Ночной Звонок

      Полуденные потоки робко просачивались сквозь шторы, горько-сладкий абрикосовый сливался с темными углами комнаты. Медовые лучи, сладкие и терпкие, медленно скользили по стенам. Они переплетались на плоскостях, пока не достигали урагана из простыней. В этом уютном гнездышке Иваизуми крепче сжимает закрытые веки, пытаясь помешать доблестному солнцу падать на беззащитные фигуры. Ему никогда не нравилось, что окна его спальни выходили на восток. Окна слишком проницательны и обходительны, вырисовывают прямоугольники с золотыми крапинками по всему монохромному дому.       В нежных тропиках кровати послушно лежит какой-то другой источник тепла, смешавшийся со множественными слоями одеял. Иваизуми крепче обхватывает руками эту фигуру. Его чувства загораются, потворствуя желаниям, хотя разум далеко в состоянии покоя, чтобы полностью осознать контекст этого слепого восторга.       На третьей попытке препятствовать упрямому солнечному свету мягкий гул воздуха сметает громкий звук. Телефон дребезжит на деревянной поверхности прикроватной тумбочки, вызывая больше шума, чем предполагалось. Иваизуми стонет, но не выскальзывает из дремоты, вопреки срочности. Вместо этого он прижимается к теплым одеялам в форме человека. Может быть, шум прекратится, если он продолжит его игнорировать. Звонок продолжается, но, несмотря на бессердечные звуки, что-то другое побуждает Иваизуми проснуться.       – Ива-чан, – из-под одеял раздраженно пробубнил тягучий голос, – твой телефон звонит…       Иваизуми широко раскрывает глаза, электрический ток пронзает мозг быстрее скорости света. Он на рефлексах выпутывается и поднимается на локти. Его сознание просыпается с кем-то примостившимся рядом, голова с коричневыми пучками выглядывает из-под одеял. Очевидно другой больше спит, чем бодрствует.       Незаконно и несправедливо то, как Ойкава может выглядеть вот так. Его волосы – необузданность, да и только. Стоит солнцу попасть на поверхность его кожи, под ней распускаются розы, подразумевающие тонкие струйки крови. Длинные темные ресницы нависают над крепко стиснутыми от раздражения глазами, морщинки на переносице разглаживаются, только когда звонящий телефон сдается.       Дремлющий Ойкава – райское зрелище, и в этот уязвимый момент вызванной сном слабости, Иваизуми не может не пожелать, чтобы тот больше никогда не просыпался где-либо еще.       Но в ложной надежде того, что в воздухе сохранится беззвучный гимн, его телефон решает на полной громкости произвести еще одну электронную песню. Он рассержено фыркает. Перекатываясь на живот, чтобы, словно ленивец, протянуть руку к прикроватной тумбочке, Иваизуми подбирает телефон перебинтованной рукой.       С недовольным стоном и сонливостью глубоко в горле он отвечает звонящему.       – Чего тебе надо?       – Где ты, черт возьми?! – кричит Ханамаки на другой линии, достаточно громко, чтобы Иваизуми вздрогнул. – У нас встреча через тридцать минут!       С широко раскрытыми глазами он садится и перемещается на край кровати. Он тотчас обращает взор на настенные часы, что с чистейшей насмешкой смотрят на него в ответ.       Два часа.       Иваизуми разражается неверием, голос в трубке постепенно исчезает, пока мозг пытается придумать оправдание, и учитывая то количества сна, что он только что получил, его мыслям не нужно много времени, чтобы собраться вместе для надлежащего ответа.       – Я… проспал.       Это чуждое слово, чуждое понятие, и неосведомленность всего этого иссякает у него на языке, а лишь сам звук его собственного голоса, произносящего это, кажется таким вымышленным. Его сонные замашки – не то, что большинство сочтет нормальным, поэтому восемь часов сна подряд – это уже пиздец выдающееся событие, по мнению Иваизуми.       – Проспал? Ты что, издеваешься? Сейчас два часа дня!       Все еще пребывая в шоке, разум Иваизуми гудит от внезапной срочности.       – Я приеду как можно скорее, – говорит он Ханамаки без извинений, кусая щеки изнутри, чтобы не дать себе слабину.       Он вешает трубку, прежде чем успеет получить очередной нагоняй, и вылезает из кровати. Ойкава слегка шевелится от дерзкого движения, издавая капризное хныканье, разочаровавшись потерей чужой тяжести на кровати и странного тепла, которому он так явно потворствовал.       Ленивый день быстро превращается в рутину, как только мужчина спешит умыться и переодеться. Иваизуми бредет к открытому гардеробу и достает помятую рубашку и неглаженные брюки, торопясь одеться. Он запыхался от раздражающей спешки, втягивая излишний кислород, дабы ускорить и механизировать конечности. Он заматывает руку чистым бинтом, чтобы порез с прошлой ночи не посмел разверзнуться. Он выбирает холодный всплеск воды на лицо на завтрак и бутылку пива на обед. Его пустому животу, вероятно, не слишком это нравилось, голод и жажда удваивались с каждой секундой.       Маршируя обратно в спальню, чтобы схватить однобортный пиджак, он встречает Ойкаву, потягивающего руки с громким стоном, студенческая куртка творит чудеса с цветом его лица, позволяя юноше находиться в самом центре чужого видения. Красновато-коричневый в его глазах мерцает, пока он моргает, просыпаясь. Он сонно глядит на Иваизуми, наклоняет голову набок и наблюдает, как мужчина суетится по квартире, словно неугомонный грызун.       – Уже уходишь? – спрашивает Ойкава мягким бормотанием и скользит на край матраса. Его губы сжались в явном беспокойстве. – Ты ведь еще ничего не ел, да? Я, наверное, смогу по-быстрому приготовить что...       – Просто прихвачу чего-нибудь перекусить по пути, – перебивает Иваизуми и неизящно завязывает свободный черный галстук.       Он поворачивается, чтобы взглянуть на Ойкаву, в его большие глаза, на спутанный ворох коричневых кудрей. Все силы сейчас уходят на то, чтобы отвести взгляд, потому что чем дольше он отражается в чужих глазах, тем сильнее он оказывается потерянным в дремучем лесу, пока все, о чем он не сможет думать, – это способные его убаюкать утешающие прикосновения.       Подавив бурю собственных мыслей, Иваизуми хватает с тумбочки телефон и ключи от машины. Он хочет как можно скорее выйти из дома, привести мысли в порядок и избавиться от ищущего привязанности дофамина, что безнадежно распространялся в мозге…       – Ива-чан! Подожди!       Ойкава ловит руку Иваизуми, обходясь мягким рывком, достаточно сильным, чтобы остановить Иваизуми на полпути. Его левая рука восхитительно теплая, в то время как другая поручает еще один список покупок – изящный почерк указывает на то, что он готовил его, тщательно продумывая. Должно быть, он написал его прошлой ночью. Иваизуми придерживается сдержанной манеры, даже когда его челюсти расслабляются, замечая мечущуюся надежду в чертах Ойкавы.       Бледная рука крепко сжимает его ладонь целую секунду, прежде чем соскальзывает.       – Это кое-что, что я хочу приготовить на завтрак, – говорит он, нежно прикусывая губу. Язык его тела кроткий.       Иваизуми не может заставить себя отказаться, взяв листок и сунув в маленький нагрудный карман. Едва различимый румянец поднимается к щекам Ойкавы, когда он смотрит в ответ. Его карие глаза искрятся недвусмысленностью, игривая улыбка украшает губы, а рука движется, чтобы поправить складку на костюме мужчины, и в этот момент Иваизуми может почувствовать, как его сердце отсчитывает удары до своего полного уничтожения.       – О, и я собираюсь приготовить ужин сегодня вечером, поэтому Ива-чану лучше вернуться домой пораньше.

