Ночной Звонок

      В сумеречном лавандовом тумане город внизу размазывается до призрачных силуэтов.       Ойкава зевает, стараясь держаться подальше от окон, как только рассеивается утренняя мгла. Его шаги не такие тихие, не такие сдержанные, и он не обращает внимания на громкий скрип двери, когда выходит из спальни. Ойкава делает вдох. Он впускает этот свежий туман, что перекатывается в голове, прежде чем сердце начинает биться при виде неподвижно сидящего на барном стуле Иваизуми, глаза которого устремлены на взгроможденный сверху черного мрамора ноутбук.       Прошла неделя с последней работы Иваизуми, и Ойкава желает знать, в чем может быть причина его ничегонеделания. Он также никуда не ходит по утрам, полностью пренебрегая своей дневной работой просто потому, что может. Несмотря на слегка отступившие темные круги под его глазами, все же очевидно, что Иваизуми не высыпался… и что он и не пытался.       Ойкава находит в себе смелость инициировать утреннее приветствие, на которое Иваизуми отвечает кивком и нейтральным «хэй».       Июньский рассвет вскоре окутывает пространство теплой мантией, когда как Ойкава слоняется по кухне дольше необходимого, слушая тихое клацанье клавиатуры ноутбука. Он скользит взглядом то там, то здесь, пустой разговор длится несколько секунд, и он тщательно изучает мельчайшие изменения в бесстрастном выражении Иваизуми, пока бессонный мужчина не спрыгивает со своего места.       Не произнеся ни слова, Иваизуми идет в ванную.       Ойкава знает его распорядок. Он почистит зубы и увлажнит волосы. Затем умоет лицо холодной водой, чтобы освежиться, потому что Ойкава постоянно твердит ему, что он каждое утро выглядит как ходячий труп и что ему нужно больше спать.       Шум раковины из ванной комнаты с легкостью сливается с тишиной, когда Ойкава осторожно заглядывает в ноутбук Иваизуми, все время задаваясь вопросом, почему ему не разрешено пользоваться какой-либо электроникой в доме. Он не жалуется, но это, безусловно, помогло бы справиться с время от времени нахлынувшей скукой.       Даже с вновь завешенными шторами Ойкава едва может рассмотреть намеренно затемненный экран ноутбука, который Иваизуми оставил широко раскрытым.       Подозреваемые группировки якудза отрицают причастность к заказному убийству в центре Токио. Высокопоставленный предприниматель Ито Такахиса был найден мертвым в своей квартире. Полиция подтвердила, что Ито был замешан в организованной преступности и ранее обвинялся в уклонении от уплаты налогов и махинациях с акциями...       Ойкава ахает, когда тяжелая рука закрывает экран ноутбука, громкий хлопок заставляет вскочить на ноги. Глаза медленно поднимаются на Иваизуми, который сомнительно поднял брови, сердитый взгляд удостоил его вымытое лицо.       Он ожидает какую-нибудь лекцию, но ее не следует.       – Не собираешься приготовить завтрак?       Ойкава смотрит, широко раскрыв глаза. Он не может решить, улыбаться или хмуриться от вопроса, не понимая, сочился ли это сарказм из его голоса.       Такое ощущение, будто у Иваизуми аллергия на домашнюю еду. Тот не ел темпуру, когда он приготовил ее в первый раз, не ел во второй раз и даже в третий. Ойкаве казалось, что Иваизуми с нетерпением ждал этого, тем более что он принес домой огромную пачку креветок – гораздо большую, чем рассчитывал Ойкава. Тогда, тем же вечером, он приготовил рагу из морепродуктов, а Иваизуми сказал, что он «не в настроении для рагу» в качестве отмазки, и потом предпочел купить еду внизу, сильнее посыпая рану солью.       Итак, Ойкава предполагает, что его готовка была ужасной, или что Иваизуми ненавидит одалживать ему кухню, или, может быть, мужчине просто не нравится все, что приготовлено в собственном доме, учитывая его одержимость бенто из супермаркета.       – Со вчера остался рис, – добавляет Иваизуми, когда не получает ответа, звуча не слишком уж довольным. Он возвращается на прежнее место и вновь открывает ноутбук. – Можешь пожарить, если хочешь.       Иваизуми поддерживает, конечно, но сейчас только семь утра, и Ойкава действительно не настроен прилагать так много усилий для приготовления завтрака, который проигнорируют. Еще слишком рано, чтобы чувствовать себя таким недостаточным. Однако, невзирая на свое весьма незначительное негодование, Ойкава закатывает рукава чуть выше запястий и ступает на кухню, добывая ингредиенты из плоских шкафчиков. На жареный рис уйдет не так уж много времени. Ничего сложного, так что все в порядке.       Все в порядке, даже если Иваизуми не станет это есть.       Ойкава кусает щеки изнутри, когда разбивает яйцо в миску. Он бьет его слишком сильно, повреждая желток еще до того, как он вылезет из скорлупы. Он тяжело вздыхает. Кого он пытается обмануть? Он больше не может видеть незаинтересованность, засевшую под вечно суровой маской Иваизуми. Несомненно, тот покупал все эти продукты без каких-либо вопросов, но еще ничего не ел из его блюд.       Это странно, что Ойкава попросту жаждет быть достойным присутствия? Он хочет показать, что он не обуза, не обычный нахлебник, эксплуатирующий доброту Иваизуми, если это так можно назвать. Как Ойкава докажет свою полезность, если Иваизуми не позволяет ему?       С этими досаждающими мыслями Ойкава уставился на поврежденный яичный желток, сдвинув брови. Он готовит завтрак в тишине и опускает взгляд в кулинарную книгу, которую нашел под столешницей. В середине предыстории рецепта Ойкава замечает простую фразу. Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Он горько усмехается. Что если тот вообще не ест твою стряпню? Что тогда?       Он переключается на последующие несколько шагов. Решив смешать соевый соус, сахар и столовые ложки даси*, Ойкава поворачивается, чтобы схватить перец из набора специй...       Его рука замирает.       Погодите-ка, у Иваизуми нет набора специй.       Но ему не мерещится. Рядом с вазой умирающих фруктов друг за другом аккуратно выстроены небольшие предварительно помеченные контейнеры: орегано, тимьян, паприка… Черт, он даже не знает большинство из этого. Ойкава помнит, как днем ранее просил ассорти из порошка чили, но не целую корзину трав, какие он даже не может выговорить. Должно быть, Иваизуми купил их вчера. Поскольку, когда он проверял в прошлый раз, единственными имеющимися в доме специями были соль и крошечная банка сахара, затвердевшего, как камень, из-за пренебрежения.       Последующая улыбка Ойкавы слишком очевидна, и Иваизуми мгновенно замечает.       Мужчина смотрит на него с подозрением.       – Что?       – Ничего, – отвечает Ойкава, пожимая плечами, пытаясь стереть ухмылку с лица, пока другой человек хмурится. В конце концов, Ойкава выбирает из набора недавно купленный белый перец.       Иваизуми смеряет его еще одним хмурым взглядом, только теперь Ойкава не видит, повернувшись к нему спиной и сосредоточившись на своей готовке.       Зеленые глаза становятся более ореховыми под бледно-фиолетовым светом, пока следят за чужими тонкими руками, суетящимися вдоль столешниц.       Ему нравится смотреть, как Ойкава готовит. Он этого не отрицает. Это в некотором смысле успокаивает. Ойкаве, вероятно, приходится постоянно сверяться с книгой рецептов, постоянно перепроверять, будь это чайная ложка того или столовая ложка этого, боясь сделать малейшую ошибку, но он все равно сохраняет эту безмятежную походку, умиротворяющую, даже если просто наблюдать.       Наблюдать за тем, как двигаются его руки, за тем, как поют его душа и тело. Приготовление пищи не кажется ему рутиной.       Как если бы он наслаждался этим.       Потому что он точно знает, что нужно делать: как держать кухонный нож, каким размером должен быть огонь, как правильно нарезать морковь соломкой. В книге не говорится об этом. Возможно, в кэше подавленных воспоминаний Ойкаве все это уже было известно, и борозда между его бровями скорее проявление уверенности, чем стресса.       Иваизуми морщится от собственных мыслей. Он встает со своего места, останавливаясь прямо рядом с Ойкавой, и вытаскивает из шкафчика полупустую бутылку виски, чтобы ему было угоднее находить причуды Ойкавы очаровательными.       Прежде чем он сможет сделать глоток, Ойкава тянет бутылку вниз.       – Ты думаешь, что творишь?       В неопределенности он не отвечает на вопрос, потому что привык делать все, что захочет. Резкий тон Ойкавы омрачает его мыслительный процесс. Он и раньше видел это встревоженное лицо, но впервые оно направлено прямо на Иваизуми.       – Это моя кухня, – выпаливает Иваизуми.       Ойкава сжимает челюсти, судя по всему, он недоволен пренебрежительным ответом Иваизуми. Твою мать, наверное, следовало подобрать слова получше...       – Да, это так, – подтверждает Ойкава, сарказм медленно просачивается в его тон, – у тебя превосходные навыки наблюдения, Ива-чан, – он скрещивает руки на груди, когда как Иваизуми кривит рот. – Я ведь уже говорил тебе не пить так рано? Хочешь похмелья посреди дня или как?       Иваизуми не осознает, что с каждой секундой на его лице появлялось кислое выражение, пока Ойкава не указывает на это, и он хмурится еще сильнее, когда юноша бесцеремонно вырывает бутылку из руки и убирает ее подальше. Он набирается терпения и тяжело вздыхает, закрывая глаза, как только Ойкава возвращается на другую сторону встроенной раковины.       Он оставляет все как есть.       Возможно, ему стоит показать свою психологическую зависимость от алкоголя где-нибудь в другом месте.       