучше не рисковать кулачным боем против них, поэтому Иваизуми решает использовать другое средство и вытаскивает пистолет из-за пояса.       Иваизуми рукоятью пистолета с размаху опускает лицо китайца вниз, разбивая макушку. Он засовывает пистолет тому в рот, ломает зубы, после чего сразу же нажимает на курок. Звук выстрела мог немного ошеломить, но глушитель настолько эффективно приглушает шум, что все прозвучало просто, как неисправный фейерверк.       В ту же секунду он видит темно-красную дымку с брызгами крови, оставшийся мужчина ринулся к Иваизуми левой рукой, вытянув ладони, словно когти. Иваизуми приседает, подстреливая ему вооруженную руку. Дуло пистолета врезается в челюсть мужчины, ломая кость в том месте. Затем Иваизуми наклоняется вперед и позволяет своему телу снова подняться, хватая чужое запястье и дергая вниз. Он выкручивает его под самым высоким углом по часовой стрелке. Наконец, когда мужчина пошатнулся от боли, Иваизуми стреляет в голову, придавая бежевому ковру под ними новый, яркий цвет.       Когда он врывается внутрь, Иваизуми встречает только пустой отельный номер.       И сигнал тревоги.       Он бормочет ругательства, а потом слышит, как обрушиваются тяжелые шаги. Если это с самого начало было ловушкой, Иваизуми признает, что это сработало. Пистолет в его руках представляет собой девятимиллиметровый полуавтомат, совершенно новый и промасленный. Он ненавидит пушки, уверенный, что у него не самый лучший прицел. Впрочем, будет напрасно этим не воспользоваться.       Входят еще четверо мужчин с жесткими глазами и напряженными лицами. Иваизуми видит их всех, и кажется, что они стоят там уже долгое время, хотя прошло не больше секунды.       – Сволочь, ты покойник!       Небольшой акцент. Возможно, гражданин Японии, напрасно размышляет Иваизуми. Он не двигается, считая, что у него есть еще где-то полторы секунды, чтобы начать атаку. У двоих из них – автоматика, а у двух других – узи со свободным затвором. Проходит последняя доля секунды, Иваизуми принимает решение и вытягивает руку прямо, чтобы обеспечить хорошее прицеливание.       Пули способны найти конкретные цели до того, как шаги стихают, некоторые успевают, некоторые – нет. Шесть быстрых выстрелов. Отдача бьет по руке, когда как один парень, застреленный в ключицу, пошатнулся вперед, плоть отвратительно расслаивается, и багровый сочится вниз. Человек бросает пистолет, чтобы закрыть руками рану, как будто это поможет остановить фонтанирующее кровотечение. Его колени наконец-то ударяются о пол, и он падает прямо перед кожаными двухцветными оксфордами Иваизуми. Большинство пуль попали в верхнюю часть: в грудь, плечи, шею – туда, где толстые артерии и вены. Роскошный люкс буквально за несколько секунд превращается в алое месиво, густые лужи крови расплескались на сосновые двери и песчаные ковры.       Иваизуми тяжело вздыхает, благодарный за то, что у него с собой есть пистолет. У него не было бы и шанса против них, имея на руках только бейсбольную биту. Все головорезы оказались вооружены до зубов. Должно быть, за счет толстых карманов Тайзо Джаниева. Он слышал, что люди в таможенно-тарифном бюро неплохо зарабатывают. По крайней мере, Иваизуми знает, куда идут деньги налогоплательщиков.       Большим пальцем стрелявшей руки он нажимает маленькую кнопку рядом с курком пистолета. Иваизуми опускает руку. Пистолет имеет двухрядный магазин, поэтому пуль осталось предостаточно.       Следующий люкс, в который он вломился, обладал теми же особенностями, что и остальной отель – симметричность, мебель цвета золота и слоновой кости, издания au courant, покрытые узорчатыми кофейными коврами полы. Но декор комнаты это не первое, на что Иваизуми обращает внимание.       – Что за черт? К-как ты…!       Тайзо Джаниев поворачивается к нему преисполненным страхом и удивлением, спотыкаясь о свои чемоданы, когда видит стоящего в дверях Иваизуми.       Звенящая тревога прекращается.       – Ты, похоже, торопишься, – говорит Иваизуми спокойным и ровным голосом. Взгляд устремляется на неупакованный багаж. Должно быть, он застал мерзавца посреди собирания вещей. Он не направляет на того пистолет. Пока что нет. Дверь автоматически закрывается за ним. – Куда-то собрался?       Его цель – юркий мужичок, испускающий ауру обеспеченного холостяка. Нос имеет форму клюва попугая, намекая на четверть азербайджанской крови. Маленькая голова, плоская сверху. Лицо с глубокими морщинами покрыто ничем иным, как паникой, он истерически отползает, когда как Иваизуми приближается небольшими, медленными шагами.       – Где он? – он неоднозначно спрашивает, размахивая руками, чтобы еще раз подчеркнуть, что у него есть пистолет и преимущество. Иваизуми облизывает губы, прежде чем посмотреть в окно на севере комнаты. Он видит свое собственное отражение, а потом глаза наводят фокус наружу. Ночное небо до сих пор изливает свой гнев вовне, шторм, что омрачает город, остается суровым и громким.       – Ч-что… Ч-что ты несешь? – заикается Джаниев, все его тело дрожит от малейшего свирепого взгляда, что метает Иваизуми.       – Глупо в этот момент о чем-то умалчивать, – говорит ему Иваизуми. У него две цели. Убить и вернуть. А этот человек не подходит для последнего. – Не заставляй меня повторять вопрос.       – Отвали!       В эту секунду Иваизуми может уловить, как страх быстро рассеивается из его глаз, сменяясь некой наглостью. Зрение устремляется назад к отражению на большом эркерном окне, и его зрачки расширяются, когда он видит за спиной две фигуры. Иваизуми оборачивается...       – Хейске! Роман! Убейте этого паршивца!       Новая компания вскидывает руку вперед, острие ножа направляется к глазам Иваизуми. Он как раз вовремя уклоняется, пригнувшись, затем бросается своим правым плечом в атакующего, со всей силы толкая в стену. Восточный европеец. Это, должно быть, Роман, догадывается Иваизуми. Он краем глаза засекает другое движение и оглядывается, чтобы заметить еще одного, бегущего к нему с лезвием наготове.       Это застает Иваизуми врасплох, и человек легко вырывает свободно болтающийся пистолет. Оружие падает и укатывается прочь. Иваизуми пользуется тем, что тот открыт, и делает выпад, апперкот вырывается из полуприседа. Противник блокирует это, затем умело отражает последующие несколько хуков и джебов связкой приемов самообороны. Это показывает точность мастера какой-то странной формы боевых искусств, того, кто четко знает, когда парировать и как разоружать. Его стойка напоминает ему кого-то.       Напоминает ему себя, и он не может не чувствовать себя впечатленным.       Эскрима* не самая легкая техника для изучения.       В то время, пока один тип восстанавливается с другой стороны, Хейске грациозно надирает ему задницу, так как быстрый хук бьет Иваизуми прямо в скулу. Иваизуми не удается переплюнуть противника, заставить отступить, и острое лезвие балисонга* разрезает плоть на животе. Он кряхтит от жгучей боли, кровь пачкает костюм и руку, которой он зажимает свежую рану.       Блять. Костюм теперь испорчен.       Иваизуми контратакует и бьет правой ногой внизу, застигнув Хейске врасплох. Мужчина поскальзывается и тяжело падает на пол, а Иваизуми сразу появляется рядом, мощно пиная его ногой прямо в челюсть. Голова Хейске разбивается о пол, когда как Иваизуми слышит лязг его ножа-бабочки. Голова поворачивается в направлении звука, и он незамедлительно протягивает руку, чтобы достать его. Тонкий луч проникающего из окна света застает острое лезвие, когда Иваизуми загоняет его в шею Хейске, пронзая насквозь сонную артерию.       Мужчина начинает захлебываться и булькать собственной кровью, крича от безнадежности и боли, руки цепляются за все, за что можно ухватиться, особенно за своего убийцу. Иваизуми пытается забыть порез на животе, когда кровь хлещет из перерезанной глотки Хейске. Глаза ослеплены красными брызгами крови, и он не видит, что другой парень поднялся с пола.       – Я убью тебя нахуй!       Иваизуми замечает, только когда тупой перочинный нож вонзается прямо в левую лопатку. Он не чувствует ничего, кроме простого давление на спину. Приближающаяся боль едва запечатлевается в мозге, когда первый инстинкт Иваизуми – развернуться и выбить все дерьмо из пырнувшего его.       