☆ ☆ ☆

      Иваизуми совершенно уверен, когда говорит, что предпочел бы наблюдать за шариком, движущимся зигзагами через бесконечный лабиринт металлических штырей в патинко, чем сидеть в комнате, полной бизнесменов средних лет.       Салон, спрятанный на верхнем этаже Keyaki Plaza, скучный и старомодный, будто был построен во времена Золотого века. Он резко контрастирует с остальными офисами в здании. Преобладание дерева. Полы с татами. Там нескончаемая аура табака и хрупких эго, омрачающих лица глубоко морщинистых японцев. Несколько часов спустя младшие начальники и их подчиненные расходятся. Включая Ханамаки, который, кажется, испытывает наибольшее облегчение.       – Ты никогда раньше не опаздывал, – говорит Ханамаки, как только они выходят за пределы слышимости, нажимая кнопку «вниз», чтобы вызвать лифт. Он выпускает сдерживаемое громкое зевание. Иваизуми отмечает подозрительный изгиб его брови, перед тем как тот бросает косой взгляд. – Ты обзавелся девушкой или типа того?       От внезапного вопроса у Иваизуми деревенеет позвоночник, и мужчина закусывает щеки. Он не ответил просто потому, что не хотел отвечать, и потому что Ханамаки – такой человек, который верит в то, что сам считает правдой. Лифт звенит высокой нотой, как только доезжает до них. Его взгляд ринулся к дверям, а ноги быстро ступили внутрь.       – Я прав, не так ли? – щебечет Ханамаки, и, хотя Иваизуми смотрит вперед, он все же слышит, как тот ему нахально ухмыляется. – Честно говоря, я думал, ты никогда не продвинешься дальше.       Иваизуми хранит молчание, сжимая челюсти. Следующий вдох застревает в легких, когда он нажимает кнопку первого этажа.       – Не заглянешь в свой офис? – спрашивает Ханамаки, наклоняя голову, прежде чем нажать кнопку 20-го этажа. – Ну же, к чему такая спешка? Давай пропустим пару стаканчиков. Счастливый час. Я знаю, что у тебя там припрятана уйма выдержанного виски. И ты сможешь рассказать мне все о своей новой девушке, раз уж на то пошло.       Иваизуми противится полным раздражения тяжелым вздохом.       – У меня ее нет, – честно настаивает он, скривившаяся на лице гримаса еще больше забавляет Ханамаки. Дверь открывается там, где этого захотел Ханамаки. Он раньше времени выталкивает Иваизуми наружу.       – Нет чего? Девушки или выпивки?       Цоканье их оксфордов эхом отражается в коридоре из выложенных плиток и стеклянных офисов, пока Иваизуми идет впереди. Шаги Ханамаки позади него приближаются в более быстром темпе, и Иваизуми оборачивается как раз вовремя, чтобы другой мужчина выхватил лист бумаги, выглядывающий из кармана его костюма.       – Эй-!       – О? Что это тут у нас? – предполагает Ханамаки с шутливым любопытством. Он пробегает вперед во избежание неминуемой злости Иваизуми. – Вы только посмотрите на это... – усмехается он. – Иваизуми Хаджиме, ведущий мясник Аобаджосай-кай, нуждается в клубнике, твороге, блинной муке…       – Ханамаки, – протяжно рычит он, сдержанно, но угрожающе.       – Интересно, чей это такой красивый почерк… ой! – Ханамаки взвизгивает от боли. Иваизуми грубо вырывает список покупок из чужой хватки с едва различимым намерением оторвать запястье. На этот раз он пихает список в задний карман. Смех и последующая скалящаяся улыбка только усиливают его раздражение. – Все-таки у тебя есть девушка.       Иваизуми закатывает глаза, поднимает взгляд вверх и с неприязнью сжимает губы. Он полагает, что лучше пусть Ханамаки будет думать, что он живет с какой-то женщиной, а не с пропавшим без вести, у которого могут быть таинственные связи с синдикатом. Он отвечает безразличием и проскальзывает в свой кабинет. Ханамаки, не отставая, следует за ним, слегка удивляясь, когда Иваизуми поднимает ролл шторы, впуская немного солнца.       – Ничего страшного, если не хочешь рассказывать мне о ней, мы ведь абсолютно точно не были друзьями уже много лет и тому подобное… ах, черт, я забыл свои Luckies в машине, – Ханамаки прерывает собственную череду сарказма, обыскивая карманы и проверяя, не виднеется ли где портсигар. – Есть закурить?       – Я больше не курю.       Выражение лица Ханамаки впадает в вереницу неверия. Его пальцы оказываются у головы и потирают виски.       – Кто ты такой?       – Это вредно для здоровья, – добавляет он, опускаясь на офисный стул, и откидывается назад, делая глубокий вдох. В освещенных пределах своего рабочего места он может ясно увидеть мешки под глазами Ханамаки. Затем он открывает старую бутылку виски и снабжает Ханамаки собственным алкоголем.       – Знаешь, что вредно для здоровья? – начинает Ханамаки, потягивая разок из своего бокала, прежде чем усесться в кресло напротив. – Убийство людей. Выпивка посреди дня. Бодрствование три дня подряд.       Его глаза прищуриваются.       – Убийство людей, заслуживающих смерти, не вызовет у меня рак.       – Все еще вредно для здоровья, – повторяет Ханамаки преувеличенным акцентом, показывая указательным пальцем на свой висок. – Я говорю о психическом, а не о физическом, и не забывай о профессиональных рисках. У тебя больше шансов погибнуть во время работы, чем умереть от болезни, – он выдыхает короткий безрадостный смех и продолжает: – И тут ты со своим беспокойством о раке легких.       – Одно дело – попасть под пулю, и совсем другое – быть съеденным изнутри, – возражает он, пожимая плечами. Чувствуя внезапную легкость, Иваизуми ненадолго прикрывает глаза и слегка откидывает голову, фиксируя взгляд на потолочных светильниках. Смерть совсем не на вершине его списка опасений. Однако она медленно продвигается все выше. – Я не хочу ничего из этого.       – Завидую, – со вздохом откровенничает Ханамаки. – Я пытался бросить. Курение, в смысле. Даже достал эти никотиновые пластыри для снятия напряжения. Они только усугубили симптомы ломки, – он смотрит на Иваизуми через край бокала для виски. – Я помню, как у тебя было по два часа сна в течении десяти дней. Как тебе удалось?       Его ореховые глаза с неуверенностью устремляются вдаль.       – Я не... знаю, – говорит он.       Иваизуми копается в мыслях и перечисляет события за последние пару недель. Теперь чаще всего готовит Ойкава, поэтому еда на вынос практически не входит в его рацион. Он прекратил курить по утрам. Его опиоиды то и дело бесследно исчезают. Бутылки виски волшебным образом заканчиваются. Иваизуми предполагает, что это как-то связано с одним из них… или с кое-кем. В конце концов, Ойкаве собственноручно удалось улучшить качество его жизни за считанные дни совместного проживания.       – Ну, что бы это ни было, я рад, что у тебя получилось, – произносит Ханамаки, хлопая пустым бокалом по столу Иваизуми и, не удержавшись, наполняет вновь. – Могу поделиться некоторыми советами с Мацукавой. Он параноит, имеет проблемы со сном, продолжает думать, что его холдинговые компании могут быть исключены из реестра.       – Следователи сейчас отслеживают торговые счета, – объясняет Иваизуми. – Они отсеивают имена, у которых могут быть подпольные связи.       – Хах, а я думал, что бюро будет снисходительнее теперь, когда председателя Такемуры больше нет. Пожалуй, его анти-якудза настроения перешли и на остальных, – он фыркает, допивая свой второй стакан. – Ты не пьешь?       – Нет, – Иваизуми хмурится. Сам по себе аромат виски заставляет пиво и желудочный сок сворачиваться внутри. И он думает, что Ойкава тоже не оценит запах, поэтому оставляет бутылку в покое. – Не сегодня.       – Вау, ты и вправду стал другим человеком, – говорит другой мужчина, издавая жесткий смех. – Должен признать, твоя девушка чертовски хорошо выполняет свою работу.       – Я же сказал, у меня никого нет, – попрекает Иваизуми, но это проходит мимо чужих ушей. Вздохнув, он прослеживает долговязую руку, что тянется к лежащей на его столе газете. Ханамаки неспешно улыбается, разворачивая газету, и телом подается вперед. Он начинает читать вслух новости на первой странице.       – Несколько офицеров, назначенных в оперативную группу по борьбе с наркотиками, обнаружили на втором этаже местной пекарни подпольную лабораторию Кёдай-круга. В прошлую среду начальник полиции Харада Масабуми получил наводку о сильном химическом запахе, исходящем из небольшой пекарни в Уэно…       – Ты слыхал? – спрашивает Ханамаки, останавливаясь, чтобы проверить, привлек ли он внимание Иваизуми. – Благодаря тебе мы получили новые данные о бриллиантах. Так-то ничего особенного, и мы до сих пор не знаем, куда они запропастились, но все весьма заинтригованы.       Иваизуми изображает невиновность, его внимательность возрастает.       – Что вам удалось выяснить?       – Коронные драгоценности, – отвечает другой, прищурившись от беззлобного азарта. – Мы не знаем, сколько их там всего, но каждый оценивается примерно в сто миллионов, и это я имею в виду доллары США. Просто, блять, в голове не укладывается.       – И они все пропали, – напоминает ему Иваизуми, возвращая улыбку Ханамаки обратно в тонкую линию. Он наклоняется вперед и поднимается со стула. – Удачи вам с этим.       – Отправляешься домой? – спрашивает Ханамаки, его голова следует за движущейся фигурой Иваизуми. – Я ведь еще не отдал тебе свой подарок.       Иваизуми замирает, приостанавливаясь, чтобы рассмотреть подозрительный профиль другого человека.       – Подарок?       – Твой день рождения, – говорит тот с намеком на энтузиазм. – Он сегодня.       Ханамаки тоже встает и проходит мимо Иваизуми. Он делает непродолжительную остановку в неиспользуемой Иваизуми кладовой и выуживает небольшую коробку.       – Знаю, ты ненавидишь подобную хрень, но, к сожалению, это единственное, на чем я специализируюсь.       Ханамаки вручает ему коробку в привычной пастельно-розовой упаковке из своей кондитерской. Крышка наверху предоставляет прозрачное окошко, чтобы Иваизуми смог увидеть торт внутри – нещадно разноцветная мерзость, обильно пестрящая радугой, со съедобным конфетти снаружи. Он с отвращением щурится на содержимое, затем снова вперяет взгляд прямо в глаза Ханамаки.       – Это ужасно.       – Почему? Слишком переборщил с верхушкой? – Ханамаки сверкает самодовольной улыбкой, а потом хлопает Иваизуми по спине. – Твоя реакция разочаровывает, между прочим. Я тоже с нетерпением ждал этого.       Иваизуми уставляется пустым взглядом на старого друга.       – Можно я уже пойду?       – Да, конечно, можешь быть свободен, иди купи блины для своей девушки или что там, – Иваизуми отмечает, как чужой голос внезапно изменяется на низкий и безоговорочный, а на лице появляется нешуточное выражение. – Просто помни, – начинает тот неулыбчиво, положив твердую руку на плечо Иваизуми, – не позволяй чему-либо стать частью твоей жизни, если не сможешь покинуть это за десять секунд.