Повернув голову в сторону, он видит, как Ойкава напоследок глядит в книгу рецептов, а потом включает плиту, и улыбка озаряет его лицо. Приятно знать, что Ойкава получает удовольствие от этого.       Готовка – это не то, чем Иваизуми нравится заниматься, и его ужасает мысль, что нужно готовить каждый день. Это напрягает. Он зачастую испытывает недостаток энергии и избыток голода, поэтому гораздо проще купить еду, чем тратить время на ее приготовление. Содержание кухни и заполнение холодильника – это последние из его приоритетов.       До недавнего времени.       Иваизуми слышит шипение масла, словно громкий хор, видит, как немного дыма поднимается к высокому потолку, прежде чем засасывается вытяжкой. Вражда лука с кунжутным маслом и чесноком вызывает легкое жжение в глазах, в то время как Ойкава выглядит поразительно незатронутым. Иваизуми трет слезящиеся глаза. Вот почему он ненавидит пользоваться своей долбаной кухней…       – А-ай… бля…!       Иваизуми становится привычно готовым действовать безотлагательно, как только слышит скулящего от боли Ойкаву. Он выключает плиту, масло прекращает разбрызгиваться после внезапной потери тепла.       – Дай посмотрю, – настаивает Иваизуми, втайне чувствуя облегчение, что Ойкава ничего не уронил на этот раз. Он видит, как Ойкава лелеет область под запястьем, но юноша не позволяет Иваизуми увидеть.       Отвернув голову, Ойкава опускает рукава, прикрывая масляные ожоги. Он выдавливает из себя вежливую улыбку.       – Нет, все… все нормально. Просто маленький ожог...       Следует вздох Иваизуми, уже привыкшего к неуступчивому отношению Ойкавы. Почему он вечно так себя ведет? Вопреки протестам Ойкавы, Иваизуми грубо дергает руку, что тот прятал, и с силой поднимает рукав до локтя.       Ойкава прав.       Ожоги от разбрызганного масла слабые, едва различимые, хотя и крайне заметны на его коже. Такие перестают болеть спустя считанные секунды. Иваизуми позволяет своему взгляду блуждать, дыхание перехватывает, когда он видит остальную поврежденную кожу Ойкавы.       Среди старых следов, отметин и тусклых синяков все его предплечье содрано от ссадин, словно сожженное злодеями поле роз. Они исчезают только под тканью рукава, подразумевая, что царапины могут быть по всему телу. Они выглядят свежими. Грубая текстура и покраснения заставляли думать, что Ойкава волочился за машиной или упал с холма – настолько неровным был слой его кожи.       Иваизуми в извинении ослабляет хватку, подавляя желание повысить голос. Он смотрит Ойкаве прямо в глаза.       – Откуда они? – требует он, понижая голос, но скрыть свою незрелую злость все равно не получается. Ойкава смотрит вниз, пытаясь спрятаться, челка падает на его глаза. Он не отвечает. Его рука обмякла, сдаваясь. – Я задал тебе вопрос…       – Я просто слишком сильно тер мочалкой в ванне, – перебивает Ойкава необычайно громким голосом. Он вырывает руку из чужой хватки. Отводя взгляд, Ойкава обратно натягивает рукав и бормочет: – Ничего страшного.       Иваизуми хотел спросить, все ли с ним в порядке, но в который раз прозвучали совсем не те слова. Его первый инстинкт всегда пребывать в гневе, но, к счастью, в этот раз сердце способно частично его отозвать. Он замечает, как ограничивается язык тела другого. Ойкава съежился: плечи напряжены, руки скрещены, сжат и холоден. Он давно узнал, что юноша ненавидит неоправданный контакт и что на самом деле Ойкава предпочитает проявлять инициативу сам.       И поэтому Иваизуми делает полшага назад, позволяя Ойкаве вздохнуть с облегчением.       – Ойкава.       Когда он поднимает взгляд на звук своего имени, кухня мерцает золотисто-сиреневым оттенком, придавая его глазам мягкий солнечный ободок.       – Не делай так больше, – говорит он, отказываясь от каждого агрессивного тона на языке, – хорошо?       Ойкава поворачивает голову в сторону, капризно надувая губы. Он издает детский, но все же сомнительный звук согласия.       – Хорошо.       Иваизуми тихо и раздраженно вздыхает, опуская взгляд на усеянные масляными ожогами руки Ойкавы.       – Иди промой водой.       Тот поджимает губы и на сей раз кивает с большим энтузиазмом.       Сразу после этого наступает тишина, и Иваизуми проглатывает сердитое ворчание, прежде чем уйти. Во второй раз этим утром Иваизуми рванулся в ванную, надеясь, что настроение Ойкавы смягчится после его недолгого отсутствия.       Встретив свое отражение в зеркале, Иваизуми бросает на себя взгляд. Начинает расти щетина, а красные глаза действительно выглядят так, будто собираются вывалиться из орбит. Затем он с любопытством оглядывает собственную ванную, пока не находит в одном из углов предпочтительные и необходимые предметы Ойкавы: гель для душа с лавандой и ромашкой, пушистые полотенца для рук, электрическая зубная щетка и излюбленный шампунь с розмарином. Все это вполне безобидно.       Тогда он смотрит на настоящего виновника. Чуть выше висит полка с мочалками из грубых материалов – в основном из сетки и люфы. Иваизуми купил парочку новых специально для Ойкавы. Это не могло оказаться хорошей идеей. Он быстро сметает их все и выбрасывает в мусорное ведро.       Иваизуми вздыхает. Он проводит рукой по лицу и опирается на край стойки.       Хотя прошлое или его отсутствие придает Ойкаве такую ауру беспомощности, Иваизуми должен был быть слепым, чтобы упустить из виду смелую речь и позу Ойкавы. Справедливо будет сказать, что он не из тех, кто впустую тратит свою жизнь на пренебрежение собой, несмотря на неудачи, так почему он причиняет себе вред? Это потому, что он во власти своих сгинувших воспоминаний и не знает, как с ними справиться? Он делает это из чистого разочарования? Он делает это только чтобы заставить чувствовать себя лучше, ибо это единственная причиняющая боль вещь, которую он контролирует?       Иваизуми глубоко вдыхает, и тяжесть собственного взора открывает в мозге ящик Пандоры. Физическая боль довольно эффективна при ослепляющей эмоциональной травме. В конечном счете, немалая часть его собственных нынешних идеологий корнями уходит в схожие переживания.       К моменту, когда он закончил выбрасывать повинные банные принадлежности, Ойкава уже закончил готовить завтрак.       – Это тебе, – монотонно говорит Ойкава, толкая миску своей готовки в другую сторону острова навстречу Иваизуми. Он выглядит не так взволнованно, как когда готовил дня него в прошлые разы – его ожидания явно самые низкие.       Сильнее настроенный на угрюмость Иваизуми смотрит в его сторону, чувствуя необходимость отвести взгляд. Перед ним простая еда. Жареный рис. Вольно сделано, но, конечно, аппетитно. Вроде экономный, но тем не менее более ценный заменитель его дешевой покупной еды.       Ойкава мог ошибочно принять его испытующий взгляд за отказ, и по лицу юноши очевидно, что уродливое зерно поселилось в его животе. На мгновение он выглядит подавленным, пока Иваизуми не достает палочки для еды.       Он замечает, как Ойкава смотрит в неверии, а потом запихивает щепотку приправленного риса себе в рот. Маринованный имбирь и густой аромат кунжутного масла сразу же ударяют в нос, пока внутрь не врываются земляные грибы шиитаке, смешиваясь в тоскующую серенаду привкусов во рту. У этого до такой степени отчетливый знакомый вкус, что он кажется почти восхитительно ностальгическим.       Иваизуми еще раз откусывает, мучительно осознавая, что Ойкава ждет его реакции. Его вкусовые рецепторы были лишены подобных простых домашних деликатесов так долго, что он склонен избегать их, опасаясь ступить на потенциальное минное поле, какое растопит его мозг до ранимой лужицы.       Так и происходит.       Почти.       – Ну как? – встревает Ойкава, голос пропитан предвкушением. Его глаза еще сильнее расширяются. – Тебе нравится?       Иваизуми отрывает взгляд от своей еды и видит полную надежды улыбку Ойкавы. Он медлит секунду, усердно думая, что сказать. Может быть, ему не стоит ничего говорить. Все равно он никогда не был хорош в комплиментах.       – Эм, да, – тем не менее начинает он и нервно втягивает носом воздух, – мне нравится.       Улыбка озаряет лицо юноши, самый теплый персиковый цвет касается его щек. Это прекрасная реакция, и Иваизуми не может оторвать взгляд, по-настоящему наслаждаясь сценой, когда как волнение Ойкавы смягчается довольством – самое лучшее его выражение из того, что Иваизуми довелось лицезреть за последние недели.       Ойкава воспринимает это как сигнал и садится на соседний барный стул, придвигая свою тарелку. Иваизуми сидит на месте, наблюдая за тем, как Ойкава счастливо лопает свое блюдо. Всего месяц назад у Иваизуми не было никого, кто бы готовил ему или препятствовал принятию одновременно и стимуляторов, и депрессантов. Он блевал от некачественного героина и утопал в вине и ненависти к себе, потому что у него не было никого, кто бы мог заменить дозу чашкой горячего шоколада.       Между ними воцаряется тишина, сгущается тёплый воздух, секунды тянутся, пока они едят, теряясь в своих собственных размышлениях.       С все еще с полным ртом Ойкава незаметно бросает взгляд на Иваизуми, немного наклоняя голову. Он проглатывает, тогда как другой набивает щеки. Ойкава тихо посмеивается. Занятно наблюдать за тем, как мужчина наслаждается чем-то таким простым, как жареный рис, но почему-то опечаливает то, насколько это необычно. Иваизуми ловит его взгляд, но Ойкава, как и всегда, не отворачивается.       Вместо этого он одаривает его радужной улыбкой, а потом заканчивает свою трапезу.

