Ночной Звонок

      За лицо цепляется влажный воздух, сезонно теплый летний шторм, в то время как мысли тлеют в тревожной дымке.       Его спешные шаги несутся по надтреснувшему цементу подземной парковки, тяжелые ноги соперничают со стуком в груди и гремящим небом. Он бежит быстрее. Смесь пота и дождя стекает по лицу к тому моменту, когда он достигает края квадратной площадки из столпов и спортивных тачек. Иваизуми ударяет твердым кулаком по кнопкам, вызывая лифт. Подъемник мучительно медленно спускается, когда тот добирается, индикатор загорается оранжевым. Он прибывает с претенциозным звуком и без пассажиров. Иваизуми бросается внутрь и несколько раз нажимает на кнопку, как будто от этого двери закроются быстрее.       Иваизуми смотрит вверх.       Второй, третий, четвертый…       С каждым этажом, на который он поднимается, он умоляет, чтобы его квартира не была пустой, не была лишена музыки и активности. Он надеется, что шторы все еще распахнуты, надеется, что бенто из супермаркета, которое он купил днем ранее, съедено, и что в той коробке с безе в рожках ничего не осталось, кроме крошек.       Десятый, одиннадцатый, двенадцатый…       Он хочет увидеть свои чертовы наркотики выброшенными в мусорку, а затем притвориться, что слегка разозлен на виновника.       Девятнадцатый, двадцатый…       Мысли Иваизуми предлагают все возможные варианты, а сердце колотится о ребра. Он не знает, что делать, как справиться с этим гложущим чувством, пожирающим его изнутри. Мозг застрял в догадках, ведущих к преследующему отрывку, о котором он бы никогда не подумал.       Двадцать четвертый…       Зеленые глаза ужасно привыкают к яркости лифта, зрение приклеено к индикатору этажей, и он сжимает руки в кулаки, пока ногти не вонзаются в ладони, оставляя глубокие полумесяцы. Испуская глубокий вздох, Иваизуми задерживает дыхание, останавливаясь и не двигаясь, промокший воздух застрял в горле. Почему он так высоко живет? Почему эта штука пиздец какая медленная?       Тридцатый.       Иваизуми срывается с места.       Боль от ран сменяется мощным потоком адреналина, когда он бежит сквозь тускло освещенный коридор, словно за ним гонится монстр. Его тело врезается в дверь, и он сыпет проклятиями, пока судорожно вводит неверную комбинацию на электронном замке двери.       Хотел бы он успокоиться.       Хотел бы он, чтобы его гребаные руки перестали трястись, и он смог...       Дверь открывается.       – Ойкава-!       Сердце пропускает удар.       Флуоресцентные лампы яростно смотрят на него сверху, глаза щурятся от внезапной яркости. В его доме никогда не бывает так ярко. Лампы освещают каждый опухший край лица белым электрическим разрядом, проливая свет на незатейливые углы его холостяцкой обители, что до сих пор любезно нетронута, не считая расстановки мебели.       Это почти выглядит так, будто его квартиру разнесли.       Стеклянный кофейный столик пустой и отполированный, но отвратительно перекошенный вдали от ковров. На подлокотник накинут халат, как если бы кто-то не хотел прилагать усилий, чтобы одеться. Некоторые полки пустуют, и все книги и журналы, которые он делал вид, что прочитал за последние три года, не так опрятно скоплены на полу. Диван отодвинут, на нем взгромоздились подушки, будто лежали перед домашним кинотеатром и телевизором на другом конце комнаты. Тогда, стоя посреди гостиной, он замечает старый пылесос, который он купил несколько лет назад, когда еще жил в обветшалой квартире в Аракаве.       Вскоре зрение цепляется за вошедший оттенок рыжевато-коричневого, словно тот был естественной частью его минималистического жилища. Иваизуми нервно выдыхает воздух, что задержал, и видит, как на него смотрят большие и удивленно моргающие цвета корицы глаза.       Облегчение Иваизуми взывает о каком-то высвобождении, и он не знает, куда деть руки, которые стремятся обернуться вокруг стоящего перед ним человека. Пальцы неохотно ерзают, а руки стряхивают пот со лба только ради движения, затем неловко потирают затылок, дергаясь и желая нечто удержать.       Он успокаивает этот странный порыв, как можно крепче ухватившись за края пиджака.       – Ты… вернулся, – произносит Ойкава со слегка смущенной интонацией на последнем слове, наклонив голову в сторону и сужая глаза на срочное появление Иваизуми.       Иваизуми быстро определяет, где часы на стене слева, тонкие стрелки утверждают, что еще рано, и, возможно, Ойкава рассчитывал, что он придет домой гораздо позже ночью. Он замечает, как Ойкава выпрямляется, как только дверь сама по себе закрывается с легким стуком.       – Ива-чан, – с волнением зовет Ойкава, его хриплый голос теряется на фоне шума ливня, что настойчиво стучит в окна. Он грубее и глубже, чем обычно. Беспокойство моментально заполняет его зрачки и сгибает крохотные хирургические пластыри на зашитой брови. – Все в порядке?       Иваизуми моргает, затем ошеломленно кивает, тщетно гадая, настоящая ли обеспокоенность Ойкавы или он просто приучен к ней, как щенок. Иначе с чего бы ему заботиться? И даже тогда, Иваизуми не открывает рот, держа его закрытым, чтобы в конце концов не выпалить мысли вслух, не сказать, как он рад услышать голос Ойкавы, и что тот все еще здесь. Он глотает закрепившийся в горле страх. Теперь стало легче, когда тот рассеялся.       Потому что Ночной Звонок не знает.       Потому что всеведущий планомерный информационный тиран понятия не имеет, где находится Ойкава Тоору.       Опустив плечи, Иваизуми погружается в состояние легкости. Он выдыхает через нос. Почему-то вид лица Ойкавы приносит больше облегчения, чем может выдержать сердце, и он, наконец-то, может расслабить напряженные мышцы.       Ойкава не выглядит таким больным, как был этим утром, естественное цветение розовых садов вернулось под его кожу. Наверное, ему уже стало лучше. Иваизуми надеется на это. Он наблюдает, как Ойкава опускает глаза, и как его сухие губы открываются от слабого вздоха, когда он слышит раскат грома в небе, внезапный звук заставляет его осознать, чем он занимался до того, как пришел Иваизуми.       Юноша снова поднимает голову.       – Ива-чан, насчет этого, эм, беспорядка… Я… – в панике начинает он, но следующая пара слов стихает, прежде чем достигает ушей Иваизуми. Пока Ойкава объясняет, его взгляд нервно мечется влево-вправо. Иваизуми следует туда, куда смотрит другой, и обнаруживает длинный след электрического шнура, что тянется через всю комнату. Он хмурится перед тем, как пройти мимо Ойкавы. – П-подожди, что ты...       Он вырубает пылесос из розетки.       – Ты тут не работаешь, – сурово говорит ему Иваизуми. Он оглядывается на Ойкаву с угрюмым видом. – Это не то, для чего ты здесь.       – А что мне еще делать? – огрызается Ойкава и хватает себя за плечи. Его голые ступни непокорны и решительны, когда он приближается к Иваизуми. Потом он снова вставляет вилку в розетку и пристально смотрит прямо в зеленые глаза Иваизуми. – Мне нельзя ничем заниматься. Я не могу просто весь день пялиться в стену!       Иваизуми хмурится, а затем опять выдергивает вилку, но на этот раз он держит ее, наматывая на руку. Он возвращается в гостиную, решая убрать пылесос куда подальше. Он слишком устал, чтобы повышать голос, а его словам не хватает веса привычной власти.       – Просто иди спать. Отдохни немного.       – Ты единственный, кому здесь нужен отдых. Выглядишь ужасно, – говорит Ойкава с громким вздохом, указывая на изрезанный костюм, промокший от дождя, крови и пота. Он следует за Иваизуми обратно в область, в которой прибирался, и вырывает пылесос из его хватки. Его взгляд перемещается на уровень Иваизуми и остается там. – Это самое малое, что я могу для тебя сделать.       Глаза, взирающие на него, надежны и непоколебимы, пылают теплотой, которую, как Иваизуми думал, больше никогда не увидит. Вне всякого сомнения, взгляд Ойкавы глубоко завораживает.       – Кроме того, я делал всю уборку в клубе…       Однако чары моментально исчезают, стоит ему связать слова Ойкавы вместе.       – Ты больше не в той дыре, ясно? – резко отвечает Иваизуми, теперь его голос запылен раздражением. Он чувствует, что злость снова поднимается, и Иваизуми прочищает горло, чтобы препятствовать ей, когда видит, что Ойкава задерживает дыхание. Он сердито выдергивает пылесос из рук Ойкавы и убирает раз и навсегда.       Тяжелый вздох разрезает тихую комнату с беспорядочной мебелью, как только он начинает толкать ее обратно в первоначальное положение.       Ойкава может только смотреть.       Он нервно ломает пальцы, желая помочь даже с высоким риском того, что Иваизуми снова на него накричит. Он и не подозревал, что тот так рано придет, ведь обычно он возвращается домой после полуночи, или когда солнце уже вот-вот взойдет. Громкий скрип царапающего пол дивана вырывает его из его мыслей, но взгляд продолжает концентрироваться на вялой походке Иваизуми и темных разводах на и без того темном костюме мужчины, гадая, что же это могло быть...       – Блять-!       Инстинктивно Ойкава бросается к нему. Иваизуми шипит, падая на колени, создавая громкий стук, когда сильно ударяется о паркет. Иваизуми вздрагивает от внезапной резкой боли, о которой адреналин временно заставил забыть. Руки пытаются дотянуться до спины, но едва могут достать до лопатки там, где были пятна. Ойкава опускается на колени рядом с ним, наклоняясь, чтобы увидеть, как черты Иваизуми искажаются от боли – нечто такое, чего он никогда раньше не видел.       – Ива-чан? Ч-что случилось? Ты ранен? – лихорадочно спрашивает Ойкава, губы дрожат от беспокойства. Иваизуми испытывает боль, и Ойкава может подтвердить это, судя только по его лицу. Он кладет руку ему на плечо, но мужчина отталкивает ее.       – Я в порядке, – отвечает он сквозь стиснутые зубы.       Он в своем уме? Он выглядит отнюдь не в порядке! Ойкава морщит брови и поджимает губы перед тем, как сделать глубокий вдох. Это возможность сделать что-то для Иваизуми, и он не упустит этот шанс.       – Снимай одежду.       Иваизуми смотрит на него с удивлением, которое длилось всего секунду, прежде чем его сменило хмурое выражение. Сила его пристального взгляда не действует на Ойкаву, особенно когда краски вмиг схлынули с его лица. Он шипит, сдерживая боль.       – Это пустяк…       – Нет, это явно не так! – Ойкава упрямо кричит в ответ. Он сжимает в руке пиджак Иваизуми. – Снимай и дай мне взглянуть.       Иваизуми пробормотал себе под нос ругательство, а затем вздохнул, признавая поражение. Он медленно стягивает пиджак, пока Ойкава помогает ему вытащить руки из рукавов.       С самого начала Ойкава всегда считал Иваизуми непобедимым, лишенным чувствительности своими жестокими увлечениями и неоднозначной моралью. Но в то мгновение, когда он видит кровь, просачивающуюся сквозь белую рубашку и покрывающую всю спину, он осознает, что Иваизуми такой же, как и он, и что он истекает кровью, как и все остальные. Ойкава понимает, что он тоже чувствует боль, и его движения существенно замедлились, когда он расстегивает свою классическую рубашку.       Ойкава на коленках передвигается за спину Иваизуми, чтобы осмотреть рану.       – Черт, – шепотом выдохнул Ойкава, едва способный взглянуть на ранение.       Вся эта кровь взялась из одного источника. Порез тонкий и глубокий, обезумевший красный сочится из него, поверхность опухла и в кровоподтеках. Ойкава не может слишком долго смотреть, рефлекторно отводя взгляд, прерывисто дыша, когда запах меди поражает его чувства. Это далеко за пределами его зоны комфорта.       Без ткани, впитывающей кровь, густые пунцовые бусины начинают выплескиваться из надреза, блестя на спине Иваизуми, когда скатываются на приглушенные земляные цвета чернил, маскирующих оливковый оттенок кожи. Прищурив глаза, Ойкава затуманивает собственное зрение, приступ тошноты развивается под веками.       – Сказал же, это пустяк, – хрипит Иваизуми, тяжело дыша. – Тебе не нужно…       – Неужели ты не видишь, сколько кровищи повсюду!? – озлобленно выкрикивает Ойкава.       – Вообще-то, нет, – говорит Иваизуми, – я не могу увидеть.       Ойкава закатывает глаза и усмехается. Как он может шутить с такой открытой раной на спине? Он пытается еще раз взглянуть, и видит сгусток плоти, пульсирующий и кровоточащий изнутри, окружающие татуировки только сильнее выделяют его. Так совпало, что порез в центре головы набрасывающегося тигра, ослеплял его прямо в глаз и являлся в каком-то роде заслуженной расплатой за то, что тот не смог отогнать неудачу, не смог защитить своего хозяина от злых духов.       Желудок грозится вывернуть ужин.       Потому что в отличие от той ночи, когда он впервые узрел Иваизуми, сейчас его разум ясен как день. Он не находится под тяжелыми наркотиками или под обманными эффектами адреналина, или под чем-либо еще. Все иначе. Тогда Ойкава не мог толком различить лица своих насильников, не мог толком лицезреть, как Иваизуми растерзал их без особых усилий. Он слышал вопли, слышал брызги крови, ломающиеся кости. Его сознание было окутано галлюциногенами и неоновыми демонами, поэтому убийственная сцена вовсе не пугала.       Смутное воспоминание о спасении каким-то образом поражает его внезапным приливом храбрости, примешивая к ней легкий привкус мужества. Ойкава заставляет себя оставаться в вертикальном положении и настороже, несмотря на болезненный вид.       – В ванной, – произносит Иваизуми с затрудненным дыханием, неохотно принимая помощь. Похоже, он на грани потери сознания также, как и Ойкава, хотя по другой и более серьезной причине. – Возьми аптечку в ванной.       – Х-хорошо!       Ойкава не теряет ни секунды и бежит, вспоминая, где Иваизуми брал медикаменты, и распахивает шкафчик. Он возвращается с чистыми полотенцами и деревянной коробкой, наполненной вещами, с которыми Ойкава без понятия, что делать. Лишь сейчас он замечает, что Иваизуми держится за окровавленную рубашку на животе. Ойкава встревоженно переводит дух. Могла ли это быть еще одна рана? Беспокойство утраивается, и он открывает рот, чтобы спросить, но Иваизуми тактично прерывает его.       – Надави на нее, – приказывает он.       – Т-точно, точно… – заикается Ойкава. Он прижимает полотенце к огромному разрыву, будто душит отпечатанного на коже чернильного тигра.       – Двумя руками, – добавляет мужчина, несмотря на то, что издает жалкие звуки. Разумеется, Ойкава колеблется, но выравнивает дыхание и делает глубокий вдох. Он со всей серьезностью кивает и подчиняется.       Это единственный раз, когда он может по-настоящему оценить произведение искусства, навсегда запечатленного на коже Иваизуми.       На его спине – чернильный шедевр хищника, поза тигра агрессивная и разъяренная, ноздри раздуты, а острые клыки обнажены. Угольно-черные полосы и оранжевая окраска прекрасно сочетаются с зарослями бамбука, вихри ветра заполняют пространство между ними. Ойкава думает, что это подходит Иваизуми. Притягивающий. Влиятельный. Как и он, тигры – одиночные воины – сила, усугубленная одиночеством.       Пока Ойкава пытается контролировать кровотечение на спине, он слышит, как Иваизуми шумно и устало фыркает. Это привлекает внимание Ойкавы, которое намеревался захватить Иваизуми.       – Прости, – выпаливает он.       Ойкава сперва молчит, частично сбитый с толку извинениями, что прозвучали как гром среди ясного неба. Как он может говорить такое, когда по сути умирает от потери крови? И все же Ойкаве так хотелось увидеть его лицо, когда тот сказал это.       Он наклоняет голову.       – Прости за что?       – Сегодня утром я… – он резко останавливается, собираясь с мыслями. Ойкава каким-то образом понимает. Иваизуми трудно назвать человеком, признающим свою вину. Это странным образом согревает сердце. – Я не должен… я не должен был…       – Все нормально, – перебивает Ойкава, избавляя Иваизуми от лишних хлопот.       Для кого-то способного беспощадно совершать жестокие поступки, Иваизуми вполне естественно иметь проблемы с искуплением любых преступлений. Ойкава тихо смеется, самоуничижительный акцент окружает его.       – Я вроде как привык.       Иваизуми застывает. Слова Ойкавы жалят сильнее, чем любые травмы, посыпая рану солью. Но даже так глубокий порез на спине покалывает от боли, как только Ойкава ослабляет давление руками.       – Мне нужно промыть ее сейчас? – неуверенно спрашивает Ойкава. У него кружится голова, когда он видит пропитанное свежей кровью полотенце. Глаза сужаются, ограничивая обзор. Он попытается не смотреть на рану, если удастся. – Кажется, кровотечение остановилось.       Иваизуми вытягивает шею назад к Ойкаве.       – Уверен?       – Эм… – Ойкава сглатывает и полностью открывает один глаз, чтобы в последний раз осмотреть открытый позрез. Тот все еще выглядит довольно жутко. – Д-да. Уверен.       – Промой ее физраствором.       Не говоря ни слова, Ойкава послушно следует указаниям Иваизуми, орошая рану и не спеша выливая целую бутылку хлорида натрия. Тот каскадом спускается по спине Иваизуми, и красный смешивается с солевым раствором, окрашивая бежевый ковер под ними. Возможно, он немного переборщил, но Ойкава считает, что лучше так, чем сдерживаться. Он вытирает его спину другим полотенцем и смазывает порез антисептиком. Сразу после этого он слышит, как рвется бумага, когда Иваизуми зубами открывает пачку стерильных полосок.       – Воспользуйся этим, – говорит Иваизуми, передавая полоски для закрытия кожи. – Ты же знаешь, как это делается, да? Не растягивай полоску. Начни с середины. Никакого напряжения.       Ойкава нервно сглатывает. Иваизуми научил его как промывать свои раны, как повторно наносить марли, пластыри и все такое, но это совсем другое. Его пальцы рефлекторно потирают покрытые лейкопластырями швы на брови, наложенные Иваизуми. Затем он снова фокусируется на ране Иваизуми, ждущей, когда ее запечатают. Ойкава нерешительно берет стерильные полоски.       – Разве мы не должны ее зашить? – обеспокоенным тоном спрашивает Ойкава. – Также, как ты сделал с моей?       – Полосок достаточно, – почти сразу же отвечает Иваизуми, нетерпение и грубость в его голосе ослабевают. Его адамово яблоко дергается, когда он сглатывает. – Я всего лишь наложил тебе швы, чтобы не осталось шрама. У тебя их и так слишком много.       Ойкава резко вдыхает, почти забывая, как дышать. Он вспоминает Иваизуми в ту ночь, каким он был вялым и смертельно уставшим, но в то же время какими внимательными были его глаза. На этой мысли Ойкава прикусывает губу и кладет руку на сердце, словно не позволяя ему вырваться из груди.       Решимость вспыхивает с новой силой. “Не облажайся”, – говорит себе Ойкава. Наряду с несколькими строчками самоподдержки, он снова и снова мысленно повторяет наставления Иваизуми. Ойкава отрывает полоску с карточки, трясущиеся пальцы хватаются за самый кончик. Ойкава думает, что ему действительно нужно привыкнуть к такой кровище, если он рассчитывает ужиться с этим человеком. Теперь самое сложное. Он крепко приклеивает первую полоску, соединяя края раны вместе. После второй полоски он больше не видит мясистых внутренностей, так что смотреть становится менее противно. Ойкава без труда закрывает оставшуюся часть пореза еще пятью полосками, добавляя по две параллельно с каждой стороны для закрепления. Он накладывает марлю наверх в качестве последнего штриха.       – Ну, вот, – говорит Ойкава, восхищаясь своей работой. Он вздыхает с облегчением, прежде чем вспомнить про другую рану Иваизуми. – Что насчет этой? Еще один порез? – спрашивает он, на сей раз скользя к его боку. Иваизуми издает болезненный хрип, сильнее прижимая ладонь к животу.       – Все в порядке. Эта не такая глубокая, – Иваизуми неуверенно делает паузу, намекая на продолжение.       Секунды быстро тают. Ойкава безропотно ждет, когда другой наконец-таки повернется, чтобы взглянуть на него. Ореховые глаза ясные, как никогда прежде.       – Спасибо, – просто говорит Иваизуми, его голос и выражение лица отчетливы и недвусмысленны.       Ойкава мигает, пока его глаза не становятся размером с луну. Он сжал губы, едва сдерживая улыбку. Он понимает, что ситуация Иваизуми безусловно не повод для улыбки, но так приятно в конце концов хоть что-то для него сделать и позволить ему оценить это.       Он все равно улыбается ему.       – Н-не за что! – чересчур воодушевленно произносит Ойкава. Его улыбка так же отчетлива, как и его голос. Он заправляет свободную прядь за ухо, наклоняя голову, прежде чем снова поднять с легким теплом на щеках, немного удивившись, что Иваизуми до сих смотрит на него. – Чем-то еще могу быть полезен?       Иваизуми качает головой, снимая окровавленную ткань с живота. Ойкава бросает быстрый взгляд, отмечая, что эта рана не такая глубокая, как другая, Иваизуми называет ее крупногабаритным бумажным порезом. Эти слова не заставляют его беспокоиться меньше.       Несмотря на предложение Иваизуми закончить уборку завтра, Ойкава настаивает на том, чтобы передвинуть мебель назад и привести гостиную в порядок. Он чувствует себя виноватым за то, что оставил бардак, а он не из тех людей, которые могут ждать до следующего утра. Иваизуми же, наоборот, щеголяет дурной привычкой откладывать грязную работу до тех пор, пока она не будет полностью забыта, а квартиру не постигнет участь последствий тайфуна. Впрочем, у Иваизуми есть переизбыток вредных привычек, от которых трудно избавиться.       Дождливая ночь стихает к тому времени, когда Иваизуми завершает обрабатывать оставшиеся раны. Он бросает в рот обезболивающие и антибиотики, глотая их всухую, и бурчит поток брани, прежде чем подняться с пола и плюхнуться на диван.       Молчание затянулось.       Ойкава смотрит украдкой, направляясь на кухню, но Иваизуми не замечает, взгляд приклеен к часам, считая секунды.       О чем он думает? Ойкава не может не интересоваться, поэтому ему остается только с увлечением наблюдать за ним. Затем он видит, как Иваизуми наклоняется, поднимая полупустую пачку сигарет Mevius, спрятанную в кармане его грязного костюма. Теперь он ищет зажигалку, и Ойкава поворачивает голову к кухонному острову, где лежит потрепанная медная зажигалка. Тревога удваивается, когда Иваизуми ее находит. Он подбирает ее, чтобы зажечь огонь на кончике, вдыхая ртом воздух и…       Ойкава шлепает по руке с сигаретой.       Он застывает в панике, когда понимает, что только что сделал, глядя на сигарету на полу. Ойкава плотно сжимает губы, сердце нервно бьется. Конечности словно живут своей жизнью, двигаясь против его воли. Но он на этом не останавливается, ожесточенно притопывая подошвой едва зажженную сигарету.       Иваизуми смотрит на свою дважды умершую сигарету, потом оскорбленно вперяет взгляд на Ойкаву, разинув рот и широко раскрыв глаза.       Проходит несколько секунд. Ойкава поддерживает зрительный контакт с паркетом главным образом потому, что у него нет таких пугающих глаз, как у Иваизуми. Он мнет в руках края своей толстовки. Он с опаской оглядывается и ловит твердый взгляд Иваизуми.       Иваизуми прищурил глаза и сморщил лоб.       – Какого хрена это сейчас было…       Плечи Ойкавы напрягаются, как у кошки, едва только он начинает говорить. Он надеется, что Иваизуми сможет понять, что он действовал чисто на инстинктах.       – Т-ты не должен курить здесь, – заикается Ойкава, речь быстрая и тихая, будто он боится, что Иваизуми откусит ему лицо, если он хоть немного повысит голос.       Отступая назад, Ойкава старается держать дистанцию, не спуская глаз с Иваизуми.       – Это мой дом.       Ойкава открывает рот, чтобы возразить, но снова закрывает. Его рука ползет вверх, потирая шею. Он закрывает глаза с сожалением, готовясь к разгневанному, рычащему замечанию, которого он действительно заслуживает, потому что Иваизуми прав. Это его дом, и он может делать здесь все, что захочет. Но ожидаемая злость не наступает, и стоит Ойкаве посмотреть, он застает уже умиротворенные зеленые глаза и сморщенные в поражении брови.       Он вздыхает, прежде чем уйти.       – Покурю в ванной.       Ойкава не может собраться с ответом, поскольку Иваизуми отступает, запираясь в ванной. Он чувствует себя плохо, ограничивая Иваизуми в собственном доме, особенно когда тот так ранен, и, возможно, предпочел дым, чтобы отвлечься от боли. Глядя себе по ноги, Ойкава испытывает вину, закравшуюся на подошвах.       Ойкава падает вниз, на холодный паркет, преданный своими слабыми коленями.       В его костях озноб, который никогда по-настоящему не исчезнет, отголоски шагов, что до сих пор отдаются в памяти. Слабый запах гари от недолговечной сигареты все равно проникает, и Ойкава ощущает, как колотится сердце, словно он сейчас задыхается от ужасного дыма вокруг. Кошмарные воспоминания втискиваются в голову без приглашения. Это просто запах, но дело не только в нем. Это порочащие ползучие руки, щетина напротив затылка, иглы в венах, тушимые о кожу сигареты...       Ойкава крепко закрывает глаза, не желая, чтобы образы продолжались. Он обнимает колени руками и откидывает голову назад, чувствуя наступающую головную боль. “Возьми себя в руки”. Ойкава изо всех сил старается сделать глубокий вдох. “С тобой все в порядке”. Он вдыхает через нос, втягивая столько воздуха, сколько сможет. Он медленно, протяжно выдыхает.       “Возьми себя в руки!”       Взгляд переключается на стрелки кухонных часов. Они тикают довольно громко и так последовательно, что это почти лечит, позволяя навязчивым мыслям бесцельно покинуть сознание. Может быть, поэтому Иваизуми любит наблюдать за тиканьем часов.       К счастью, Ойкава спускается с небес на землю. Обычно это разрешает или ухудшает ситуацию, ведь душевные ресурсы могут либо преуспеть, либо потерпеть неудачу. Ойкава задается вопросом, когда это, наконец, прекратится, потому что рано или поздно он совсем сойдет с ума.       Ойкава проводит ладонями по лицу, глотая комок в горле. Он позволяет себе расслабиться и прислоняется к основанию кухонного острова. Затылок ударяется о неровную поверхность, и он медленно поворачивает голову, окидывая взглядом парочку книг в твердом переплете. Он не замечал их раньше.       Из чистого любопытства Ойкава поворачивается туловищем, чтобы взглянуть, что у Иваизуми на этих полках.       Он вытаскивает большую книгу, покрытую толстым слоем пыли. Положив рядом на пол, он протягивает к ней руку. Паутина цепляется за пальцы, когда он проводит ими по обложке, чем-то напоминающей панированные креветки с оладьями. Он смотрит на напечатанные сверху большие слова и с заинтересованностью читает вслух. “Готовить Просто”. Ойкава сдувает пыль, отмечая, что страницы начали прилипать друг к другу из-за ненадлежащего хранения. Он бережно листает страницы, просматривая копченую на гриле семгу, дамплинги* с капустой и приготовленную на медленном огне свиную грудинку…       – Что ты делаешь?       