☆ ☆ ☆

      Ойкава не может вспомнить, что ему снилось прошлой ночью.       Он моргает своими медными глазами, фокусируясь. Заходящее солнце обводит поверхность его кожи мягкими персиковыми мазками, захлестывая страницы открытой книги, обосновавшейся в его руках. Он рассеянно переворачивает страницу нежными пальцами, позволяя мыслям сосредоточиться на маленьких напечатанных словах, вместо того, чтобы пытаться воскресить в памяти то, что было в кошмаре. Это необычное чувство. Судя по опыту плохих снов, он уверен, что прошлой ночью могло быть просто ужасное воспоминание. Он благодарен, что его мозг все вычеркнул в этот раз.       Первые минуты поутру никогда не бывают приятными. В большинстве случаев он просыпался в холодном поту, потому что нередко видел сны о том, как его поедают заживо, как руки вцепляются в него, словно черви, словно паразиты.       Сегодня, однако, было на удивление иначе. Стоит ему вспомнить, как все тело нагревается, пульс учащается, мозг наполняется томительным теплом, принадлежащим никому иному, как Иваизуми. Ойкава поджимает колени, чтобы не дать призрачным бабочкам вылететь из живота. Его сердце замирает. Он был лишен привязанности так долго, что это спровоцировало прилив презрения к самому себе, смущение от того, что он буквально предался первому человеку, кто был с ним добр.       Иваизуми всего лишь с ним добр.       Кому вообще нужен такой облажавшийся ребенок, как он?       Ойкава качает головой, чтобы избавиться от прокравшегося на щеки позорного румянца. Его влечение почти мгновенно сменилось стыдом. Он шаркает ногами, сжимает пальцы ног и возвращает взгляд обратно в свою книгу.       Потребовалось некоторое время, но он научился бездельничать без малейших угрызений совести. По большей части он просто сидит на шезлонге лицом к высоким окнам, держа в руках книгу, настолько увлекательную, что часами невозможно оторваться. В этой части квартиры изысканный вид на город и идеальное количество солнечного света для чтения книг.       Конкретно эта, которая его так заинтересовала, мрачная и омывает аурой печали. Она удручающе лирична. Персонажи блуждают в потраченных впустую душевных волнениях. Многое осталось несказанным. Сердце разрывается от туманных образов. Заснеженные горы. Повесть о несчастном увлечении. Главный герой чем-то напоминает ему Иваизуми – потерянный и покинутый, беспрестанно преследуемый прошлым и своими обязательствами. И, наконец, его зимняя возлюбленная, тоскующая по дому и отчаявшаяся, тянется к отстраненному человеку, надеясь хоть как-нибудь достучаться до его сердца…       Глаза распахиваются с трагическим осознанием. Ойкава поднимает взгляд от обреченной истории любви, сходство с которой вызывает боль в груди.       Она слишком угнетает.       Он почти дочитал до конца, осталось перевернуть всего несколько страниц, но Ойкава уже может сказать, что в конечном счете это приведет его к опустошительному умозаключению. Он еще не решил, вполне ли готов к такому.       Ойкава резко закрывает книгу и прижимает ее к животу. Вскоре его отсутствующий взгляд перемещается вперед, на городской пейзаж, окутанный гипнотизирующими цветами захода солнца. Фон размывается, когда он поднимает перед собой правую руку, оранжевое зарево очерчивает впадины между пальцами. Золотые часы, свободно свисающие с запястья, заостряют его внимание, и он жадно цепляется за каждую мелкую деталь. Поцарапанное стекло. Ослабленная заводная коронка. Потускневший металл.       Он вдыхает через нос и тщательней осматривает.       – А это что? – Ойкава хмыкает сам себе, замечая шесть цифр, выгравированных сверху на окружающем циферблат кольце. Брови пытливо насупились. Он повернул безель* часов, чтобы солнце цвета бархатцев лучше освещало его. – Ноль, шесть… – бормочет он рассеянно, пока часы издают тикающий звук. – Десять, девяносто...       Он задается вопросом, значат ли эти цифры что-либо для Иваизуми, поскольку он почти уверен, что безель обычных часов имеет шкалу на пятнадцать минут. Может быть, это просто дизайнерское решение. Случайные числа. Но он все равно не понимает, почему Иваизуми отдал их ему. При таком количестве часов в квартире, он совсем не нуждается ни в наручных часах, ни в дорогом аксессуаре. Грудь поднимается от вздоха. Пожалуй, их единственное предназначение – покоиться на его запястье, мучительно напоминая о всех тех часах, когда Иваизуми нет дома.       Холодный паркет хватает за ступни ног, когда он поднимается с длинного кресла. Ойкава плетется в ванную и потирает напряженные от всего этого чтения глаза. Он потягивается, прежде чем избавиться от спортивных штанов и студенческой куртки. Вскоре после этого пар заполняет комнату, а зеркала запотевают, пока он принимает обжигающий горячий душ. Под теплой водой, спадающей на ресницы, он открывает глаза, глянув на полки с набором бутылок: шампунь, кондиционер, гель для душа, масло для тела – все это, по-видимому, было случайно выбрано Иваизуми, когда тот был в магазине. Ойкава не думает, что такой человек, как он, на самом деле читает этикетки. Отсутствие его любимых мочалок из люфы вдвое сокращает время принятия ванны, и он выходит из ванны сквозь облака пара и влажные плитки.       Он нерешительно встречает свой собственный взгляд в отражении.       Ойкава считает, что он вовсе не красив. Его лицо не выглядит так, будто бы попадает под эту категорию. Он ненавидит свое лицо. Он ненавидит то, что его можно сравнить скорее с женским. Предшествующие похитители оскорбляли его из-за этого, скрываясь за личиной комплиментов, намеренно пудрили себе мозги тем, что раз он как женщина, то они могут использовать его точно также.       Это его вина.       Вина этого дурацкого лица, и Ойкава не хочет ничего, кроме как содрать его.       Насильственное побуждение стихает, когда он замечает в отражении единственное растение в ванной комнате – маленький горшочный суккулент рядом с краном и мылом для рук. У него толстые, подобные бархату, серо-зеленые листья с видимыми коричневыми кончиками, придающими обугленный вид. Вероятно, растению будет лучше в месте с большим количеством солнечного света.       Ойкава так и поступает. Потуже затянув плотный махровый халат, он подбирает одинокий горшок с суккулентом и ставит на кухонный остров, прямо возле крупного орнамента из ярко-зеленых нефритов. На улице уже темно, но Ойкава понимает, что улыбается этому малому подвигу. Он поворачивается, прислоняясь к островной стойке, и сушит волосы полотенцем на шее.       