☆ ☆ ☆

      Притвориться мертвым было известной стратегией выживания.       Мозг полностью отключился, когда он осознал, что побег был за гранью возможного. К тому моменту Ойкава потерялся в окружении, потерялся в происходящем. Спустя час все переросло в неясный кошмар, а боль… боль превратилась в белый шум.       Пол был мучительно холодным.       Они оставили его там голым, скрюченным и свернувшимся, будто умирающее насекомое. Те люди не сдерживались, а непрерывные пытки истощали оставшиеся следы его достоинства. Он едва мог дышать. Время попросту зациклилось, и он был пойман в ловушку этого безжалостного жжения, которое словно никогда не закончится. Между надломленными криками и мольбами остановиться, они двигали его, как тряпичную куклу, вонзали ногти в кожу, тушили сигареты о ладони, сбрасывали в глаза пепел. У некоторых из них не хватило смелости взять его без капли милосердия, но взамен они предавались вуайеризму, получая наслаждение от вида страданий другого человека. После Судквана второй не терял времени на жестокость, а третий…       Мысли обрушились от внезапного звука.       Шаги. Он услышал шаги.       Ойкава задрожал в панике. Они вернулись?       Открылась дверь, в комнату хлынула волна зловещего красного. Шаги остановились прямо напротив его лица, обувь человека блестела под негостеприимным освещением. Голова Ойкавы отпрянула от пола, когда эта же нога твердо наступила на ухо.       Послышались разочарованные щелчки языком.       – Так, так, Ойкава-сан, ты же знаешь, что мне не нравится, когда вокруг такой бардак, – произнес Козлов омерзительно ласковым голосом, как будто он успокаивал испуганное животное. Его глаза блуждали по всей маленькой комнате, затем опустились на пол из пепла, рвоты и крови. Пустые бутылки. Окурки сигарет. Разорванная одежда. Это было помойкой, а Ойкава нарочно брошен в самом ее центре. – Чего ждешь? Разгреби это дерьмо.       Ойкава не мог ни говорить, ни стоять, даже если бы захотел. Судкван порвал его одежду и скрутил запястья, а затем обвязал вокруг головы, тесно фиксируя его зубы, чтобы заглушить вопли протеста. Козлов развязал его, но не из сочувствия. Тем не менее, Ойкава смаковал моментальное облегчение и вымученно ловил ртом воздух.       – Поднимай с пола свою ленивую задницу! Эта долбаная комната нужна мне чистой!       Он вздрогнул от громкого голоса, что болезненно отозвался эхом в ушах. Избитое лицо Ойкавы было мокрым от слез, когда он посмотрел вверх, глаза раздражены вплоть до того, что он еле смог узнать человека, возвышающегося над его свернутой фигурой. Ойкава попытался встать, попытался хоть немного шевельнуться…       – Я… я не могу…       Я не могу пошевелиться. Ойкава с трудом дышал от всхлипов. Я не могу видеть. Его губы дрожали, формируя слова, но голос не появлялся, каждый вздох ощущался как колючая проволока, царапающая горло изнутри. Мне больно. Слезы лились ручьем, опухшие глаза были такими же красными, как и кровь, стекающая по его ногам…       – Вот так ты выглядишь лучше, Ойкава-сан, правда. Надо было в первый же день позволить этим отморозкам трахнуть тебя. Почему, ох, и почему я так долго ждал?       Козлов скалился, глумясь над ним. Он наклонился ближе, а когда Ойкава в отвращении попытался отвернуть голову, Козлов сжал его челюсть рукой.       Ойкава отчаянно желал, чтобы ему снова заткнули рот.       – Слушай, у меня есть к тебе предложение. Можешь вернуться к мытью полов, но если я не увижу это место без единого пятнышка, я швырну твою задницу к следующей пришедшей кучке пидоров. Я ясно выразился? – Козлов сжал его волосы в кулак, приблизив его лицо к своему. Ойкава почувствовал, как кожи коснулось прогорклое дыхание, когда тот заговорил. – Не создавай мне ебаных проблем, или я отымею тебя так, что голова закружится, понял?       Ойкава поверил бы ему – поверил бы, что сможет избежать повторения этого ужасного положения. Но он знал – это была ложь. Козлов никогда не шел на компромисс. Так или иначе он сделал вид, что поверил ему. Ресницы застилали тяжелые свежие слезы, пока он изо всех сил старался подняться на ноги – хотя бы на колени. Он сдержал удушающий стон, когда как лицо скривилось от боли, каждое движение омрачалось насилием, заставляющим мышцы ныть о помощи.       Низкий мужчина вновь открыл свой рот, но последующее оскорбление было прервано звуком шагов. Ойкава сумел встать на слабые колени, его правое колено пульсировало от невыносимой боли. Дрожащие руки потянулись к брошенным Козловым тряпкам. Хорошо знакомый голос рявкнул через всю комнату. Он не мог увидеть, кому тот принадлежал, поскольку в глазах все расплывалось почти до слепоты. Он не хотел знать. Ему было все равно.       Ойкава просто слушал. Это все, что он тогда мог сделать.       – Янагихара, сраный шарлатан! Ты опоздал! – Ойкава слышал, как Козлов здоровается с другим человеком, но не поднимал голову, руками в синяках бездумно вытирая полы гипнотизирующими кругами. – Как вчера все прошло с той вьетнамской дамочкой?       Только что прибывший человек потянулся с усталым вздохом, а потом раскинулся на кожаном диване позади Ойкавы.       – Да все по-старому. Мы вместе поужинали, пропустили парочку бокалов вина, а после полуночи поехали на пирс. Весьма разочаровывающе. Шлюхи из Резиденции Ранкей были лучше. Охренеть можно, да? Гребаная сучка оказалась ходячей болячкой – пьянство, курение, мет и прочее дерьмо. Это свидание обошлось дороже, чем ее чертова селезенка. Не стоило покупать так много вина…       Он остановился, заприметив Ойкаву.       – О? Кто у нас тут? – он намеренно прервался, тряся указательным пальцем в его направлении и пытаясь вспомнить имя. Его глаза сузились, но он и бровью не повел от зрелища рыдающего тела и измученной плоти. Он, наверное, привык видеть нечто подобное, раз в его список друзей входил Казуо Козлов. – Я припоминаю этого пацана. Ха, вспомнил! Ты оставил его, а? Он не такой, как другие работающие здесь мальчики?       – Ага, но он станет хорошенько оттраханной дыркой, если этот ебырь трансов Судкван задержится в городе еще на несколько дней, – злорадствовал Козлов, за мерзким тоном последовал извращенный смех. – Впрочем, меня это устраивает. Сто процентов его чаевых в любом случае вернутся ко мне, – он опустился на корточки до уровня Ойкавы. – Такие правила игры. Верно, Ойкава-сан? Понравилось, как тебя трахнули, не так ли?       Ойкава не реагировал, собрав всю оставшуюся энергию в испепеляющий взгляд.       – Отвечай, тупой мелкий говнюк.       Он вздрогнул, когда Козлов грубой рукой схватил его лицо, вызывая в стесненной комнате апатичный смех своего дружка. Чем сильнее Козлов злился, тем тише становился. Ойкава обрушил на него всю ненависть и ярость, его голову запрокинули.       Внезапная паника засела в горле, когда в шею впился кончик карманного ножа.       Дыхание перехватило.       – Отвечай!       Горячая кровь просачивалась из…       Ойкава возвращается в реальность, вскакивает и пробуждается от своих собственных криков.       Он хрипит от напряженных вздохов, тяжесть в груди заставляет его дрожать под простыней. Легкие болезненно сжимаются. Он тонет, ловит ртом воздух, как будто только что выплыл на поверхность со дна океана.       Холодный пот скатывается со лба, а руки инстинктивно сжимают шею. Ойкава отбрасывает одеяло и отчаянно хватается за участки тела, пострадавшие участки. Он стискивает шею, руки, грудь…       Ничего нет.       Полностью открыв глаза, ясные на этот раз, он понимает, что не охвачен бурным морем посреди шторма.       Тикающие часы. Растения в горшках на тумбочке. Окна с видом на оживленный, но при этом бесшумный город.       Это спальня Иваизуми.       Однако сны все еще пронзают его, перенося обратно – в ту красную комнату, где он лежал голым сам по себе, к тому сломленному чувству унижения и нахлынувшей боли. Остатки кошмара прицепились к коже, словно пиявки.       Они ползают под его плотью, разрывая и выедая изнутри.       Он до сих пор ощущает холодный пол. Руки. Грубые руки повсюду. Толкающие вниз. Тянущие за волосы. Каждый смех, каждая ухмылка, каждая брань, заставляющая чувствовать себя менее похожим на человека, снова и снова проигрываются в голове, будто мучительная песня.       