Ойкава вздрагивает от неожиданности, судорожно возвращая книгу на место. Он вытягивает шею прямо перед собой и встречает хмурый взгляд Иваизуми, который выглядит неуместно в своем собственном уютном доме, потому как он стоит с обмотанным вокруг талии полотенцем, держа в руках ту самую аптечку. Татуировки угрожающе извиваются по всей верхней части его тела. Подобно стервятнику, тень Иваизуми скользит по светлой комнате, когда он приближается к нему.       Иваизуми становится перед ним и опускается на колени до его уровня.       – Ч-что такое? – слабо спрашивает Ойкава, натыкаясь на препятствие сзади. Неловкость оседает в желудке, когда он чувствует направленный прямо на него пристальный взгляд зеленых глаз.       Иваизуми безмолвно наклоняется, протягивая руку к его лицу. Щеки Ойкавы наливаются легким красным оттенком, когда дыхание мужчины смешивается с его, и он почти замечает вытеснившую запах табака мяту. Ойкава испуганно закрывает глаза, затаив дыхание, будто от этого зависела его жизнь…       – Теперь я могу снять швы.       Ойкава тут же открывает глаза.       – А?       – Твои швы, – просто говорит Иваизуми. Он увеличивает пространство между ними, отклоняясь назад, его черты смягчаются. Ойкава вздрагивает, когда его большой палец задевает бровь, аккуратно отклеивая крохотную марлю. – Теперь я могу снять их.       – А, – глупо повторяет он, ощущая сухость во рту. Его плечи слегка ссутулились, когда Иваизуми потянулся за острыми ножницами и пинцетом. – Будет больно?       – Боль минимальна, – наотрез отвечает Иваизуми. Его пальцы кружат над стальными инструментами. – Готов?       Ойкава сглатывает, затем молча кивает. Человек перед ним наклоняется вперед, поднимая подбородок, пытаясь найти лучший угол обзора. Он начинает разрезать швы, осторожно приподнимая узлы, вытягивая их. Это немного щиплет. Боль слабая, но Ойкава не может не охать всякий раз, когда чувствует покалывания под кожей. Он пытается отвлечься, глаза бегают во все стороны, пока не останавливаются на неприкрытом торсе Иваизуми, марля аккуратно закрывает часть его живота.       Ойкава обращает внимание на множественные шрамы мужчины, но по образовавшимся келоидам он предполагает, что большинство из них старые, неким образом разрушающие непрерывный поток чернил по всему телу. Замысловатые узоры и пигменты выгравированы на его коже в симметричном мотиве, края закруглены, словно лепестки пиона, предназначенный дизайн намеренно оставляет нижнюю часть туловища свободной от чернил.       Это не так жестко, в отличие от татуировок на все тело, что доводилось видеть Ойкаве. Иваизуми носит чернила, будто воин бусидо*, будто легкие доспехи, предназначенные, чтобы скрывать их под одеждой, смиренно маскируя свое рыцарство. Хризантемы и водовороты спускаются с плеч на грудь, искажаясь до эффекта наплечников, способных защитить в бою. Необычная смесь клубящихся облаков, бамбука и другой листвы окутывает его предплечья, словно наручи, прекращая прямо у основания ладони.       В противоположность бросающемуся в глаза тигру на спине, чернильные узоры на груди и руках более загадочны, мелкие элементы можно разглядеть только вблизи – облака, пионы и бамбук подчеркивают основную идею, голая кожа может лишь выглядывать сквозь тонкие, как сосновые иголки, пробелы.       Взгляд Ойкавы блуждает по странному существу, запечатленного на бицепсе – зверь, что кажется составлен из случайных частей различных животных. Он полагает, что это, возможно, слон, не считая того, что у него два хобота. Тело существа крепкое и мохнатое, почти как у медведя, а хвост сродни быку. У него также есть когти, схожие с лапами тигра, что на его спине.       Иваизуми сразу замечает его любопытные карие глаза.       – Это ба́ку, – говорит он, вытягивая тонкую нить пинцетом, размышляя, не забыл ли Ойкава об этих глупых сказках на ночь вместе с остальными воспоминаниями. Иваизуми снова смотрит вниз, замечая, как Ойкава поднял брови и сжал губы, явно все еще в замешательстве. Он добавляет: – Пожиратель снов.       – Он хороший?       Иваизуми удивляется от вопроса.       – Он питается только кошмарами.       Изумрудные глаза следят за задумчивым выражением Ойкавы, присущее этому спокойствие пропадает с его лица, стоит Иваизуми слишком сильно дернуть за один из швов. Ойкава скулит от легкого дискомфорта. Иваизуми узнает, что его терпимость к боли безумно низкая без наркотиков.       – Тебе не нравится запах сигарет, не так ли? – Иваизуми внезапно поднимает тему, пинцетом осторожно вытаскивая последний шов.       Ойкава молчит первые четыре секунды, прежде чем кивает, выдыхая воздух, что задержал. Иваизуми думает о том, чтобы извиниться за вопрос, и он уже собирался так и сделать, пока Ойкава не заговорил:       – Это и впрямь приносит мне не самые приятные воспоминания.       Иваизуми проглатывает комок вины, мешающий ему что-либо сказать. Он лишь хмыкает на признание, чувствуя себя совершенно глупо за то, что не понял раньше. Сам того не подозревая, Иваизуми перестает дышать ртом, где мог остаться след от сигареты, сосредоточенно поджимая губы и удерживая его внутри. Вместо этого он дышит через нос.       – Ты должен был сказать мне.       – Ты бы не перестал, даже если бы я сказал.       Иваизуми убирает руки, пристально глядя на Ойкаву из-под нахмуренных бровей.       – Ты в этом уверен?       Ойкава недоверчиво смотрит в ответ, судя по виду не знающий, как отреагировать. Однако его губы изгибаются в небольшую улыбку, искра признательности посещает его черты. Юноша замирает, когда Иваизуми протирает пропитанной антисептиком ватой затянувшуюся рану, аккуратно не позволяя жидкости пролиться мимо брови.       Все отлично зажило, с утешением думает Иваизуми. Нет кровяных корок. Нет безобразных рубцов. Его кожа начинает возвращаться к своей первоначальной упругости и текстуре, расползаясь по ране также быстро, как вьюнки взбираются по отверстиям садовых решеток. Иваизуми отрешенно разглядывает его открытую шею и ерзающие руки. К его облегчению, остальные синяки начинают исчезать, словно последние весенние цветы, пурпурный, желтый и розовый блекнут, когда светлая кожа возвращает свой оттенок.       – Ты упомянул, что зашивал сам себя прежде, – произносит Ойкава, заполняя тишину, пока она не стала неловкой. – Что тогда произошло?       – Много лет назад, – недолго думая в этот раз отвечает Иваизуми, прибираясь и складывая вещи обратно в аптечку, – ротвейлер вцепился мне в руку.       Иваизуми наблюдает, как взгляд Ойкавы с любопытством перемещается на его руки. Трудно разглядеть шрам со всеми искусно скрывающими его татуировками. Но он все еще там. Иваизуми вытягивает левое предплечье и показывает его Ойкаве. При правильном освещении можно было увидеть странные формы заросшей рубцовой ткани, сплетенной вместе с чернилами.       Со стуком закрывшейся деревянной аптечки Ойкава расслабляется, наклоняя голову в сторону и прижимая колени к груди.       – Сторожевой пес?       – Да, – говорит Иваизуми, повторяя за Ойкавой и принимая более удобное сидячее положение, – этих тварей тяжелее убить.       Улыбка Ойкавы кажется почти саркастичной, и Иваизуми всего секунду может выдержать его взгляд, прежде чем отвести свой.       – Дай угадаю, ты предпочитаешь убивать людей?       Иваизуми не может понять, подразумевалось ли это как шутка.       Убивать людей легче. Иваизуми не отрицает этого. В отличие от животных люди умеют думать. У людей есть мысли, свобода воли, им удается воздерживаться от зла, сдерживать свои первобытные инстинкты. И в то же время они избалованы пороками, разумом устроены для эгоистичных пристрастий, охотно готовы нарушать правила человеческого достоинства, пока вовлечено достаточное количество денег. Ойкава не понаслышке должен знать об этом после того, как столкнулся с такими уродами. Иваизуми признает, что, возможно, и сам не слишком далеко отбился от стада со своим разъебанным моральным компасом, поэтому подвержен нравственному разложению также, как и любой другой преступник.       Но при определенных обстоятельствах даже святой способен убить человека.       – Тебе это известно, но ты все еще здесь, – говорит Иваизуми, напряженные складки возникают меж его бровей.       Тишина длится несколько секунд, пока он не слышит, как вдалеке раскатывается гром, становится все холоднее. Прежде чем спросить, он изучает Ойкаву, желая получить честный ответ:       – Разве тебя это не волнует?       Ойкава качает головой, а его взгляд вспыхивает. Он смотрит Иваизуми прямо в глаза.       – Ты тот, кто ты есть, – произносит Ойкава, губ удостоила искренняя улыбка. – Я бы ни за что не изменил тебя.