Он не снимал наручные часы, пока мылся, искренне веря в то, что они претендуют на водонепроницаемость. Они тяжелые, но по какой-то причине Ойкава находит вес успокаивающим, словно это защитный оберег, словно омамори*, что люди носят с собой на удачу. Когда он смотрит на них, упрекающие стрелки уже указывают на семь тридцать, напоминая, как он обещал Иваизуми ужин перед уходом.       В конечном итоге Ойкава всегда готовит, даже если не нужно, даже если он совсем не голоден. Это то время, когда он может не торопиться и насладиться моментом. Резать, чистить, смешивать – по большей части бездумные, обыденные задачи, что делали процесс почти терапевтическим. Ойкава даже осмелится сказать, что это еще одна форма медитации. Приятно заниматься чем-то целенаправленным, вместо того, чтобы спать весь день или хандрить.       В одном журнале он прочитал, что усердная работа – неплохое отвлечение. Это было в большой статье о том, как двигаться дальше после действительно тяжелого расставания, но Ойкаве кажется, что это по-прежнему применимо. Первым делом он включает рисоварку. Затем опускается на колени, доставая найденную у Иваизуми поваренную книгу, собирающую пыль под стойкой.       Следование рецептам придает ему чувство уверенности, душевное спокойствие, так как сама суть всего этого заключается в предсказуемости, а потому шансы на катастрофический исход событий незначительны.       Когда он открывает книгу рецептов, та на автомате раскидывается на определенной странице. Сложенная пополам страница заменяет закладку. Ойкава не припоминает, чтобы так делал. Мятая страница старая и с острыми краями, сплющенная до такой степени, что ее можно легко оторвать. Должно быть, кто-то давным-давно сложил ее. Может, это был Ива-чан? С легким любопытством Ойкава разворачивает страницу и встречает рецепт жареного тофу.       Выглядит как хорошая идея для ужина.       Для новообретенной цели Ойкава собирает все, что ему нужно. Это простое блюдо с менее чем десятью компонентами – все уже имеются в наличии благодаря кое-кому. Иваизуми поистине любит доказывать свою искренность поступками, принося домой еду и покупая все ингредиенты, какие просит юноша.       Ойкава сначала подготавливает тофу, держа руки легкими и твердыми, как и говорится в книге, опасаясь, что тофу может разломаться. Он заворачивает его в чистое полотенце, чтобы извлечь влагу. Вытащив нож из стойки, он разрезает кусок на большие кубики, а потом вытирает их насухо бумажными полотенцами. Он достает маленькую кастрюлю из верхних шкафчиков и смешивает даси и соевый соус на сильном огне, добавляя несколько столовых ложек мирина и саке, когда уменьшает огонь.       Он зажигает еще одну конфорку. Вскоре наполненная маслом сковорода начинает пузыриться, а в воздухе всплывает благодушное тепло. Он посыпает кубики тофу картофельным крахмалом, покрывая пальцы густыми комками белого порошка. Ойкава вновь смотрит на сковороду, в этот раз с враждебностью. Масло было его злейшим врагом, когда дело доходило до приготовления пищи, но халат дает преимущество, покрывая огромную часть кожи плотной тканью, что даже масло не сможет проникнуть.       Используя длинные палочки для еды, он медленно погружает панированный тофу в масло. Юноша слегка поражен своей крепкой хваткой. Он оставляет тофу валяться, пока тот не приобретает сей чудесный бледно-золотой цвет. Ойкава достает его и кладет на бумажное полотенце, а затем осматривает, его яркие глаза искрятся от возбуждения. Идеальная фактура, идеальная корочка на краях – в точности как на картинке в книге рецептов. После первого успешно пожаренного во фритюре тофу Ойкава делает то же самое с другими кубиками, и, когда они все готовы и обжарены, разделяет их на две тарелки и аккуратно поливает только что приготовленным соусом.       Наконец, он нарезает на небольшие порции дайкон*, кусочки имбиря и сушеные водоросли, а также зеленый лук. Ойкава берет пакетик со стружкой тунца и посыпает все сверху как последний штрих.       Ойкава глубоко вздыхает и триумфально улыбается.       Это волшебно. Он чувствует, как еда исцеляет, не пробуя ее на вкус. Весь процесс успокаивает сам по себе, предоставляя время и место, чтобы перевести дух. Но прежде чем Ойкава успевает и дальше купаться в славе своей проделанной работы, он слышит электронный сигнал цифрового замка и суровый звук шагов.       Как только Иваизуми заходит, он узнает доносящийся с кухни запах жареного тофу.       – С возращением! – почти сразу же щебечет Ойкава. Его голова выглядывает из дверного проема спальни, и Иваизуми предполагает, что тот до сих пор в халате, раз прячется. – Ты как раз вовремя!       Иваизуми хмурится.       – Разве я не говорил тебе не готовить в халате?       Ойкава надувает щеки, все еще держась на расстоянии.       – П-прости! Уже переодеваюсь! – он протягивает руку, крепко хватая ручку двери. – Хочу поужинать вместе, так что подожди меня, ладно? – просит он в спешке, прежде чем захлопнуть дверь.       Отголоски его привычного голоса задерживаются еще на несколько секунд, пока не наступает тишина.       Иваизуми бродит по кухне. Потолочные светильники не включены, только встроенные под кухонными шкафчиками светодиодные лампочки предлагают теплое освещение. Его волосы влажные и блестят, когда мягкий свет падает на них, капельки от легкой изморози скользят вниз по темно-коричневым прядям.       Поставив на столешницу бумажный пакет с продуктами, Иваизуми тихо вздохнул. Он пихает дурацкий праздничный торт Ханамаки в холодильник, пока тот не оказался в поле зрения Ойкавы. Его плечи опускаются, когда он подходит к той части кухонного острова, где они обычно едят, и послушно ждет.       В итоге его взгляд останавливается на приготовленной Ойкавой еде: рис на пару, огурцы в соево-уксусном маринаде и чудная тарелка агедаши тофу.       Глаза расширяются.       Иваизуми ничего не рассказывал о том, какую еду он любил, вечно позволяя Ойкаве готовить все, что тому захочется, и он точно уверен, что скрыл от него дату своего рождения. Ойкава знает? Он всегда был довольно проницателен, и преуспел в обнаружении вещей, знать которые ему не положено. Иваизуми с истинной признательностью бросает очередной взгляд на свой обещанный ужин.       