Его сердце бешено стучит, и тело считает, что что-то не так – что-то должно причинить боль. А его дурацкий мозг упорно продолжает в это верить. Он понятия не имеет, что делать, и это ужасно. Ужасно то, как устроен его разум. Ойкава думал, что полностью стер это воспоминание из своей головы, но вот оно, вваливается в его сны, как будто все случилось только вчера.       Почему он не может вспомнить хорошие вещи? Если только их вообще нет, в таком случае Ойкава не уверен, что хочет вернуть все свои воспоминания обратно.       Так и не успокоив свое сердцебиение, Ойкава спрыгивает с кровати и в панике бросается на кухню. Везде кромешная тьма, но он живет тут достаточно долго и знает, куда бежать, не натыкаясь при этом на мебель. Он в спешке хватает из холодильника большую бутылку воды и пьет огромными глотками. Каждый глоток причиняет боль, но милостиво унимает сухое горло, сбрасывая незримое давление, что блокировало легкие, будто каменная стена.       Лампочки датчика движения внутри холодильника отбрасывали холодное голубое свечение на его лицо, блестящее от слез, что он неосознанно проливал. Он минуту держит холодильник открытым и вдыхает прохладу, находя свет и веющий на лицо морозный воздух расслабляющими.       Ойкава тяжело дышит, вдыхает через нос и медленно выдыхает через рот. Он помнит, как нужно. Иваизуми научил его, когда он сломался в первый раз. Вдох. Выдох. Он повторяет пару раз, попивая воду в перерывах. Спустя, казалось бы, бесконечную минуту вся удерживающая на ногах энергия ослабевает, и в конечном счете он позволяет себе упасть на пол, прячась между островом и столешницами. Он не хочет, чтобы Иваизуми вновь увидел его как жалкую забившуюся в угол кучку тревожности...       – Ойкава? Ты еще не спишь?       Он вздрагивает от грубоватого голоса. Он медленно поднимает взгляд на нависающего над ним мужчину.       Иваизуми видит его – глупое, напуганное, страдающее привидение, свернувшееся рядом с открытым холодильником и пустой литровой бутылкой. Ойкава спешно вытирает глаза, надеясь, что Иваизуми не заметит его опухших глаз.       – Мне… мне захотелось пить, – он говорит с трудом скрывая сопение, цепляясь за дверку холодильника, чтобы закрыть ее. Он подсознательно остается на своем месте на полу. – Извини, я тебя разбудил?       Вина Ойкавы за то, что он разбудил Иваизуми рассеивается, стоит тому покачать головой.       – Нет.       Включается один из трех свисающих подвесных светильников. Янтарное освещение наглядно сгущается в упрямых, но приятных чертах лица Иваизуми, не несущих никаких следов сна. Иваизуми наклоняется на согнутых коленях, пока не сможет увидеть проблеск слез в уголках глаз Ойкавы.       – Ты плакал, – отмечает Иваизуми, его голос звучит приглушенно, словно ночь.       Ойкава смотрит в ответ, широко раскрыв глаза. Губы сжались от содрогания. У Иваизуми слишком много собственных проблем, и Ойкава не желает быть одной из них. Он целыми днями хотел помочь облегчить его бремя, а не прибавить еще, и он не может избавиться от мысли, что с треском провалил эту простую цель.       Он подавляет обеспокоенный вздох и выкручивается с хриплым смешком.       – Просто приснился плохой сон, – произносит Ойкава с вынужденной улыбкой, до сих пор чувствуя хаотичное биение своего сердца. Он рассеянно кладет руку себе на грудь, думая, что это хоть как-то поможет беспорядочному дыханию. – Сложно сейчас уснуть.       Деревянный пол тихо скрипит, когда Иваизуми резко встает, из-за чего Ойкава слегка вздрагивает. Охровые глаза с любопытством следят за фигурой Иваизуми, в то время как тот бродит по кухне. Звенит фарфор. Выливается молоко. Затихают шаги. В слабом свете Ойкава наблюдает за брутальной позой, пока громкое гудение микроволновки не прерывает его мысли.       – Вот, – предлагает Иваизуми, протягивая чашку теплого молока. Ойкава молчаливо уставился, его темные ресницы трепещут, а сухие губы открываются в замешательстве. Прежде чем он успевает что-либо сказать, Иваизуми уточняет: – Это поможет тебе уснуть.       Ойкава безотлагательно принимает обеими руками кружку в надежде, что другой хотя бы присядет рядом. И, конечно же, Иваизуми занимает место перед Ойкавой, скрещивая ноги и пронизывая зелеными глазами.       Иваизуми обычно не удостаивает вниманием такие мирские вещи, как теплое молоко, поэтому занимательно видеть это воочию.       – Это сработает на тебе? – говорит Ойкава.       – Хм, – низко тянет тот, – ничего на самом деле не срабатывает на мне.       Ойкава издает заинтересованное хмыканье, ладонями впитывая тепло фарфоровой кружки. Он делает осторожный глоток. Не так горячо, как намеревался приготовить Иваизуми, но это то, что нужно. Ойкава вздыхает от нежного вкуса и отрадного ощущения пара на коже, разглаживая истомленные линии в усталую улыбку на своем лице.       Иваизуми, должно быть, заметил, устроив подбородок на ладони и глазея. У него такое удовлетворенное выражение, какое можно приметить лишь подобравшись достаточно близко. Воздух бесцельно сквозит в тишине, наступившей после того, как Ойкава аккуратно наклоняет чашку и потягивает с края, создавая как можно меньше шума. Он застенчиво глянул на Иваизуми, задаваясь вопросом, когда тот бросил попытки хорошенько выспаться.       – Тоже мучают кошмары? – спрашивает Ойкава.       Его слабый и надрывный голос наполняет неживой воздух.       – Да, – признает тот без промедления. Это немного неожиданно. Иваизуми никогда не был тем, кто так легко открывался. – Они никогда не прекращались, так что я попросту начал уставать от перспективы заснуть.       Иваизуми звучал столь разбито, очередная жертва жестокой жизни. Ойкава молчит. Он не может избавиться от искры печали, опуская голову в сожалении. Ему, наверное, не следовало спрашивать…       – Тебе все еще снится случившееся?       Напряженность пронизывает его мышцы, вопрос заставляет открыть еще одну запертую дверь в чертогах разума. Он продолжает думать о кошмаре, оттенок душевной боли вырисовывается повсюду на чертах Ойкавы.       – Я… стараюсь не думать об этом, в смысле, хотел бы я иметь такую возможность, но…       Ойкава прерывается, окончание предложения осталось на языке. Кошмар по-прежнему засел между пальцами, внутри той полой ямы в животе – глубокое море паралича и ужаса, втиснутое в мозг, а беспомощная злость вспыхивает на его щеках...       Он не осознает, что начал плакать, пока Иваизуми не протягивает руку, чтобы вытереть его слезы.       Ойкава вперяется в него своими большими глазами, полностью застывая на месте, поистине не готовый к беспокойству, совершенно неожиданному от такого грубого человека, как Иваизуми. Он чувствует, как шероховатый большой палец задевает уголок глаза, а затем проводит над скулами – как если бы мужчина пытался не позволить Ойкаве разойтись по швам.       Резкий вдох, и сердце Ойкавы трепещет в груди. В этот раз иначе. Мягкое прикосновение грозит еще большими слезами в глазах, влага снова зашкаливает на ресницах. Даже забавно, как его тело, кажется, верит, что плач – единственный способ удержать этот редкий случай выражения привязанности Иваизуми.       – Ты выглядишь уродливо, когда плачешь, – говорит Иваизуми, его голос звучит неоднозначно, словно у него было миллион невысказанных вещей, но он решил осадить их всех оскорблением.       Ойкава сужает глаза и надувает губы. Небольшое удивление колеблется на его лице. Но слезы прекратились, стоило Иваизуми убрать руку.       – Спасибо за комплимент, – произносит он с явным сарказмом. Длинные пальцы сильнее сжимаются вокруг кружки так, что выступают кости, когда он смотрит на густую жидкость внутри. Вопреки дурным манерам Иваизуми, Ойкава хрипло ворчит со слабым смехом. – Знаешь, Ива-чан, это не то, что следует говорить тому, кто плачет.       – Просто думаю, что…       Иваизуми обрывается, чтобы поразмыслить. Затем он расслабляется, его плечи опускаются, а лицо выравнивается в некой искренности. В конце концов он стискивает челюсть и тяжело вздыхает.       – Просто думаю, что ты выглядишь лучше, когда улыбаешься.       Глаза Ойкавы широко раскрываются и не мигают. Слова странно ощущаются как объятия. Он чуть не поперхнулся своим неверием, но вместо этого усмехнулся полным сомнения звуком. Это наверняка галлюцинация или, по крайней мере, какая-то часть осознанного сновидения.       Если нет, то недосыпание Иваизуми, пожалуй, и впрямь влияет на него.       Ведь он это и имел в виду.       