☆ ☆ ☆

      В домашнем кабинете Иваизуми не горит свет, только голубая электронная подсветка монитора компьютера отслеживает границы его лица. Иваизуми так и не поменял освещение, что шло в комплекте с этим местом, а он был слишком уставшим вчера, чтобы заменить лампочку в механической лампе, когда обнаружил, что та перегорела. Застекленная акустическая дверь порой пропускает довольно много света, поскольку другому человеку в доме нравилось держать каждый угол ярким и осветленным и включать все лампы, о которых Иваизуми даже и не подозревал, как если бы тот боялся потеряться в темноте. Особенно Ойкава любит потолочные светильники над кухонным островом, говоря, что три свисающие сверху смежные лампы обладают уютным свечением.       Его рабочее место или «безопасная зона», как предпочитает называть Ойкава, на первый взгляд кажется надлежащего размера кабинетом, так как огорожен стеклом, а не стенами. Невзирая на всю его прозрачность, это единственное место, к которому Ойкава не притронулся. Иваизуми никогда вербально не уточнял, что это под запретом, но Ойкава самостоятельно разобрался во вторую ночь. Хотя тесное пространство слегка походило на мусорную свалку: ящики с пустыми бутылками Heineken лежали возле стола, дополняя грязные стаканы и пустые пивные банки наверху. Под столом накопилось несколько стопок старых газет. Каждая из них хранилась по какой-то определенной причине.       Без десяти восемь Иваизуми бросает взгляд на часы в верхнем правом углу экрана, а затем возвращается к новостной статье, какую только что закончил читать. Он закрывает вкладку в браузере, в то время как остальные тринадцать вкладок подстраиваются под тонкое горизонтальное пространство.       Эта работа с Тайзо Джаниевым подтолкнула его прочесать информацию о пропавших бриллиантах, а тем более об Ойкаве, чьи поиски были внезапно приостановлены за неимением никаких зацепок в течение последних двух месяцев. В независимости от того, подкупил ли синдикат полицию, кто-то там решительно настроен первым найти Ойкаву по причинам, которые Иваизуми все еще пытается выяснить. Он открывает очередной новостной сайт, глаза машинально фокусируются на недавней статье.       …в Токийской таможне арестовали Тоширо Натхубая и предъявили обвинения за попытку контрабандного ввоза алмазов из Гуджарата путем их проглатывания. Сотрудники выявили, что Натхубай был посредником по продаже алмазов, финансируемым базирующимся в Токио картелем контрабандистов, и подтвердили, что счета с продажи алмазов использовались для спонсирования группировок якудза. Натубхай был задержан после того, как сошел с рейса Emirates…       Он останавливается, перестает двигать глазами и в размышлении подносит пальцы к губам. Это одна из десяти статей о контрабандистах – будь то алмазы, золотые слитки, кокаин или даже мигранты, – торговля, вращающая шестеренки сильных мира сего. Зачастую люди, участвующие в таких махинациях, принадлежат к среднему классу: люди, которым нужны деньги, низкооплачиваемые работники, подрабатывающие контрабандистами по выходным для дополнительного заработка.       Брови Иваизуми опускаются вниз до хмурого вида, мысли погружаются глубоко в пропасть.       Но разве студент университета будет готов принять участие в такого рода сделке? Иваизуми слишком часто искал в Интернете статьи об Ойкаве, заходя так далеко, что посещал его неактивные страницы в социальных сетях, стены, заполненные молитвами и обнадеживающими сообщениями от друзей и людей, которых сам Ойкава не мог вспомнить, от людей, считающих, что Ойкава мертв. Никаких сообщений от членов семьи. Странно. Никаких следов финансовых трудностей. Никаких конфликтов. Никаких связей с якудза. Тем не менее, он весьма любим пользователями. Но даже несмотря на, казалось бы, невинное море опубликованных Ойкавой фотографий, Иваизуми знает, что он какая-то важная шахматная фигура.       У Иваизуми всплывают в памяти закоренелые шрамы, танцующие по всему телу Ойкавы. Сложно не заметить, а забыть еще сложнее. Длинный диагональный шов внизу его живота, на предплечьях, несколько маленьких на спине и один на колене. Большинство из них не выглядят хирургическими, но есть вероятность, что кто-то мог зашить внутри него бриллианты. В брюшной полости, возможно. Это не так уж и притянуто за уши, особенно после прочтения статьи о женщине, у которой в животе были зашиты презервативы с кокаином.       Лучше приглядывать за ним какое-то время.       Иваизуми недовольно выключает iMac. Пальцы рассеянно барабанят по столу, а колено дергается. Он контрастирует со спокойствием безоблачной ночи, паутина мыслей приводит в энтузиазм неугомонную энергию. Он сомневается, что хоть что-нибудь об этих всеми тайно искомых закулисных бриллиантах появится в Интернете. Как-никак, секреты всегда спрятаны в самых неожиданных местах.       Иваизуми выходит и надевает свою мятную студенческую куртку.       – Ты куда? – ропщет Ойкава, когда Иваизуми входит в гостиную. Он сидит в примыкающем к окнам в пол мягком шезлонге, идеально повторяющем его фигуру, и выглядывает из-за книги. – Ты только что вернулся.       – Пойду выпить, – говорит он, надевая свои Puma Suedes.       – Ива-чан, постой-!       Прежде чем Иваизуми успевает потянуть за дверную ручку, он чувствует ладонь на своей руке. Удивленный контактом, он разворачивается столь быстро, как если бы был в поединке. Его первый инстинкт — это толкнуть локтем того, кто к нему прикасается, но, к счастью, он способен сдержать порыв. Контратака в виде больших глаз и каштановых волос застает его врасплох.       – Раз уж ты уходишь… – начинает Ойкава, но останавливается, в нерешительности мигая глазами. Он все еще держит на удивление крепкую хватку на бицепсе Иваизуми. Он смотрит вниз и поджимает губы. – С-сможешь купить это для меня?       Его другая рука протягивает листок бумаги из кармана. Иваизуми бросает взгляд на его выражение лица, прежде чем взять листок. Бумага вся помята и, похоже, написана несколько дней тому назад. Наверное, Ойкава долго обдумывал, когда ему отдать это.       Мука, мирин*, картофельный крахмал, кунжутное масло… это список покупок.       – Я видел на кухне несколько кулинарных книг, – Ойкава отпускает его, теперь рукой потирая шею и глядя куда угодно, но не на Иваизуми. – Просто… Я могу готовить или, по крайней мере, попытаться, если хочешь, но это ничего, если мне не позволено! В смысле, я понимаю, если ты не…       – Ладно.       Ойкава глазеет с открытым ртом на неожиданный ответ.       – П-погоди, что?       – Я куплю это, – просто говорит Иваизуми и кладет листок в карман.       – Быть не может! Правда? – его глаза такие чертовски большие и яркие даже ночью. Улыбка быстро озаряет его лицо, когда Ойкава радостно вздыхает.       Тогда он бросается вперед, руками обнимая Иваизуми за шею.       Иваизуми застывает на месте, потрясенный, но в основном неуверенный, что делать с этим жестом. Невзирая на тяжесть на плечах, первое, что он замечает, это дыхание на своей шее, когда юноша сказал спасибо. Велик соблазн поддаться прикосновению – его руки на плечах, его тепло на груди, запах шампуня с розмарином и мятой в его волосах. Иваизуми не выдает смятения и не отвечает взаимностью, но не может поверить, что почти сделал это.       Через несколько секунд Ойкава спешно отступает.       – И-извини, – произносит Ойкава с беззвучным смехом, словно покачиваясь под музыку. Затем он чуть раскаянно улыбается, как только лицо Иваизуми переключается на более защитное выражение. – Немного увлекся.       Иваизуми остается неподвижным, не в состоянии оторвать от него взгляд.       Ойкава выглядит счастливым.       Улыбка, что растеклась по его чертам, очаровательно подчеркивает высокие скулы, выделяя редко показывающиеся ямочки. Это так заметно проходит сквозь него, превращая щеки в светло-розовый. Иваизуми думает, что следует уйти, пока не сказал что-то глупое, и он решительно направляется к двери, готовый выйти…       – О, и не забудь купить креветки! Хочу попытаться приготовить темпуру*!       Ойкава слишком взволнован перспективой нечаянно взорвать его кухню, и Иваизуми больше не уверен, что позволить ему готовить – хорошая идея.