Последний стоящий на ногах головорез лишь уставился в полном шоке, вытаращив на него глаза, словно он какой-то киборг. Иваизуми медленно встает, устремляя на того смертоносный взгляд. Повинуясь страху, Роман мощно замахивается кулаком и целится в лицо Иваизуми. Удар проносится над плечом Иваизуми, когда он скользит вбок. Иваизуми быстро пользуется преимуществом, пока тот открыт и приближается, заставляя кулак врезаться Роману в нижнюю брюшную полость.       В то время как подонок сгибается и корчится от боли, Иваизуми наносит левый хук мужчине в глаз, за которым следует сильный удар коленом под подбородок, сбивающий Романа, пока тот кричит в агонии. Иваизуми может сказать, что в отличие от парня, вкусившего эскриму, этот – дилетант, поэтому ему не приходится прилагать слишком много усилий.       Иваизуми делает паузу, чтобы восстановить дыхание и равновесие, осознавая, что боль от глубокого пореза на спине начинает распространяться.       – Твой дружок и вправду доставил мне неприятностей, – горько бормочет Иваизуми, обращая внимание на нож в своих руках. Он признает, что это самый красивый нож, который ему когда-либо довелось держать. Рукоять, вероятно, сделана из морского ушка и выглядит, как тысяча различных драгоценных камней, сверкающих в темноте.       Он вращает в руке изысканный нож-бабочку, а потом вонзает его прямо в яремную ямку мужчины.       Красная жидкость начинает стекать по лезвию, пока он не решает вытащить нож. Скорченное тело головореза падает на землю под фонтаном крови, хлещущей из проколотых вен, пунцовый разбрызгивается, пока на похожем на щелкунчика лице не остается следов человеческой маски.       Адреналиновый блеск постепенно исчезает из зеленых глаз. Затем Иваизуми останавливается, запыхавшись, изнеможение в чистом виде хлынуло в грудь, охватывая все части тела.       Черт. Теперь он вспомнил. Двое в восточном коридоре. Шесть в западном. Ему стоило догадаться, что осталось еще два ублюдка. Иваизуми должен признать, что как-то дерьмово провел разведку. Он проводит рукой по лицу, чтобы стереть кровь, но вместо этого только размазывает ее.       Иваизуми забывает о резких болях в теле и поворачивается к своей первоначальной цели.       Джаниев может только в ужасе ползти по земле, оглядываясь назад. Он марает себя, умоляя о пощаде. Сейчас уже слишком поздно. Иваизуми спрашивает во второй раз.       – Где он?       Он вздрагивает от низкого голоса Иваизуми.       – Все это… – начинает Джаниев, полные слез глаза смотрят вниз. Его плечи опустились, последняя капля надежды покинула тело. Тогда он смеется, презрительный, но в то же время покрытый жалостью к себе. Он смеется, потому что знает, что с ним покончено, потому что он на пороге верной смерти. – Все полетело к чертям из-за этих проклятых бриллиантов.       Иваизуми замирает, лицо выражает заинтересованность.       – Бриллиантов?       – Мой портфель. Он в номере 1804.       – Подожди, – выдохнул он, сбитый с толку. Этот человек как-то связан с бриллиантами, и это видно по тому, как вина отражается в его глазах. Но он замечает, как Джаниев тянется к чему-то на полу, и, как по сигналу, огни города проливают свет на ствол пистолета – пистолета Иваизуми. Его глаза расширяются, когда он понимает, что Джаниев собирается сделать. Иваизуми бросается к нему. – Что ты знаешь о бри-!       Тот едва издает звук.       Заглушенный пистолет падает на землю, выскальзывая из безвольной руки Джаниева. Пуля прошла сквозь кожу и мышцы Джаниева, разрывая череп. Теперь у него дыра с одной стороны башки. Сорванная кожа. Кровавые жидкости обильно стекают вниз из полой раны. Красновато-коричневые в темноте. Просто красные под мягким освещением светильника. В полной тишине прохладный воздух нашептывает слабый гул, пока стихает эхо от выстрела.       – Блять, – бурчит Иваизуми. Какого хрена? Он мог бы допросить его, выяснить что-нибудь о тех чертовых бриллиантах, что его просили вернуть ранее. Пальцы с сожалением хватаются за волосы, он подбирает оружие из рук мертвеца и направляется в другой номер.       