Взгроможденные на вершине острова часы останавливаются ровно в два, когда Иваизуми раздраженно фыркает с тихим вздохом, желая забрать обратно слова, что сказал вслух. Он неуклюж в словах. Это задумывалось как утешение, или, возможно, было просто отчаянным выпадом, чтобы поднять Ойкаве настроение. То, как Ойкава пялится на него с таким подозрением, доказывает, что ему, скорее всего, не стоит предпринимать еще одну попытку.       Иваизуми виднее.       Он не позволит оленьим глазам Ойкавы одурачить его. Он знает, что юноша далеко не хрупкий, таит в себе свирепость от жестокого обращения днями напролет, и что он расстроен – своими потерянными воспоминаниями, своими снами, все еще преследующими его даже наяву.       Бывают моменты, длящиеся всего несколько секунд, когда красно-коричневый проблеск в глазах Ойкавы усиливается от ярости – то багровое сверкание, что можно заметить у человека, желающего увидеть весь мир в огне. И вместе с тем нельзя отрицать присутствие отчаяния, гнева и страхов, что пестрят изобилием, грубостью и своенравием.       Когда зеленые глаза поднимаются, невозмутимый взгляд Ойкавы тотчас озаряет его. Он чувствует, как Ойкава поглощен его видом, дрожащее дыхание вырывается из слабой, но признательной улыбки, и когда он уже открывает рот, чтобы начать говорить…       – Спасибо, Ива-чан.       Мысли проносятся так быстро, что его стучащее по ребрам сердце не поспевает. Практически сюрреалистично то, как Ойкава может вызвать все это всего лишь парой слов и простым изгибом губ. Глаза поднимаются вверх. Даже при тусклом освещении он может уловить, как тепло после выпитой чашки горячего молока поднимается к щекам Ойкавы.       Иваизуми вновь медленно тянется рукой к лицу юноши.       Пальцы нежны устремляются к его голове, на секунду замирают на полпути, как будто он спрашивает разрешения. Ойкава не произносит ни слова, не двигается, даже не вздрагивает – только дышит. И тогда Иваизуми воспринимает это как приглашение убрать волосы Ойкавы со лба, мягкие пряди щекочут ладони и промежутки между пальцами. Его волосы поблескивают дюжиной оттенков корицы, весьма дополняя стеклянную радужку и дрожащие в ответ длинные ресницы.       Иваизуми ожидал, что расцветут крупицы скрытых опасений, но ничего такого нет. Ойкава позволяет себе таять под его руками. Тело юноши вздымается от медленных вдохов и выдохов. Он безошибочно расслаблен. Вскоре длинные коричневые пучки мускатного ореха сглаживают тяжелые думы Иваизуми, и его сознание принимает решение.       Теперь он в полной уверенности хочет произнести эти слова – дать понять Ойкаве, что в пределах его дома тот в безопасности…       – Ничто не причинит тебе боль, пока я здесь.       Обещание приходит с мягким шепотом, в то время как его руки вплетаются в бронзовые локоны. Иваизуми запечатлевает профиль Ойкавы, запятнанный холст кремовой кожи. Он отмечает, как спадает тяжесть юноши до тех пор, пока обморочные тени преследующих снов вяло не исчезают из его глаз.       Мозолистые пальцы покалывают, побуждая задержаться, возможно рассчитывая, что простое прикосновение сможет заставить волнения Ойкавы испариться. Хотел бы он, чтобы все было так просто.       Секунды тают, и Иваизуми решительно отводит руку, положив конец скрежету всего мира.

☆ ☆ ☆

      Лето обвивается вокруг конечностей, словно расплавленный металл. В ослепительном свете знойного дня город совершенно ясный. Небоскребы отбрасывают вездесущие белые лучи. Обитатели механичны и эффективны. Тротуары чисты, но крайне бездушны. Растущие вдоль улиц деревья беззвучны, и жара отражается от асфальта, создавая иллюзию миражей, когда твердые шаги Иваизуми проходят мимо.       Черный костюм Иваизуми как ненамеренный акт неповиновения. Он чувствует пот под нагретой солнцем одеждой, когда поднимается по серой цементированной лестнице к своему офису. Не желая уступать влажным когтям полудня, он врывается внутрь, чтобы получить бушующую зимнюю прохладу от кондиционера здания.       Keyaki Plaza – это замаскированная под городское видение оранжерея. Прозрачные стены из светоотражающего стекла и гранитные полы украшают главный вестибюль в пристанище садовника, скрывая за фасадом причудливого сада Токийскую фондовую биржу и центр управления Аобаджосай-кай.       В дальнем углу высотный лифт, ведущий на частный этаж Аобаджосай. На первый взгляд это обычный офис, единственное, что отличает его от других – это охрана: хорошо вооруженные люди, бойцовские собаки, двери на дистанционном управлении и тому подобное.       Его офис не такой уж и особенный. Иваизуми так и не нашел стремления персонализировать его с помощью побрякушек и личных вещей, как это сделал Ханамаки, считая панорамные окна с видом на город вполне достаточным украшением. Когда он садится, позолоченные часы на его руке показывают ровно двенадцать пятнадцать, и газета уже оставлена на столе.       …30-летний зайничи* кореец из Кобе в суде во вторник заявил о своей невиновности в убийстве председателя Национальной комиссии по общественной безопасности Такемуры Масаёши. Судебные материалы свидетельствуют о том, что подозреваемый Пак Ютака признал, что поздно вечером встречался с Такемурой в...       – Вот ты где, а я уже было подумал, что наш герой сегодня опять не заглянет.       Слышимый голос ровный и спокойный, растягивает слова в конце, намекает на то, что, скорее всего, владелец долго прождал. Иваизуми издает звук отвращения и хочет возразить против прозвища.       – Мацукава, – взамен он здоровается, поднимая глаза и встречая необычайно высокую приближающуюся фигуру.       Исходя из его не впечатленного и бюрократичного выражения, можно с уверенностью предположить, что Мацукава Иссей ответственный за торговлю и коммерцию Аобаджосай. Он на голову выше большинства людей, с вечно незаинтересованным взглядом и непоколебимыми очертаниями, одет в темные, как и его коротко стриженные волосы, оттенки.       Он шаркает и опускается в кресло прямо в углу комнаты, рядом с пальмами в горшках и стеллажом с журналами для гостей – не то чтобы к Иваизуми кто-либо заходил, но это навязывает типичный офисный архетип.       Иваизуми испытывает искушение спросить, зачем он здесь, но сначала позволяет Мацукаве устроиться. Темные глаза его посетителя осматриваются в небольшом пространстве, изумляясь от всеобъемлющей яркости комнаты.       – Хах. В кои-то веки ты отодвинули шторы, – замечает тот, густые брови поднимаются в легком удивлении. – Во всяком случае, проверял свой банковский счет недавно? Деньги, что ты должен был получить от Ночного Звонка, переведены. Дико извиняюсь за ту работу в прошлом месяце. Ирихата-сан всячески готов загладить вину.       Точно, та работа в ночном клубе. Иваизуми на время отбрасывает свои собственные вопросы. Кажется неправильным устремлять свое замешательство на Мацукаву, поэтому он помалкивает и расслабляется в своем кресле.       – О, а это ты был тем, кто убрал Ито Такахиса? – сразу после спрашивает Мацукава, но определенность в его тоне подразумевает, что он не совсем ищет ответ. – Потому что хочу сказать спасибо. Он был той еще занозой в заднице. Ты ведь знаешь, кто он?       Иваизуми потирает виски. Он в самом деле не желает вспоминать, но соврет, если ответит «нет».       – Акции и инвестиции на Окинаве, – говорит он. – Заправляет портфельными инвестициями за оффшорные деньги с наркотиков.       Мацукава издаёт резкий удивленный звук, он впечатлен, но его монотонный голос говорит об обратном.       – Честно, не думал, что ты знаешь, но отлично сработано, – он в шутку хлопает в ладоши, получая хмурый взгляд от другого мужчины. – Он месяцами саботировал наши предприятия, пытаясь свергнуть нас с рынка, – его лицо мгновенно меняется, морщится в отвращении, прежде чем продолжить. – Стоит упомянуть, что полиция нашла детскую порнографию в его доме.       Иваизуми вздрагивает, стремясь избавиться от ужасных изображений, непрошено всплывающих в голове.       – Однако СМИ пропустили эту часть.       – Как обычно.       Он проводит рукой по волосам. Это редкое явление для Иваизуми изучать свою цель. Он опасается, что может наткнуться на что-то, что затащит его в измерение самоосуждения. Семьи в трауре. Осиротевшие дети. Плачущие матери. Такого рода вещи до сих пор мучают его совесть даже спустя несколько лет в этой сфере.       