Ойкава, освещенный мягким светом кухонных светодиодов, наконец выскакивает из спальни и бросается к нему. На нем одна из купленных вчера одноцветных кофт и в паре к ней новые треники, на сей раз свободные манжеты удобно прикрывают лодыжки Ойкавы.       – Надеюсь, ты проголодался, – говорит Ойкава, нечаянно читая чужие мысли, ведь мужчина весь день ничего не ел. Он располагается на барном стуле справа. – На самом деле я как раз закончил готовить, когда ты вошел, – юноша подвигает свою тарелку, затем хлопает в ладоши, настоятельно призывая Иваизуми начать есть. – Давай, обещаю, что не отравлено.       Иваизуми хмурится после замечания и немного колеблется. Он осторожно взглянул в свою тарелку. Вблизи пахнет еще лучше. Тофу имеет изумительный цвет, слегка прожаренный, шелковистый, плавает в приправленном бульоне, тщательно гарнирован тонкими ломтиками сушеной рыбной стружки и еще чем-то, что он не может распознать. Он ничего не ел целый день и может ощутить, как во рту начинается слюноотделение, и ему приходится сомкнуть губы.       Отщипывая палочками маленький кубик, он откусывает кусочек…       Для Иваизуми еда – это просто основная человеческая потребность, как, например, заправить бак, чтобы двигатель завелся. Но это разительно отличается от обычного заправочного топлива. На вкус как воскресные утренние мультфильмы, как Сендай в середине июля, как свежесть ночей, привлекающая светлячков. На вкус как время, когда его семья еще была жива.       – Ч-что не так? – спрашивает Ойкава, вырывая из мира грез, его брови хмурятся от волнения. – Невкусно?       Должно быть, он мысленно отключился на целую минуту, и несчастное обеспокоенное лицо Ойкавы только подтверждает это.       Иваизуми один раз качает головой.       – Н-нет, просто… – он заикается и выбирается из застывшего состояния, сморщив брови, слабый вздох слетает с его губ. Это похоже на всплывающую со дна океана волну воспоминаний, но на этот раз вместо чувства вины и душевной боли они приносят ему покой. – Последний раз, когда кто-то готовил мне это, был еще во времена старшей школы, – он говорит тихим и низким голосом, проникнутый воспоминаниями.       Иваизуми пихает еще один кусочек в рот.       – Спасибо, – выпалил он, с трудом проглотив кусок. Слова дергают уголки губ в слабую улыбку, суетливый взгляд стремится к Ойкаве. – Тебе стоит почаще это готовить.       Глаза Ойкавы расширяются и быстро моргают от внезапного признания, а щеки вспыхивают теплым оттенком. Свет, только что проникший в глаза Ойкавы, зачаровывает и погружает в транс, дарит утешение своим присутствием, сильнее убеждая в том, что еда и впрямь является продолжением человека, который ее готовит.       С довольной улыбкой и серьезным кивком Ойкава отвечает:       – Буду иметь в виду.       Вскоре ужин заканчивается. Ойкава встает и собирается помыть посуду. Впервые он приветствует вступившего в “Клуб Чистой Тарелки” Иваизуми и быстрым движением убирает посуду с острова. Иваизуми разглядывает его издалека. Ойкава выглядит более чем довольным, когда обнаруживает принесенный Иваизуми новый пакет с продуктами, с восторгом вынимая их и складируя в холодильник. Иваизуми задумывается, что, возможно, освоение готовки как-то заставило воспрянуть Ойкаву духом. Должно быть, это предоставило ему ощущение идентичности, вернуло к той пред-травматической версии самого себя, которую он не мог вспомнить.       – Что-!       Иваизуми бросается действовать, как только слышит с кухни визг Ойкавы. Кровь шумит в его ушах. Беспокойство пронизывает тело холодным порывом, когда он бежит к нему.       – Ойкава, ты-!       Юноша, который, судя по всему, в беде, поворачивается к нему с такой же срочностью. Его глаза расширились, но брови нахмурились в обвинении. Иваизуми осознает всю неловкость ситуации, в которой он сейчас находится, когда замечает пастельную коробку с тортом, что примостилась в чужих руках.       – Ты не сказал мне! – кричит Ойкава и до боли закусывает нижнюю губу.       Иваизуми озадачено разинул рот.       – Я думал, ты знаешь…       – Что? Откуда я мог знать? – он спрашивает с надутыми губами. – Ты никогда не говоришь мне такие вещи, – тогда Ойкава сглатывает комок в пересохшем горле и опускает взгляд на коробку. – Дата на твоих часах, этот торт…       – Он твой, – вклинивается Иваизуми, надеясь на скорый компромисс. –Можешь съесть весь.       – Я, черт подери, уж точно съем весь! – быстро парирует Ойкава, но также быстро опускает плечи. – Но не в этом дело! Я бы... – его слова затихают, пока он не останавливается, чтобы перевести дух, как если бы он сдерживал всхлипы. Он опускает голову. – Я бы сделал что-нибудь.       На последнем предложении его голос становится натянутым, вонзая в Иваизуми копье вины. Вид настолько расстроенного Ойкавы заставляет боль застрять в глотке.       – Послушай, Ойкава, ты ничего не должен. Мне плевать на…       – Но я хочу, – спорит Ойкава, выпрямляясь. Его глаза столь пронзительны, что это почти больно. – Я сделаю что угодно, поэтому просто скажи мне, чего ты хочешь.       – Это… – Иваизуми сжимает губы, ненавидя выбор слов Ойкавы. Как тот может позволять себе быть таким бесцеремонным? Он почесывает затылок в обеспокоенности. – Это необязательно. Ты уже приготовил мне...       – Ты должен сказать мне до полуночи.       Упрямая настойчивость Ойкавы не позволяет ему ничего ответить, пока юноша исчезает за своим любимым мягким шезлонгом с тортом Ханамаки, предположительно, чтобы поглотить его. Выведенный из себя Иваизуми громко вздохнул, положив руки на бедра.       Он ощущает необходимость принять холодный душ и устремляется в ванную.       Когда он ступает мимо раздвижного стекла под каскад прохладной воды, он чувствует, как напряжение в мышцах покидает его. Его темные волосы намокают, и он намазывает их шампунем Ойкавы с розмарином только потому, что его универсальный все-в-одном уже закончился. Иваизуми вымывает каждый дюйм, чтобы избавиться от грязи прошлой ночи, жидкая пелена льется на изгиб его покрытых чернилами плеч. Но приятный момент портит острая боль. Он прислоняется к плитке и хватается за плечо, застонав от дискомфорта, когда мыло просочилось в старую ножевую рану. Иваизуми вперяется в пол.       Вода стекает вместе с ржавым красным.       