Как и сказал Джаниев, среди парочки чемоданов на колесиках одиноко стоит портфель.       Однако он забыл упомянуть тот факт, что в номере 1804 находится мертвый парень, засохшая кровь, будто коричневая краска, покрывала все его лицо и одежду. Странно. Он не похож ни на одного из приспешников Джаниева, так как одет только в клетчатую рубашку, джинсы и кроссовки. Иваизуми тщательно исследует фигуру, растянувшуюся на полу, тело напоминает бочку с вживленными безобразными конечностями.       Но несмотря на лужи крови и явно изувеченный труп, запаха гниющей плоти нет. Он может быть все еще жив. Предположение Иваизуми подтверждается, когда тело вздрагивает от звука закрывающейся двери, окровавленные веки вынуждают себя открыться.       – Э-этого не… – произносит мужчина, изо рта сочится слюна и кровь. Он вообще понимает, что умирает? Иваизуми едва может увидеть лицо под всеми ушибами и синяками, ожидая, что тот скажет. – Этого… этого… не может… быть…       Ему уже ничем не помочь, и Иваизуми правда удивлен, что тот так долго оставался живым, даже когда органы вырвались из полости, а живот распоролся. Он смотрит на человека, пропитанного десятком оттенков агонии, пока тот не выпускает свой последний вздох. Покойник лежит без движения на спине, всего в трех футах от коричневого портфеля.       Иваизуми хватает портфель за ручки и размещает на кровати. Могут ли внутри быть бриллианты? Он сомневается. Только идиот хранил бы их в хлипком портфеле. Иваизуми слегка встряхивает его, словно ребенок, угадывающий, что в подарке на день рождения. Звучит, будто внутри обычные документы и файлы. Пальцы ищут способ открыть его.       Он не заперт.       Безусловно, Ночной Звонок не смогут понять, что он открывал его.       Как и ожидалось, в портфеле содержится ноль бриллиантов. Иваизуми находит авиабилет в Катар с напечатанным на нем именем Тайзо Джаниева. Видимо, он собирался покинуть страну сегодня ночью. Иваизуми продолжает перебирать файлы. Отчеты компании. Чеки. Маршруты путешествий. Облигации российской нефтяной компании. Залоги, составленные на иностранном языке. Он не похож на кириллицу, так что это не русский. Может быть, турецкий? Иваизуми слегка разочарованно захлопывает портфель.       Он встает, готовый уходить, пока не чувствует что-то мясистое под ногами. Иваизуми бы подумал, что наступил на кишечник, если бы не посмотрел вниз.       Маска петуха.       В одно мгновение Иваизуми обращает внимание обратно на мертвеца рядом с горой багажа. Он был оперативником Ночного Звонка? Для чего его сюда отправили? Он тоже искал портфель? Искал Тайзо Джаниева? Иваизуми решает найти ответы на свои вопросы, изучив тело. Он быстро опускается на колени возле останков наемника, обыскивая труп и проверяя каждый карман, пока не выуживает из джинсов клочок бумаги.       Иваизуми узнает записку. Такая же, как и те, что он получает. Но эта немного отличается. Она другого цвета, и он не может понять, это из-за просочившейся на бумагу крови, или она изначально была окрашена в бордовый. Он расправляет ее мятое состояние.       Он задержал дыхание, глаза едва способны сосредоточиться на словах, написанных на бумаге. Затем он чувствует, как некая разновидность беспокойства скручивается внутри, цепляется за кожу. Вскоре он понимает – это страх. Иваизуми на протяжении долгого времени не испытывал страх. Это тот же самый страх, когда он потерял свою мать, тот же самый страх, когда убили его отца, тот же самый страх, когда...       Иваизуми перечитывает записку, чтобы убедиться, что это не просто злобная игра, которую он сам затеял.       Со злости он сминает отрывок бумаги в руках, в груди поднимается внезапное желание как можно скорее поехать в квартиру. Ему нужно домой. Он должен вернуться. Рука с запиской сжимается в кулак, стискивая, пока ногти не врезаются в плоть, но слова до сих пор нависают тучей над его душевным равновесием.       Твоя цель – Ойкава Тоору. 18 этаж. Устрани всех свидетелей. Доставь цель живой в точку PSH-3FV7.