☆ ☆ ☆

      Спрятанный за, казалось бы, обычным пожарным выходом, коктейль-бар ревет в полную силу.       Как и следовало ожидать от одного только названия, “Клуб Розовое Вино” в нерабочее время был тайным убежищем, вроде как секретным клубом, весьма контрастирующим с неоновыми огнями столичных ночных клубов, питающих гедонистические души в этом районе. Черно-белая виниловая плитка покрывала пол, умышленно уподобившись шахматной доске. Стеганые кожаные диваны простирались с двух сторон помещения, длинные столики освещались интимным светом: тусклое от ламп накаливания, утонченное, бархатисто-оранжевое свечение разветвлялось на старомодных деревянных панелях и импортной мебели. Напоминает о ревущих двадцатых, к сожалению, подходящее прозвище для эпохи, наполненной политическими волнениями и беспорядками.       В роскошном спикизи* прослеживается атмосфера противоречивого гранжа, когда Иваизуми подходит к U-образному бару. Бармен сразу же замечает его, отворачиваясь от столешниц и зеркальных поверхностей, чтобы поприветствовать.       – Иваизуми-сан! – он слышит, как знакомый голос сплетается воедино с песней Билли Холидей. – Неважно выглядите. Тяжелый денек на работе?       Иваизуми узнает молодого человека, чье лицо обрамляют выцветшие коричневые оттенки. У Яхабы Шигеру волосы сочетаются с древесной поверхностью барной стойки, каждая крупица в чертах лица плавная и оживленная.       – Можно и так сказать, – категорично отвечает Иваизуми. – Твой босс здесь?       Яхаба кивает, протирая тряпкой бокал для шампанского.       – Ханамаки-сан в подсобке.       Очевидно, что это наименее любимый офис Ханамаки. Иваизуми может судить по тому, как безалаберно документы загромождают стол, везде валяется всякая всячина, а коробки с вещами и незначительные побрякушки разбросаны по всей комнате. Давным-давно Ханамаки сознательно подзабыл преобразить маленький офис в эклектичное* пространство, позволяя усугубляться в безалаберное бельмо на глазу.       Среди странных углов и витиеватых деревянных подпорок Ханамаки встречает его широкой ухмылкой.       – А вот и он, Герой Сейджо, как всегда ужасно выглядит.       Иваизуми с отвращением прищуривает глаза, считая прозвище неприемлемым.       – Я не герой.       – Точно, – соглашается Ханамаки. Он откидывается на свое вращающееся кресло. – Из головы вылетело, что герои не обучены различным методам убийств, – Иваизуми смеряет взглядом старого друга. – Ну так, зачем пожаловал?       Джазовая музыка приглушается до неузнаваемости, как только дверь закрывается, скрипы старого кресла из итальянской кожи разрушают тихую атмосферу. Вопросы крутятся в мыслях Иваизуми, сопровождаемые неотъемлемой жутью.       – Что тебе известно о бриллиантах?       Ханамаки поднимает брови, удивление проскальзывает в его голосе.       – О-о, тоже заинтересован? Никогда бы не подумал, – он сдвигается в своем кресле. – Я мало что знаю. Но даже если бы и знал много, это строго засекреченная информация.       – Черта с два. Нет у тебя ничего засекреченного, информатор хренов.       – А вот это уже грубо, – вскользь говорит Ханамаки с насмешкой, делая вид, что обижается. Он начинает перебирать хаотичную кучу бумаг на своем столе. – Позволь поведать тебе пару вещей о Добыче Алмазного фонда, – его рука выуживает газетную страницу, судя по всему, давнюю. Иваизуми наблюдает, как Ханамаки кладет локти на край стола, а руки под подбородок, как будто ждет реакции. – Полагаю, ты хорошо знаком с этим парнем…       Заместитель генерального директора таможенно-тарифного бюро Тайзо Джаниев вчера вечером был найден мертвым в своем гостиничном номере в отеле Summit Circle. Предполагалось, что это было самоубийство, но дальнейшее расследование привело полицию...       – Он крыса, – подтверждает Ханамаки, антипатия оседает между его нахмурившимися линиями. – Но та, что слепо бежит в канализацию, – он громко вздыхает, затем продолжает. – Кёдай-круг платили ему. Он рассказал нам о бриллиантах, но так уж вышло, что он рассказал и всем остальным тоже. Получил за это дохрена бабла. Умник, пытающийся свалить из страны с наградой за свою голову.       Иваизуми заостряет внимание на последнем язвительном комментарии, вспоминая билеты на самолет, которые нашел в портфеле Тайзо.       – Не такой он и умник.       Ханамаки хмыкает, соглашаясь.       – Даже Шираторизава-гуми желали видеть его мертвым, а это о чем-то да говорит. Мой босс также хотел его смерти, но думаю, что Ирихата-сан больше заинтересован нефтяными облигациями и залогами бедолаги. Стоимостью в миллионы, – он останавливается, наливая стакан Perrier для Иваизуми. – Благодаря Тайзо наши ребята смогли украсть бриллианты у крупнейшей русской мафии на планете.       – Украсть? – Иваизуми переспрашивает в недоумении, потянувшись за стаканом. – Я думал, что это их украли у Аобаджосай?       Не произнеся ни слова, Ханамаки открывает ящик и достает манильский* конверт. Иваизуми удивлен, что тот так быстро его нашел, учитывая полнейший бардак из документов.       – Вот, полистай.       Иваизуми делает, что тот просит, и вытаскивает содержимое желтого конверта. Зрение блуждает по тексту письма с неизменным выражением. Он сжимает губы и хмурится, пропуская абзацы, пока не находит искомое слово.       Тема: Добыча Алмазного фонда             (1) В первом докладе об этом инциденте бриллианты после кораблекрушения “Слава” ВМФ РФ были контрабандой ввезены в страну на грузовом судне братвой Мокошка [для продажи Кёдай-кругу].             (2) В ходе транзита в Фукуоку члены неизвестной группировки украли ящик с бриллиантами.             (3) Кёдай-кругу удалось изъять добычу у восточно-японского синдиката Аобаджосай-кай [подробнее на стр. 3]             (4) Кохаку Уткин, член Кёдай-круга [также известного за границей как "Братский Круг"], арестован 16 апреля 2016 года; утверждает, что Кёдай-круг больше не располагает бриллиантами.       Иваизуми перестает читать, дыхание учащается. Глаза пробегаются по остальным страницам, проверяя есть ли там какие-либо намеки касательно участия Ойкавы. Нет ни одного. Как именно он оказался в руках Японской-кай? Как он связан со всем этим? Почему Ночной Звонок считает, что он с Тайзо Джаниевым…       – Надеюсь, ты в курсе, что у нас есть своя маленькая разгуливающая группировка назойливых русских, – резюмирует Ханамаки, взглянув на растущее разочарование Иваизуми.       – Кёдай-круг и Японская-кай.       – Да, эти странные мелкие гибриды якудза, которые чересчур стараются действовать, как Некома-кай, – подтверждает он, после чего издевательски смеется. – Ты, наверное, уже стер половину их численности. Они начинали как те тупые невзрачные группировки, ну ты знаешь, гангстеры не-якудза, которых нет на полицейском радаре. В основном из-за того, что они работают в малом количестве, растеряли все связи. Не такая уж и проблема, но они компенсируют это огромной наркоторговлей и незаконным ввозом мигрантов. Не помогает и то, что они вдвоем вытекают из одной группировки, братвы Мокошка, и разошлись, когда начали свою деятельность здесь.       Иваизуми отрывает взгляд от бумаг. От этого у него разболелась голова, а никаких зацепок до сих пор нет. Он пьет, пока стакан не опустеет.       – Как они потеряли бриллианты?       – Мы не знаем, – честно отвечает Ханамаки, пожимая плечами. Он щелкает языком в разочаровании. – Я слышал, что бриллианты потом еще раз украли, а потом еще раз. Все гонятся за ними, но никто не знает, где они, черт возьми.       – Даже Ночной Звонок.       – Да, – говорит он, наливая еще один стакан для Иваизуми, на этот раз это не газированная вода, – даже эти ребята. С тех самых пор это все или ничего.       Иваизуми вспоминает нашедшую у мертвого оперативника записку, ненавидя, насколько ясно они написали имя Ойкавы. Он ненавидит это чувство. Он ненавидит быть в неведении.       – Работа теперь основывается на слухах?       – Боюсь, что так. Ночной Звонок в последнее время нестабилен, – он замечает замешательство в чертах Ханамаки, наблюдая, как тот задумчиво щурится, прежде чем улыбнуться ему. – Зато у тебя много работы, да? Лучше, чем сидеть дома и ничего не делать.