Боль, разгневанной пульсацией, словно зазубренный болт, просверливает его плоть. Иваизуми втягивает воздух и задерживается под душем, пока вода не становится чистой. Наверное, та работа вчера вскрыла его рану. Иваизуми выходит из душа и оборачивает полотенце вокруг талии, мозг фиксирует свои терзания на двух пульсирующих порезах: один на ладони, другой на спине. Он заматывает вокруг руки новый бинт, но его спина...       Он не мог дотянуться до спины.       Достав из шкафчика аптечку, он выходит и направляется в гостиную. Он идет к Ойкаве, сидящему на асимметричном шезлонге и держащему книгу. Половину его лица очерчивает мощный белый свет торшера, а другая часть – слабые, приглушенные городскими огнями, тени. Иваизуми делает вид, что смотрит в другую сторону, избегая встречаться с юношей глазами, и притворяется, что интересуется другими вещами. В груди пустота. Просто попросить. Это не так уж, блять, и сложно. Рука сжимается вокруг ручки аптечки, выражение лица становится твердым и нерешительным.       Он глубоко вдыхает и выдыхает.       – Рана на моей спине, – начинает Иваизуми. Он тотчас привлекает внимание Ойкавы, карие глаза моргают в ожидании. Перевязанной рукой он потирает затылок. – Она болела в последнее время. Можешь посмотреть?       Глаза Ойкавы округляются, а рот открывается.       – О-ох, да, конечно-! – он заикается, в одно мгновение закрывая книгу, очевидно сдерживая свой энтузиазм, когда шаркает и садится. Он спускает ноги, чтобы они повисли с левой стороны длинного кресла.       Иваизуми садится на пол между парой длинных ног. Он показывает скрупулезные и нагруженные символизмом фрески на спине, чтобы Ойкава смог взглянуть. По его быстрому ответу Иваизуми понимает, что Ойкава намеревается ему угодить. Он не против. Он бы даже сказал, что это приятное чувство, когда Ойкава так нагло его балует…       Прикосновение посылает дрожь в кости Иваизуми.       Ладони Ойкавы на его коже теплые, пальцы неторопливые, грациозные и кропотливо мягкие. Он чувствует, как чужая рука проводит по лопаткам, по зияющей ране, раскрытой, словно потрескавшаяся кожура томата, защитный слой которой разорван из-за вероятного натяжения. Сидя со скрещенными ногами, Иваизуми терпеливо кладет обе руки на свои колени. Щиплет, как только антисептик заменяет тепло кончиков пальцев. Он ощущает, как наложенные стерильные полоски плотно удерживают рану.       Кажется, Ойкава начинает привыкать.       – Как торт? – спрашивает мужчина, увидев коробку недоеденного десерта, только чтобы заполнить тишину.       Ойкава кратко и разочарованно хмыкает.       – Слишком сладкий. Не могу съесть весь.       – Впервые.       Затем он слышит тихий смех и нисходящее сразу после него осторожное молчание.       Пока юноша трудится в тишине, Иваизуми смотрит вниз и замечает книгу, которую читал Ойкава. Обложка тонкая и незнакомая. Эту он не читал. Он не прочел и половины книг в своем доме. На белоснежном полотне мертвые деревья окрашены в черный цвет. На минуту внимание привлекают опрометчивые каллиграфические росчерки “Снежной Страны” в самом центре.       – Ива-чан, – зовет Ойкава из-за спины, его голос звучит в низком тембре. Иваизуми почти вздрогнул от его внезапности. – Я посплю на диване сегодня ночью, – он почувствовал, как рука Ойкавы остановилась. – Я больше не могу позволить тебе спать там-       – Нет, – прерывает Иваизуми твердым тоном. – Мне нормально и на диване.       – Но у тебя болит спина.       Ощутимая волна осознания посылает дрожь, а кожа пульсирует в ответ, когда он чувствует, как взволнованный вздох Ойкавы слегка задевает заднюю часть шеи.       – Я заметил, как ты спал этим утром, – говорит тот, закрывая поверхность раны не прилипающей марлей. – Раньше никогда не видел, чтобы ты так спал. Ты и впрямь соскучился по своей кровати, хах?       Проглотив комок в горле, Иваизуми отвечает, когда молчание становится уж слишком ужасным.       – Это не из-за кровати.       «Это из-за тебя», – признает он сдержанную запоздалую мысль. Он не считает необходимостью отрицать это, но и не может заставить себя сказать это вслух. Иваизуми делает глубокий вдох, от осознания его поза расслабляется, и он уделяет себе секунду, чтобы затеряться в мыслях. Разум погружается в гипнотический водоворот, пока Ойкаве не приходит в голову другое предложение.       – А если мы будем спать по очереди?       – Я не позволю тебе спать на диване.       Ойкаве заслуживает лучшего, чем этот отвратительный диван.       Одному богу известно, насколько тот неудобный.       – Тогда давай спать вместе.       – Что? – Иваизуми удивленно моргает, и в тот же момент невольно поворачивает торс, чтобы уставиться на ненормально серьезное лицо Ойкавы.       – Давай спать на кровати вместе, – просто повторяет он, как будто это не кошмарная идея. Затем Иваизуми слышит щелчок замка аптечки. Ойкава двумя руками хлопает по деревянной коробке с предметами первой помощи и пожимает плечами. – Мы уже знаем, что она достаточно большая для нас обоих.       Иваизуми может лишь глазеть на него, прослеживая, как высокая фигура другого уносит аптечку обратно в ванную, указывая этим на то, что разговор окончен и его решение окончательно.       Минуты тают, а ночь приобретает более возмущенный портрет, стук летнего шторма монотонно напевает тихую косвенную мелодию. Иваизуми не выразил согласия или несогласия на предложение Ойкавы. Вместо этого он наблюдает, как Ойкава рыскает вокруг, умывается и готовится ко сну. Юноша чистит зубы, потом идет в спальню, чтобы напялить один из старых пуловеров Иваизуми с капюшоном, прибавляя еще один слой в его ансамбль дождливого дня.       Иваизуми останавливается и прислоняется к дверной раме, скрестив руки на груди. Он замечает, что Ойкава снова носит его старую одежду.       – Разве мы не купили что-то похожее?       – Он в стирке, – беззаботно говорит Ойкава и морщит нос. – На нем все еще остался тот химический запах склада, – потом он улыбается и смотрит на свою нынешнюю одежду. – К тому же, мне нравится этот. Здесь нет молний в странных местах.       Скрываясь за дверьми своего гардероба, Иваизуми натягивает чистую футболку и флисовые спортивки, такие же серые, как льющийся за окнами дождь. Он выключает свет.       – Ты уже решил?       Вопрос отдается эхом, чужой голос, словно летнее солнцестояние, борется со штормом на улице. Иваизуми садится на край кровати и пытливо хмурит брови. Беззвучная молния застает пучки волос Ойкавы и ненадолго окропляет их электрическим голубым цветом.       – Решил что?       