Но с тех пор, как появился Ойкава, он считает это обязанностью, словно способ утолить жажду, надеясь обнаружить некий ключ к разгадке того, как обычный ребенок из колледжа смог попасть в эту чертову отрасль.       Пододвинув стул ближе к столу, он открывает ноутбук, чтобы найти старую новостную статью. Это не занимает много времени. Сдержанное любопытство впивается в него. Иваизуми разворачивает ноутбук, его лицо сурово, а взор с решимостью направлен на Мацукаву.       – Тебе что-нибудь известно об этом парне?       Мацукава лениво поднимается со своего места, с прищуром глядя на экран. Ему не требуется ничего читать, в его глазах мелькает узнавание, как только возникает изображение Ойкавы.       – А, пропавший студент. Он был во всех новостях после стрельбы в Резиденции Ранкей. Тем не менее, пока не найден. Предположительно убит властями.       – Так и есть? – просто ради интереса спрашивает Иваизуми. Мацукава – близкий друг, и он доверяет ему, но не настолько. В настоящее время рисковать неблагоразумно, особенно когда речь идет о безопасности Ойкавы, которую он с такой уверенностью обещал сохранить.       Тот вдыхает сквозь зубы, размышляя.       – Не знаю, но ходят слухи, что парень мог быть членом якудза. Он пропал без вести после того, как Японская-кай обстреляла его квартиру, – сложив руки, тот пожимает плечами, ослабляя осанку. – Хотя я очень в этом сомневаюсь. Ребенок супер чист. Поверь мне, я проверял. Нет судимости. Паренек из маленького городка переехал в столицу ради колледжа. Университетский игрок. Полагаю, его просто втянули в бандитские разборки, как бы не прискорбно это ни звучало.       Иваизуми выпускает дыхание, что задержал. Он цепляется за информацию, поглощая все, что Мацукава может предложить. Нет ничего касающегося бриллиантов или связи Ойкавы с ними. Он спросил бы больше, зная, что Мацукава может вовлечь каждого информатора, что чудесным образом способен обзавестись занимательной информацией, но решает не делать этого.       – У меня есть еще один вопрос, – заявляет Иваизуми, отчаянно пытаясь сменить тему, прежде чем у Мацукавы возникнут подозрения в том, почему он так интересуется Ойкавой.       – Я пришел сюда, чтобы узнать, как твои дела, а в ответ меня допрашивают.       Иваизуми нагло игнорирует его замечание.       – Тоширо Натхубай. Знаешь его?       – Брокер из Кёдай-круга, – продолжает отвечать Мацукава. – Арестован за контрабанду алмазов. Этот идиот проглотил их, так что службе безопасности аэропорта пришлось вытащить их из него, и скажу я тебе, это не самое лучшее зрелище.       – Возможно ли хранить алмазы или бриллианты внутри тела подобным образом?       Заинтересованное хмыканье срывается с губ Мацукавы, и он поднимает подбородок, обдумывая.       – Да, но не в течение долгого времени. Они выберутся естественным путем, а если нет, тот нанесут серьезный ущерб. Взять хотя бы Тоширо Натхубая. Бедолага слишком буквально воспринял выражение «кровавые алмазы».       Иваизуми невозмутимо смотрит на него.       – Воспаленный геморрой, ректальное кровотечение, кровавые алмазы… – объясняет Мацукава, надеясь, что короткой паузы достаточно, чтобы Иваизуми понял шутку. – Дошло?       – Хватит, – только говорит он, закрывая глаза и фыркая от отвращения. Не самый приятный образ, какой можно представить. Подняв взгляд, он щурится на Мацукаву, что с забавой ухмыляется ему. – А что если бриллианты зашиты внутри брюшной полости?       – Тогда они попросту выйдут с дерьмом… – Мацукава шевелит своими широкими плечами, затем садится обратно в кресло. Он скрещивает ноги и неторопливо берет старый журнал со стеллажа, его взгляд опускается на модели со страниц, когда он говорит. – Ну же, ты должен знать. Это посторонние предметы, и, разумеется, тело попытается исторгнуть их любым возможным способом. Их невозможно хранить внутри человеческого тела.       Мацукава выразительно изгибает бровь, снова уделяя внимание Иваизуми.       – Ты довольно заинтересован бриллиантами, – добавляет тот, его черты вытягиваются в любознательности. Такое же лицо он делает, когда связывается со своими информаторами. – Полагаю, у тебя есть зацепка?       Иваизуми сохраняет свое выражение пустым – плоская, бесстрастная маска, не показывающая ни одну из теорий, что проносятся в его голове. Он откидывается в кресле и вздыхает.       – Нет. Просто та странная работа в прошлом месяце…       – Добыча Алмазного фонда, – перебивает Мацукава с явным интересом. – Я слышал от Ханамаки. Знаешь, мы оба скажем тебе, если у нас появится больше деталей, и я рассчитываю, что ты поступишь также. Но, к сожалению, у меня ничего нет.       Иваизуми отводит взгляд, погрязнув в своей вине. В отличие от Мацукавы, у него нет много связей или сети информаторов, а его единственная зацепка не может ничего вспомнить.       Стремясь занять мысли чем-то другим, Иваизуми тянется к старой бутылке виски, которую он уже несколько месяцев прячет под своим столом. Он глотает прямо из бутылки, резкий, но мягкий вкус приправляет горло, словно корица. Это почти новое чувство.       – Как вы поживаете, парни? – спрашивает Иваизуми, вдохнув пары и взглянув на другого, прежде чем закрутить почти пустую бутылку алкоголя. Он отмечает необычную неугомонность Мацукавы. – Довольно дерьмово, исходя из того, что я слышал.       Мацукава проводит рукой по волосам с изнуренным вздохом.       – Ну, у нас нет выбора, кроме как положиться на Ночной Звонок. Анти-бандитские постановления и налоговые законодательства Такемуры знатно испоганили дела, – он останавливается, заостряя взор. – Если говорить о финансах.       Иваизуми бросает взгляд на утреннюю газету, оставленную на его столе, заголовок напечатан большими жирными буквами.       – Теперь, когда председатель Такемура мертв, должно стать полегче, – говорит он ему. – Он ненавидел якудза.       – Старик был слишком идеалистичен, – несколько тоскливо произносит Мацукава, скривив рот в неопределенную линию. – Но еще рано что-то говорить. Мы не знаем, кем будет новичок. С тем, что нам известно, он может оказаться хуже, чем Такемура.       – Разве это не странно? Что с ним случилось?       – В каком смысле?       – Убийцу поймали, – Иваизуми сжимает губы, беспокойство закрадывается в его кости. – Оперативники не попадаются властям. В противном случае Ночной Звонок лишит их иммунитета, и они будут казнены другим киллером, прежде чем попадут в суд.       Тишина застыла в воздухе. Мацукава поднимает брови, как будто может сказать, куда зашли предположения Иваизуми.       – Ты думаешь этот Пак Ютака самозванец?       Иваизуми пожимает плечами.       – Может быть.       – Но председатель сам напросился, – отвечает он со слабым сочувствием. – Он нажил себе врагов в каждом синдикате в стране, ведь так? – его длинные пальцы выуживают пачку сигарет из внутреннего кармана костюма. – Я лишь надеюсь, что они заменят главу Национального полицейского управления, раз уж такое дело. Тот парень такой гребаный засранец… Эй, не возражаешь, если я закурю?       Иваизуми хмурится, брови образуют складку. Будет плохо, если запах прилипнет к одежде, потому что тогда Ойкава может заметить. Не очень хочется, чтобы его пилили, когда он вернется домой вечером.       – Возражаю, – отвечает он, звуча чересчур серьезно.       Мацукава смеется над неожиданным ответом. Он держит сигарету между губами, но не зажигает ее.       – Не так нужно относиться к тому, кто заранее подарил тебе на день рождения подарок стоимостью четыре миллиона йен.       Иваизуми издевается:       – Сложно назвать это подарком, – говорит он, закатывая глаза. – Мне пришлось его заработать. Твой дружок вообще дал мне неверную цель.       – Этот дружок во многом помогает, – с ухмылкой ручается Мацукава. – Причина, по которой ты все еще жив, заключается в твоем иммунитете как оперативника. Опять же, я сомневаюсь, что кто-нибудь смог бы сразить тебя, даже не будь ты им.       Он делает еще один глоток виски.       – Вы, ребята, извлекаете больше выгоды из Ночного Звонка, чем я.       – Умный бизнес ход, – соглашается тот. – Отсутствие вероятности судебного преследования и возмещений, если наши наемники не являются частью организации.       – И раз я не часть вашей пирамиды, поэтому не считаюсь, хах?       Мацукава предлагает небольшую улыбку, а потом продолжает низким голосом.       – Иваизуми Хаджиме – просто обычный парень на Токийской фондовой бирже.