☆ ☆ ☆

      Где-то в десять пятнадцать Иваизуми прибывает домой, заезжая на парковку.       Его седан – отражающий черный, задуманный так, чтобы иметь незаметные очертания в темноте, светящие над ним лампы выдают себя за звезды на ночном небе. Он под стать другим автомобилям высокого класса в ряду. Иваизуми останавливает жужжание, заглушая двигатель. Кладя ключи в карман, Иваизуми уже собирается вылезти, когда рука натыкается на лист бумаги.       – Ах, блять, – бормочет он, вынимая список Ойкавы, и неохотно, бегло просматривает перечисленные продукты.       Иваизуми без труда мог подняться наверх и сказать Ойкаве, что забыл и что купит все в другой раз. Он мог просто сделать так, закончить день и немного отдохнуть. Но вместо этого он вновь вставляет ключ в зажигание, пока рев двигателя не вернется к жизни. Взглянув в зеркало заднего вида, Иваизуми застает орешник в своих глазах.       Затем следует неуверенный вздох.       – Что я творю?       Он освобождает узкое парковочное место и медленно катит свой «Лексус» с подземной стоянки обратно в асфальтовые джунгли. Звезды прячутся за черной дымкой, подавленные городскими огнями, что действуют, словно мимолетный эффект от спирта, требующий постоянного продолжения. Иваизуми высматривает обе стороны улицы в поисках открытых магазинов. Все крупные супермаркеты уже закрыты, за исключением одного крошечного продовольственного магазина на углу пустой жилой улицы.       Фары гаснут, когда он паркуется перед скромным двухэтажным зданием, единственным источником света является неоновая вывеска с надписью «Seoul Mart» корейскими буквами. Продавец более чем счастлив увидеть покупателя так поздно ночью, вынудив свою пухлую фигуру у входа приветствовать Иваизуми с широкой улыбкой.       Он приятно изумлен, что в таком небольшом продуктовом, как обычный Ministop, есть все, что ему необходимо. Через шесть минут он сумел раздобыть все перечисленное Ойкавой, кроме одного.       – Очень жаль, мистер, но сегодня морепродуктов уже нет в наличии, – рассказывает продавец, когда видит, как Иваизуми глазеет на пустую витрину с морепродуктами. Его руки складываются в извинении, и он кланяется. – Следующая партия завтра в полдень. Могу зарезервировать для вас, если хотите.       – Нет нужды, – отвечает он, понуро опустив глаза. – Спасибо.       Бип, бип, бип… Звук сканера кассового аппарата вводит Иваизуми в мирской гипноз. Он в трансе наблюдает, как сканируются продукты: мирин – четыреста йен, листы морских водорослей – триста йен, баклажаны – двести. В это мгновение из кармана его цвета морской волны куртки вырывается звон. Он пронизывает уютную тишину корейского продуктового. Иваизуми закрывает глаза, каждый мускул в его теле напрягается в боевой готовности.       Он тянет с ответом еще пару секунд, прежде чем берет трубку.       – Хэй, это Джуничи. У нас тут, в апартаментах “Фрейя’’, проблемы с водопроводом. Не мог бы ты взглянуть?       Иваизуми спешит заплатить, после чего возвращается с полиэтиленовыми пакетами к своему седану. Он бросает продукты на пассажирское сиденье, настроение резко меняется. Иваизуми включает установленный на приборной панели навигатор. Место, о котором упоминалось в звонке, находится далеко на северо-востоке, займет минут двадцать или больше, если выехать из отеля Palm Plaza.       – Что у них за ужасный тайминг в последнее время? – бормочет Иваизуми со стиснутыми зубами, пока едет. Мозг, думающий о списке покупок Ойкавы, отклоняется в другое русло. У него в машине есть какое-то оружие на случай, если Ночной Звонок почувствует себя немного скупым сегодня ночью. Монофильная леска в бардачке, еще ледоруб и обоюдоострый нож-бабочка, который он получил с предыдущей работы. Хорошо, что у него под рукой были эти неприметные орудия, потому что, когда он прибывает в раздевалку отеля, ему выдают только записку и маску койота.       Твоя цель – Ито Такахиса. Квартира 477. Умеренное присутствие полиции в окрестностях. Крайне необходима осмотрительность. Устрани всех свидетелей. У тебя нет права на ошибку.       Навигатор просчитался, потому что после десяти минут езды Иваизуми может наблюдать сверкающие стеклянные и металлические панели апартаментов “Фрейя”. Как и упоминалось в записке, район под усиленной охраной, высококлассные здания и торговые центры простираются на несколько километров в округе. Пушки не прилагались, поскольку не получится так просто пострелять среди массы состоятельных горожан и хорошо вооруженных полицейских.       Иваизуми не придумывает конкретный план, каждый раз попросту пуская события на самотек. Он не силен в стратегиях. С самого начала он придерживался такого «будь, что будет» подхода, раз ему особо нечего терять. Ничего страшного, если он умрет. Ничего страшного, если его в итоге застрелят, зарежут или забьют до смерти. Иваизуми не боится смерти.       Но сейчас по какой-то ебаной причине он чувствует себя совершенно иначе.       Спрятав машину на подземной стоянке, он наматывает бинты на каждую руку, а затем хватает леску и нож-бабочку. Он мельком смотрит на цифровые часы на своей приборной панели. Десять пятьдесят. Иваизуми запихивает предметы в оба кармана куртки и выходит из машины.       Довольно легко войти в среднеэтажные апартаменты, ведь роскошное фойе оставалось без присмотра даже после того, как Иваизуми пробрался на аварийную лестницу, воспользовавшись слепой зоной камеры наблюдения. Его цель не слишком высоко, поэтому он вовсе забывает про лифт. Ему не помешает разминка. Дойдя до четвертого этажа, Иваизуми хладнокровно проходит к вышеупомянутой квартире. Нет камер. Нет охраны. Только запертая дверь.       Он стучит, надеясь, что дверь откроет Ито Такахиса.       Поначалу никто не отвечает. Иваизуми стучит с растущей настойчивостью, пока за деревянной дверью не слышится шум. Несколько голосов. Тогда он лезет в карман и достает леску, растягивая ее обеими руками.       – Кто там?       Черт. Он забыл придумать что-нибудь.       – Это, эм, услуги сантехника Годзиллы.       Далее следует лязг открывающихся замков. Неужели этот долбаный кретин действительно на это повелся? Сегодня ему везет.       – Что? Я не вызывал…       Широко раскрытые глаза и аханье человека – это вся необходимая Иваизуми реакция.       С неимоверной ловкостью он сильно бьет в морду открывшему дверь идиоту. Он обвивает леску вокруг его шеи, как только тот разворачивается на 180 градусов после хука. Огрубевшие кулаки натягивают леску и душат человека до безмолвия. Хитрый способ бесшумного убийства. Нервы на шее эффективны для обездвиживания врага, посылают сбои в нервную систему, испоганив моторику, и прерывают все слова и мысли.       Иваизуми удерживает напряжение, в то время как человек беспомощно задыхается, изо рта вырывается подавленный гортанный вскрик. У него не было времени разглядеть лицо мужчины. Оно кривится в мучениях, а ноги сдаются, но Иваизуми продолжает держать его, пока душит. В конце концов мононить вонзается в кожу, кровь хлещет из разреза, конечности мечутся в тщетной попытке спастись. Тело мужчины бешено дергается, будто у эпилептика в приступе.       Он позволяет здоровяку упасть на живот. Пиздец тот тяжелый. С коленом на его спине Иваизуми вновь тянет удавку все выше и сильнее, пока не прекратятся предсмертные муки, пока шея не будет полностью раздроблена, пока вконец не задушит в нем жизнь.       Парадный вход утопает в ярко-красном.       – Эй, Такуя, зараза! Кто там за дверью?!       Шаги. Иваизуми развязывает удушающую кровавую леску и поднимает взгляд.       В коридор пробирается Ито Такахиса, чье лицо искажается от испуга, как только он застает омерзительную сцену. Плотно сжатые губы дрожат, глаза широко выпучены, тот не способен вымолвить ни единого слова от откровенной жути. Иваизуми только изгибает бровь, когда как ужас обуревает пораженного страхом человека. Его цель истерично вопит и убегает, а Иваизуми притворятся, что позволяет ему сбежать.       Он встает, абсолютно спокойный и сосредоточенный.       Иваизуми уходит от первого трупа и углубляется внутрь, замечая запах марихуаны и паленого крэка. Безумная ночь маджонга*. Контрабандный кокс из Макао. Дорогостоящие морепродукты. Бутылки импортного шампанского. Большой и громкий встроенный телевизор нарушает концентрацию Иваизуми, мелькая прямой трансляцией игры в бейсбол.       Похоже, Орлы Ракутен выигрывают.       Тем не менее жилая площадь лишена людей, что рванули спрятать свои задницы, словно это волшебным образом заставит Иваизуми просто исчезнуть. Стол для маджонга в центре комнаты брошен, три стены костей остались нетронутыми. Значит, играют три человека. Иваизуми вычеркивает убитого парня.       Еще двое.       