☆ ☆ ☆

      Ойкава узнает, что все растения в квартире Иваизуми на самом деле не искусственные.       Спатифиллумы и орхидеи, составляющие ему компанию на прикроватных тумбочках, живые и настоящие – белые цветы стремятся уравновесить комнату из темного ореха и черной мебели. У них мягкий сладковатый аромат росистой травы, светлые лепестки широко разлетаются слоем слоновой кости, деликатно маскируя белые стены. Бледные уплотненные розетки различных суккулентов бесцельно разбросаны по дому: алоэ вера, толстянка, очиток – их горшки пригвождены к стенам, словно рамки произведений искусства, и служат скорее современным декором, чем компаньонами.       На востоке, рядом с шезлонгом и книжными полками, где он обычно читает, произрастают бамбуковые пальмы, тихонько захватившие территорию своими узкими листьями, изогнутыми, как крылья бабочки. Позже Ойкава понимает, что живущая у входа горшочная сансевиерия неплохо растет в тусклом свете, и что Иваизуми, возможно, умышленно разместил ее там, где почти нет солнца. Висячие плющи-пауки источают зеленые всплески в монохромном доме и растут так красиво, будто их жилища – это не приколоченные белые керамические горшки на веревках.       Кроме того, большое растение примыкает к тренировочному грифу, где Иваизуми время от времени делает отжимания. Пройдя несколько рассадников растений, Ойкава обнаруживает то, что называют тупой тростью – это связано с тем, что ядовитые листья могут загубить способности человека адекватно говорить и заставят сморозить глупость – отсюда и название. Он старается держаться подальше.       Это прекрасно, считает Ойкава. Растения практически испускают то изящное чувство, словно каждый его вдох является подарком для них. Вечнозеленые растения, кукурузные стержни, субтропические папоротники – Ойкава все это время думал, что они пластиковые, и понял, что это не так, только когда Иваизуми этим утром вскользь сказал полить некоторые.       Следовало ожидать, что комнатная растительность Иваизуми будет колебаться между жизнью и смертью, как и сам мужчина, но она вся блистательно зеленая, яркая и живая. Он всегда полагал, что растения в конечном итоге будут похожи на людей, с которыми живут, но с Иваизуми это не так…       Он просто хорошо о них заботится, как ни странно.       Зевая, Ойкава, наконец-то, кладет лейку под раковину и направляется ко входной двери, где лежит мешок с чистой одеждой. Иваизуми забрал его из прачечной ранее. Он опрятно складывает вещи в гостиной, одну за другой, и только тогда осознает, что нечаянно ассоциировал запах перекиси водорода с Иваизуми.       Некоторая одежда Иваизуми даже после многочисленных стирок постоянно пахла химикатами. Ойкава держит студенческую куртку с бледно-зелеными морскими рукавами, остальная часть – с акцентами полуночно-черного. Он подносит ее к носу и закрывает глаза, позволяя плотной ткани ласкать свои щеки.       Эта ему особенно нравится.       Пахнет Иваизуми.       В любопытстве Ойкава вдыхает запах другой рубашки. Этот другой. Она синяя, и, несмотря на более мягкий материал, аромат кондиционера для белья ткани посылает болезненный приток к мозгу, отнимая все следы запаха Иваизуми.       Ойкаве больше нравится куртка.       Он собирает сложенную одежду и кладет в комод.       Уборка и готовка стали его главной работой. Иваизуми никогда не просил его и даже словесно не соглашался на это. Иваизуми не позволяет ему мыть посуду, стирать, да что угодно на самом деле. Но это не дает сидеть без дела, занимает разум, пока тело движется и функционирует. Спустя час Ойкава завершает последнее задание в своем списке домашних дел и опускается на диван.       Тепло солнца освещает его, рассеивая желтые огни над городом и в окнах. Вскоре небо разукрашено гранатово-розовым и мандариновым, плавно извивается легкий мазок обсидианового, а ночь грозится углубиться.       Прежде чем Ойкава успевает вернуться в кровать, он останавливается, и его взгляд застает прозрачный домашний кабинет в левой части спальни. Это единственная комната, которую ему не разрешается трогать. Тем не менее, он медленно приближается к стеклянным дверям, его почтение подавлено любопытством. Пусть Иваизуми никогда прямо не предупреждал его не заходить туда, Ойкава может сказать, что это негласное пристанище мужчины, место более личное, чем любая другая часть квартиры.       Неудивительно, что эта комната – полная катастрофа.       Горьковато-сладкий остаток заката проскальзывает в тусклую комнату, окрашивая беспорядок в пурпурный и розовый. Пыльные шторы. Стопки старых газет. Светильники, которые никогда не включаются. Файлы и папки безалаберно свалены в гору. На полу раскиданы не попавшие в мусорное ведро смятые бумажки. Ящики от пива и пустые банки. Провода переплетаются, словно яма со змеями…       Ойкава едва видит бежевый ковер со всем этим брошенным Иваизуми мусором. Он может только моргать в недоумении, рот открывается от шока, как только он заходит. Его мозг возвращается к жизни. Внезапно сонливость сменяется острой необходимостью привести все в порядок.       Он даже не знает, с чего начать.       Инстинкты кричат ему выбираться отсюда, оставить в покое жуткий бардак. Но его заманивает примечательная старая коробка возле офисного кресла, как будто источник тепла, она хранится рядом с местом, где обычно сидит Иваизуми. Ойкава опускается на колени. Порванные газетные статьи и напечатанные абзацы наполняют воздух запахом старого книжного магазина и известью, но это совсем не отталкивает. Руки осторожно копаются в файлах, карие глаза расширяются, когда он замечает написанное на старых больничных счетах имя Иваизуми. Однако это не тот человек, которого он называет Ива-чан.       Медицинский центр Токио       Имя пациента: Иваизуми Луиза       Контрольный номер: 00894586544       Дата услуги       Описание       01/11/2013       Стерильные принадлежности       01/11/2013       Внутривенная химиотерапия 1ч       01/11/2013       Внутривенная химиотерапия 1ч       01/11/2013       Фосапрепитант инъекция J1453       01/11/2013       Палоносетрон раствор J2469       На этом оно обрывается. Ойкава чувствует, что должно быть продолжение. Почему-то клочок бумаги в его руках кажется крайне тяжелым, хотя и легок, как перышко. Могла ли это быть его сестра, мать… жена? Он трясет головой, а его плечи напрягаются. Ойкава перебирает содержимое коробки в поисках недостающих страниц и дополнительных сведений, но чем дольше он роется, тем больше возникает вопросов у него в голове.       13 сентября, 2013. Найдено тело студентки: 18-летнюю Кавамото Айичи в последний раз видели в Токио, на Тоцукамати в Синдзюку. Вскрытие показало, что смерть наступила в результате удушения и травмы от удара тупым предметом. Полиция опознала тело дочери промышленного магната Кавамото Икэбэ и подозревала…       Тревога сползает по позвоночнику Ойкавы, губы крепко сжимаются, и его охватывает страх. Иваизуми не убил бы молодую девушку, так ведь? Она наверняка была замешана в чем-то ужасном, раз он это сделал. Ойкава закусывает губу. Нехорошо спешить с выводами. Он не такой. Ива-чан никогда бы не...       Он нервно сглотнул, прежде чем вернулся к странице, прикрепленной за газетной вырезкой.       16 сентября, 2013. 53-летний Кавамото Икэбэ был убит злоумышленником, проникнувшим в его дом в Синдзюку в 1:45 ночи. Как сообщается, Кавамото был вовлечен в политическую вражду с несколькими группировками якудза, приведшую к убийству его-       Странно. Нижняя часть оторвана и не слишком аккуратно.       Ойкава кладет скрепленные статьи обратно в коробку.       От осознания в жилах стынет кровь, и Ойкава с сожалением смотрит на содержимое коробки. Такое ощущение, будто он только что взломал замок, ключа к которому у него никогда не было, вскрыл секреты, на которые он никогда не претендовал. Но зачем мужчине хранить все это? Разве мог человек, не страдающий угрызениями совести, копить свидетельства трагедий прошлого? Ойкава рассчитывает увидеть нечто столь же сентиментальное, как простертые фотографии, или столь же ценное, как фамильные реликвии, но он не может найти ничего из этого.       Он делает глубокий вдох, невольно вбирая крошечные частицы пыли из воздуха. Солнце угасает с каждой тающей секундой, унылые сливовые штрихи ниспадают на его чешущиеся руки, побуждающие подобрать еще один обрывок, еще одну вырезку из старой газеты. Конкретно эта меньше других, ровные края подразумевают, что она была вырезана аккуратнее. Пресса намеренно напечатала предложения мизерным размером, практически наводя на мысль, что это малозначимо.       Аракава, Токио. В субботу вечером местный полицейский был застрелен, когда попал в засаду группы вооруженных неизвестных вдоль улицы Огубаши. Погибший опознан как офицер Иваизуми Хирото-       – Что ты здесь делаешь?       Ойкава дергается, как только до него доносится голос, а затем стеклянная дверь врезается в стену с громким стуком. Он оглядывается вокруг, сердце колотится. Иваизуми нависает над ним, пугающая тень затмевает и без того мрачную комнату.       – Ива-чан! Извини, я просто...       Он пытается встать и неуклюже спотыкается, нечаянно задевая локтем и опрокидывая высокую стопку документов. Грохот падающих на пол файлов и папок создает оглушительный шум, заставляя Ойкаву зажмурить глаза. Когда все стихло, в воздухе повисла долгая пауза. Ойкава затаил дыхание, разум уже был в состоянии паники, интуитивно приготовившись к какому-нибудь надругательству. Его поймали с поличным, шастающим в кабинете Иваизуми, и он точно знает, что теперь мужчина это так просто не оставит…       – Будь осторожнее, болван.       Ойкава открывает глаза.       Вместо пульсирующей злости он встретился с одетым в костюм Иваизуми, опустившимся на колени, чтобы убрать упавшие завалы файлов и документов. Розмарин и тимьян в его свободных от любых следов ярости безмятежных глазах. Грубые руки останавливаются на полпути, когда в поле зрения Иваизуми попадает коробка с вещами, в которой рылся Ойкава – старый картон, где бережно отложенная им горечь сгущалась внутри. Он быстро отводит взгляд, но в ту секунду уязвимости Ойкаве удается поймать странный проблеск в чужих чертах.       