Он слышит шум на кухне. Иваизуми вырывает крупную крабовую клешню из пиршества и направляется в другую комнату.       – Убирайся! Не приближайся ко мне!       Ито Такахиса слегка низкий, среднего размера и с коричневыми губами. Он, наверное, на полфута ниже, толстый, широкий и странно непропорциональный. На верхушке его дюжего тела почти выбритая голова, дрожащие руки держат нож, острый и зазубренный, такой люди используют для нарезки хлеба на закваске. Он угрожающе направил нож на Иваизуми. Позади него находится электрическая плита, наверху большой вок* заполнен кипящим маслом. Должно быть, он застал Ито во время приготовления ужина. Становится тише, когда бейсбольная игра временно прерывается рекламой.       Иваизуми уставился на нож. Он видит, как мужчина выставляет его на один дюйм вперед. Он видит, как трясутся его пальцы, поправляя хватку, потому что потное дрожание заставляет выскальзывать рукоятку. Он отмечает отблеск ярких потолочных светильников на зазубренной стали.       Тот собирается атаковать, как только Иваизуми подойдет поближе.       Испуганный человек перед ним совсем не выглядит как боец, но Иваизуми напоминает себе, что нужно быть осторожным. Ничто не ослабляет так быстро, как потеря крови. К тому же Иваизуми учитывает свои предыдущие травмы. Ножевое ранение на спине недостаточно хорошо исцелилось, делая его левые движения жесткими. Он говорит себе не прибегать к ним слишком часто. Это даже забавно, как он правой рукой держит клешню краба, а левой, если понадобится, готов взмахнуть ножом-бабочкой.       – Слушай, слушай, слушай, д-дружище, – пыхтя, начинает Ито, и Иваизуми слушает, слегка забавляясь. Сейчас будут переговоры. – У меня есть приятели… слушай, у меня есть приятели, хорошие приятели. У меня партнерство с Японской! Я могу… я могу пристроить тебя, дать бабла, тачку-!       Иваизуми закатывает глаза.       – Нет, спасибо, – отвечает он, насмехаясь. Он делает шаг вперед. – Мне не нужны…       Он не успевает закончить предложение, ведь Ито прекращает придуриваться и нападает. Последний неуклюже замахивается с лезвием в руке. Иваизуми выгибает спину, нож со свистом проносится мимо его носа. Он принимает ответные меры и, как только взмах заканчивается, бросается вперед всем телом. Плечи прямо. Он пресекает жестокий маневр и отдергивает руку с ножом. Сжимая кулаки, он вклинивает острый конец крабовой клешни над ключицей мужчины.       Тот воет отнюдь не от боли, а от шока.       Боль приходит позже.       Зазубренный нож падает на пол. Ито в полном ужасе уставляется на застрявшую в груди клешню, дрожащие руки приподняты, не уверен, должен ли он вытащить его. Иваизуми мог нацелиться в почку. Там нет костей. Никаких шансов, что оружие застрянет. Тот плачет, истерически рыдая, звуча скорее, как музыка для ушей Иваизуми. “Прошу, не убивай меня”. “Пощади меня”. Вскоре мольбы заглушаются телевизором, толпа на бейсбольном матче ликует, шипящее масло на плите подпевает ей.       Но это прерывается несмолкаемым звонком. Иваизуми поворачивается к источнику и замечает iPhone, возможно принадлежащий Ито. Он берет его и нажимает на красный круг, чтобы отклонить звонок. Ито задыхается, прижимая руки к тому месту, где его пронзает крабовая клешня. Иваизуми ждет минуту, восстанавливая дыхание и сердцебиение. Сохраняй спокойствие. Расслабься. Он с любопытством исследует содержимое телефона. Вроде все нормально. Сообщения от инвесторов. Биржевые файлы. Различные планы поездок на юго-восток. Галерея заполнена…       Иваизуми застывает, ресницы трепещут в неверии от изображений на крошечном экране. Глаза намеренно устремляются обратно к жалкой фигуре Ито Такахиса – тот хрипит, трясется от насильственных спазмов, цепляется за свою драгоценную жизнь, теряя большое количество крови. Он уже хочет умереть, но это занимает так много времени, застрявшей в горле ноги ракообразного недостаточно, чтобы моментально убить его. Иваизуми оглядывается на экран и узнает того на одной из фотографий вместе с двумя другими мужчинами. Он закрывает глаза, не в силах больше просматривать изображения. Он не может этого вынести. Сжимающие пальцы дрожат от растущей злости, он бросает телефон и наступает на него, будто на сигарету.       – П-прошу... агхк... п-помоги... хгх... помоги…!       В цвета сухого бетона испуганных зрачках умирающего человека он видит неминуемо сплетающиеся с белками грехи человечества. Кровь Иваизуми сгущается при виде него. Это вызывает у него отвращение. Слова, мольбы о пощаде, потуги, крэк – и Иваизуми атакован искушающими голосами. Они говорят ему предоставить медленную расправу. Поддавшись своим размышлениям, он приближается к Ито и без колебаний опускает его голову в раскаленное масло. Ито кричит в агонии, заглушается, когда Иваизуми прижигает его лицо, пока в комнате не запахнет жареной свиньей. Это быстро сменяется чудовищной вонью, никоим образом не приятной, что даже Иваизуми съеживается от запаха. Сгорает плоть. Плавится кожа. Он вытаскивает шипящее лицо из вока, затем в ответ на вопли стукает расплавленный череп о кухонные столешницы три-четыре раза. Он высвобождает свой гнев с каждым ударом. Ито теряет сознание, кровь капает с лица, кожа слезает с плоти.       Но он не останавливается на этом.       Иваизуми еще несколько раз силой обеих рук бьет человека головой о мрамор, пока глаза не выдавливаются из глазниц, пока тот больше не сможет увидеть образы маленьких девочек, которых насиловал.       Прежде чем Иваизуми наносит смертельный удар, входит другой человек с топором в руке. Это еще один парень из видео. У Иваизуми не было времени поинтересоваться, где тот взял такой здоровенный топор, смешной боевой клич тотчас привлекает его внимание. Он рефлексивно со злостью оборачивается и хватает вок с отвратительной смесью морепродуктов и кожи Ито.       Одним быстрым взмахом Иваизуми выплескивает кипящее масло на мужчину.       Оно попадает третьему человеку прямо на лицо, и тот вопит – воет, когда масло ошпаривает кожу и плавит плоть, жир пузырится и растекается по сожженному побоищу, что было его лицом. Бледно-зеленые нарывы поднимаются из-под кожи, всплывают в кусочках розовой плоти. Его лицо шипит от ожогов, визжания мужчины смешиваются с фоновым шумом, пока тот безумно борется с болью, словно окруженный пчелами человек.       Иваизуми затыкает его тяжелым ударом вока по голове.       Подняв с пола нож, он решает убить сожженного человека этим. Он разрезает тому зазубренным ножом рот, рвет вверх к носу, а потом тянет вниз, кромсая челюсти.       Чтобы завершить начатое, Иваизуми берет топор мертвеца и подходит к своей первоначальной цели. Его сердце колотится. Перспектива убийства этого человека в его собственной крепости посылает дрожь по позвоночнику. Иваизуми поднимает топор над головой и со всей силы опускает его, паркет выступает в роли разделочной доски.       Изувеченная голова катится по кухонному полу, масло и кровь тянутся от отрубленной шеи, ни плоти, ни мяса.       Куртка вновь забрызгана пятнами чужой крови, и он стягивает ее, обвязывая вокруг талии. Иваизуми смотрит на свое запястье: золотые часы говорят, что уже несколько минут двенадцатого. Он быстро закончил. Иваизуми устало вздохнул и подошел к раковине, небрежно наступая на лужи красного, запятнав свои и без того пунцовые кроссовки. Вода холодная, когда он смывает окропленное в крови лицо. Она становится красной, стоит ему сунуть под кран забинтованные руки. Найдя на кухонной столешнице пачку сигарет, Иваизуми похищает одну и сжимает между зубами, горло зудит в предвкушении, как только он зажигает ее.       Потому что он не курил уже, блять, несколько дней.       Он тянет дым глубоко в легкие, обволакивая себя удовлетворением. Пепел сыпется на пол, когда он стряхивает его, смешиваясь с густыми лужами крови. Глаза привыкают к серому туману, спускаясь вниз, чтобы разглядеть валяющуюся на земле горелую креветку. Он освобождает свое зрение от вида застоявшейся крови, но прежде чем она полностью исчезнет, он внезапно осознает. Иваизуми бросается к холодильнику на другом конце комнаты, крепко сжимая ручку, когда открывает.       Подсветка холодильника особо выделяет мешки под глазами.       Внутри не так пусто, как в холодильнике у Иваизуми дома, и на нижней полке он видит большую пачку замороженных креветок.       – Джекпот.       Невзирая на утрату желания употреблять морепродукты в тот момент, когда он обезглавил свою цель, Иваизуми все равно забирает пакет. Обычно он легко переносит подобные вещи, но просто есть что-то такое в плавающей в супе из крови и паэльи голове педофила, что изо всех сил убивает аппетит. Оставляя трупы загнивать, он направляется к двери.       Похоже, сегодня Ойкава сможет приготовить темпуру.