На первый взгляд кажется, что Иваизуми собранный в своих эмоциях, но крепкая хватка его ладоней и присущее плечам напряжение доказывают обратное. В груди вспыхивает разочарование. Ойкаву не покидает ощущение, что он каким-то образом только что разбередил старые раны.       – Извини, позволь мне, – предлагает Ойкава, торопливо согнув колени. Он подбирает валяющиеся документы, что прибавил к изначально удостоенной беспорядка комнате, по привычке опустив голову.       Иваизуми поднимает подбородок, на его лице маска ложного равнодушия.       – Я сам все сделаю.       – Нет, это я виноват, – Ойкава качает головой. – Я уберу…       – Прежде всего, что ты здесь делал? – перебивает Иваизуми, его вопросительный тон звучит низко.       Такое чувство, будто Ойкава стоит в очереди на расстрел. Он вскакивает и немедленно оправдывается:       – Я-я подумал, что было бы неплохо прибраться тут. В смысле, взгляни вокруг, – он делает паузу, оглядываясь, и застает ореховые глаза. – Кроме того, Ива-чан никогда не говорил, что мне сюда нельзя.       – Я говорил не трогать мои вещи, – быстро отвечает Иваизуми, его слова краткие, но властные.       Ойкава наблюдает, как мрачная туча нависает над лицом Иваизуми, но даже не вздрагивает. В упрямом неповиновении, он кусает щеки изнутри и игнорирует предупреждение мужчины, выхватывая упавшую папку под рукой Иваизуми, прежде чем тот сможет подобрать ее.       Иваизуми глубоко вдыхает носом.       – Ойкава, просто уйди.       Его словам не достает запугивающего тона, к которому привык Ойкава.       Они прозвучали скорее как мольба.       Но Ойкава решает ответить лишь молчанием и продолжает аккуратно складывать файлы на установленные за столом полки. Он чувствует, как Иваизуми за ним наблюдает, пока наряду с шелестом бумажных листов не слышится, как мужчина громко вздыхает, сдаваясь, и поднимается на ноги.       – Ты такой чертовски упрямый, – журит Иваизуми сквозь стиснутые зубы, в полнейшем смятении почесывая затылок.       Шесть двадцать пять.       Часы на вершине загроможденного стола отмечают начало сумерек, и Иваизуми бросает быстрый взгляд на закат солнца, прежде чем переключает свое внимание на настойчивую фигуру, которая изо всех сил пытается привести в порядок безнадежную зону его запертых обид.       Даже в центре бардака Иваизуми знает, где находится каждый конкретный предмет. Незаконченные финансовые документы с прошлой недели грозятся упасть с края стола. Использованные чашки. Использованные бутылки. Обрезанные страницы таблоидов и газет. Словно солдаты на поле боя, всюду разбросаны пустые банки Heineken – это и в самом деле катастрофа, но это его катастрофа.       Иваизуми знает о старых больничных счетах, которые ему так и не довелось оплатить, газетных вырезках, вырванных им в приступе гнева. Они все распиханы по случайным ящикам и картонным коробкам, но, как ни странно, Ойкаве все же удалось их отыскать.       Он недолго разглядывает юношу с оленьими глазами и пугливого, как кролика. Взор неспешно прослеживает солнечные лучи из астр и бархатцев, покрывающих фигуру Ойкавы. Он замирает, когда улавливает красный оттенок на его коже – непонятные узоры, обвивающие ноги, словно кандалы.       – Эй, – окликает Иваизуми, слова направлены на ноги Ойкавы, – что случилось с твоими лодыжками?       Ойкава гудит с любопытством. Он останавливается, чтобы взглянуть туда, где сосредоточены глаза Иваизуми.       – А, это... треники, что я носил весь день, – Ойкава перестает на секунду, достаточно долгую, чтобы Иваизуми заметил, как он не решался продолжить. – Они были… Они были немного коротковаты, поэтому плотно облегали лодыжки.       Иваизуми в ответ хмурится, поэтому закрывает глаза. Грудь вздымается от виноватого вздоха. Он подходит к хлопочущему человеку и крепко хватает Ойкаву за руку.       – Оставь этот бардак, – говорит он, одной рукой отбирая связку папок из рук Ойкавы. Он небрежно бросает их в угол, подчеркивая, что не против полной беспорядка в комнате. – Ойкава, отдохни.       Губы Ойкавы скривились в горькую капризную гримасу.       – Я не устал.       Он смеряет того твердым взглядом, брови сходятся в раздражении.       – Ну, а я да, – сердито рявкает Иваизуми. – Так что выметайся.       Наконец Ойкава уступает, его унылое выражение становится тягостным, прежде чем он громыхающим шагом вылетает из комнаты, хлопая раздвижными стеклянными дверями позади него. Иваизуми садится за стол и осознает, что у него перехватило дыхание. Воздух выскальзывает из него в тревожном потоке, когда как он откидывается на стуле, переваривая мысли.       Тонкий телевизионный монитор напротив загорается, как только Иваизуми удается найти пульт под завалами. Он удостоверился, что громкость низкая, хотя сомневается в том, что акустическое стекло способно надлежащим образом удерживать звук внутри. Он довольствуется новостным каналом. Это позволяет мыслям оцепенеть на минуту, пока внизу экрана не вспыхивают красные слова, а за ними репортеры пихают микрофоны и камеры в сторону сопровождаемого мужчины.       – Пак Ютаке, которому назначили государственного защитника, грозит пожизненное заключение, если его признают виновным в убийстве бывшего председателя комиссии по безопасности. Предварительное слушание назначено на...       Иваизуми переключает на другой канал.       Последние дни новости оставались неизменными и он отказывается на этом зацикливаться.       Его телефон не звонил, что не являлось чем-то необычным. Иваизуми признает, что нуждается в столь необходимом отдыхе, потому что раны на спине и животе не так хорошо заживают, а еще причиняют внушительную боль, если он слишком активно двигается.       Иваизуми чувствует необходимость немного прибраться и спотыкается в небольшом пространстве, пока не заполняет два мешка для мусора. Он не знает, что заставило его это сделать, но зато теперь он может разглядеть большую часть пыльного коврового покрытия.       В отличие от ковров в домашнем кабинете, деревянный пол снаружи не заглушает его шаги, когда он входит в гостиную. Он бросает взгляд на настенные часы, прежде чем в поле зрение попадает спина Ойкавы, мыльной тряпкой моющего окна в пол, наступающая ночь лишает его всех цветов, пока сцена не выглядит прямо как из черно-белого фильма.       – А ты никогда не слушаешь, да?       Ойкава не поворачивается, чтобы взглянуть на него, но Иваизуми может увидеть, как его кислое лицо вытягивается в отражении.       – Сейчас только семь, Ива-чан, – отмечает он, его бубнящий голос звучит, как у ребенка, жалующегося на то, что еще рано ложиться спать. Он сосредотачивается на уперто не оттирающемся пятне. – Мое тело зудит, когда я ничем не занимаюсь.       Иваизуми не знал Ойкаву до того, как нашел, но и так очевидно, что он из тех, кому необходимо постоянно прибывать в движении. Он активно занимался спортом, учитывая все те перерытые Иваизуми новостные статьи, и это заметно даже сейчас: то, как он суетится по квартире, хлопочет на кухне, напевает, носится, жонглирует бытовыми обязанностями. Ойкава, кажется, чрезмерно доволен доставшейся занятостью, и в тот момент Иваизуми решает, что ему, вероятно, следует прекратить отчитывать его за то, что тот делает простые домашние дела.       Он молча наблюдает за ним, взгляд улавливает каждое его движение, пока воздух оседает в уютной тишине. Покой нарушают лишь скрипы стекла и мыла. Ойкава идет к раковине, чтобы вымыть тряпку, выжимая из нее грязь, затем приступает к другой стеклянной панели.       – Когда ты в последний раз мыл окна? – спрашивает Ойкава, гармонируя с внутренними звуками дома.       Мысли Иваизуми замирают.       – Я никогда их не мыл.       Юноша неопределенно хмыкает.       – Это многое объясняет.       Ойкава пытается достать грязное пятно в самом верху окна. Даже при своем росте он встает на цыпочки и вытягивается всем торсом, обнажая полоску кожи чуть выше пояса, когда следом за взмахом руки задирается недостающая ткань.       Иваизуми осознает, что его кофты могли быть слишком короткими для более длинных конечностей Ойкавы. Отчасти это вина Ойкавы. Он имеет склонность носить старую спортивную одежду Иваизуми, что обычно хранится в самых дальних нижних ящиках, как будто юноша не хочет заимствовать ту, что выглядит совершенно новой.       Он носит одежду, какую Иваизуми не видел уже много лет: темно-фисташковая толстовка и светло-серые треники, которые он помнит, как покупал несколько лет назад. Выцветшие цвета выманивают холодные оттенки его кожи и разжигают радужки более теплым лоском. После одного быстрого взгляда на выставленную кожу Ойкавы и красные отметины вокруг лодыжек все новшество этого момента увядает, словно погибающее растение.       Тотчас размышления обращаются на Ойкаву, его положение, и то, как он застрял в скудном убежище его безжизненного жилища. Сопоставимо с цветами, не сделавшими ничего плохого, но тем не менее вырванными людьми из своих домов и вынужденными жить на чужой земле.       Иваизуми повинен в этом.       – Я собираюсь в центр, – внезапно заявляет он, снимая пиджак, чтобы переодеться в подходящую одежду.       Его голос вскоре меняется на более заботливый тон.       – Не хочешь пойти со мной?       Ойкава полностью замирает. Он ошеломленно смотрит на Иваизуми широкими и недоверчивыми глазами, открывая рот в смятении, как будто неправильно расслышал вопрос. Он ничего не говорит, а его лицо замыкается.       Иваизуми замечает и затем напоминает себе приобрести Ойкаве его собственную одежду – что-то, что будет лучше сидеть на нем.       – Я позволю купить все, что захочешь.       Его брови сильнее сводятся в подозрении.       Ойкава выглядит скептически и даже испуганно.       – Но почему? – он спрашивает прямо и откровенно.       Его голос низкий и настолько сомневающийся, что это почти ранит. Возможно, он не привык к таким вещам. Но разве он не должен быть чуточку счастливее?       – Ты хочешь пойти или нет?       Ойкава издает слабый звук паники.       – Х-хочу! Но, на самом деле, вообще-то, не думаю, что смогу…       – Ну так что?       Размытые оттенки меланхолии вскоре превращаются в волнующий пастельный пигмент – его лицо покраснело, словно вишня или вино. Это значительное улучшение заставляет Иваизуми удивляться, как тому удается продолжать в том же духе.       – Я пойду переоденусь!