Ойкава тихо вздыхает и закатывает глаза, как будто это очевидно.       – Твой подарок на день рождения.       Иваизуми открывает рот, чтобы сказать что-нибудь. Он колеблется, услышав рев грома вдалеке, а дыхание перехватывает. Не сфокусированный взгляд остается прикованным к полу, когда как его сознание принимает решение.       – Да, – он отчетливо произносит на выдохе.       Ойкава смотрит на него двумя большими каплями топленой карамели.       – Правда?       Пружины матраса тихо заскрипели под весом Иваизуми, когда он рухнул на него, спиной утопая в толстом одеяле из вздымающихся облаков. Как обычно измеряющие минуты часы позади Ойкавы вперяются взглядом, берут на слабо, точно зная, что он не сможет заснуть.       Он расстроен, зол и так неимоверно устал от того, что не может спать, как нормальный человек, и ничто не облегчит его трудности. Наркотики, иглоукалывание, терапевты. Ничего не работает. Даже в состоянии полного изнеможения его тело по-прежнему отказывается отдыхать, а разум застревает в такой ловушке, как пустота. Всю ночь он не будет спать, в эти бесчисленные часы жизни обвиняя себя в отсутствии необходимых для начала сна химикатов…       – Иди сюда, – наконец говорит он. Приглашающий голос хрипит, когда он вынуждает себя шептать. Он доверяет Ойкаве. Доверяет ему настолько, чтобы быть на волоске от своего самого беззащитного состояния, и он просто надеется, что Ойкава испытывает то же самое. В его грудной клетке разрастается чувство, что пытается вырваться из груди, когда он открывает рот, чтобы начать говорить. – Ложись рядом со мной.       Ойкава застывает, глядя на явно оставленное для него пространство.       Груда тревожности начинает накапливаться в его груди. Ойкава затаил дыхание, непредвиденная просьба вцепилась в ноги. Он пристально смотрит на мужчину, все больше и больше звучащего так, будто он одержим другой душой. Но если есть что-то, в чем Ойкава на сто процентов уверен, так это то, что Иваизуми никогда не сделает ничего, что может причинить ему боль. Он выдыхает с предусмотрительностью. Осознавая это, он в конце концов сдается и запрыгивает на кровать, как и обычно. Только на этот раз рядом с ним громоздкая фигура.       Кровать, которую он всегда считал слишком большой, теперь кажется такой маленькой. Он занимает сторону, которая ближе всего к окнам в полный рост, где на тумбочке возле покоится ваза со спатифиллумами. Поначалу Ойкава думает, что это будет до боли неловко, потому что, в отличие от прошлого раза, сейчас они совершенно осознают друг друга. Но он понимает, что это не так. Каким-то образом, находиться с Иваизуми ощущается чем-то столь же естественным, как темпераментные гортензии, взбирающиеся на дерево. Между ними все еще остается существенное пространство, когда Ойкава ложится на спину и решает оставаться неподвижным под своим комплектом одеял.       Он поворачивает голову к Иваизуми.       – Так? – спрашивает он нервно.       На веках мужчины сонные тени.       – Да.       – Что мне делать?       – Помоги мне уснуть, – говорит Иваизуми, словно это что-то простое.       – К-как мне это сделать?       Иваизуми переворачивается на бок и ближе подталкивает отделяющее их одеяло. Теперь он повернут к юноше лицом. Хлопок шелестит, когда мужчина сдвигается.       – Ты мне скажи.       Их шепотная беседа стихает, как только дождь переходит в ливень, и все, что Ойкава теперь может услышать, – приглушенный статический шум снаружи, мешающий погрузиться в головокружительные мысли. Он тоже решает повернуться на бок, чтобы взглянуть на Иваизуми и встретиться лицом к лицу с его серо-зелеными глазами. Его внутренности трепещут, пока он копается в голове, пытаясь придумать, что делать сейчас, и вернуться к тому, что же он делал ранее этим утром. Теперь, когда он вспомнил, он понимает, что сжимается и краснеет от смущения.       Но Ойкава выполняет свое обещание.       Он нерешительно протягивает руку, касаясь пальцами щеки Иваизуми.       Бледно-голубой свет подчеркивает скулы и приглушает космы темных волос. Его близость привносит успокоение. С бешеным сердцем Ойкава разгибает костяшки пальцев, прижимая ладонь к щеке другого, большим пальцем обводя уязвимости на чужой коже.       Казалось, пребывающий в комфорте Иваизуми, мигает глазами.       – Ты должен сделать что-нибудь получше, чем это, – выпаливает он.       – Я…! – Ойкава замирает и сглатывает, кривит рот в недовольстве. – Я… я пытаюсь…       Ночь скоро перетекает в поздний час. Ойкава поджимает губы, все еще размышляя о том, что делать и как он дошел до этого. Он ищет ответ на лице Иваизуми, но ничего не находит. Разве это успокаивающе? Его нервозность сочится наружу, а сердце более чем готово проломить ребра. Иваизуми вполне может его услышать. Легкая дрожь бежит по позвоночнику, когда он приподнимается на кровати.       Ойкава медленно и осторожно притягивает мужчину, заключая Иваизуми в кольцо рук и прижимая к своему сердцу. Юноша сворачивается и опускает голову. Это тот угол, где он может ощутить дыхание Иваизуми напротив своей груди, ощутить, как его ресницы порхают на ключицах. Он задается вопросом, правильно ли все делает, или его хватка слишком крепкая…       Но сомнения исчезают, когда Ойкава чувствует руки, огибающие талию в ответ, эти сильные руки втягивают его в неуместный медленный танец. Жест утихомиривает Ойкаву. Исходящая между ними напряженность улетучивается, как только объятия Иваизуми заполняют все оставшееся пространство, словно он давно хотел это сделать.       Ойкава медленно вдыхает воздух, обретая элемент утешения в тепле мужчины.       – Ты, наверное, не помнишь, – шепчет Ойкава, нежно проводя рукой по волосам Иваизуми, – когда ты пришел этим утром, ты заснул, держа меня вот так, – ресницы трепещут от почти заманившего его сна, скрывая за собой глубинный янтарь. – Я всегда просыпаюсь от кошмара, но… впервые этого не случилось.       Скользя правой рукой по волосам Иваизуми, он прижимается ближе, находя запах розмарина уютным. Пучки темных волос щекочут нос, когда он приближается к ним губами. Отсутствие протеста у Иваизуми придает небольшую уверенность, но Ойкава не может отделаться от мысли, что, возможно, Иваизуми понравилось бы больше, делай это женщина. Даже если он, кажется, доволен и им, не то чтобы изначально у него было много вариантов.       Иваизуми молчит в его объятиях, дыхание ровное и спокойное. Ойкава хотел бы прямо сейчас увидеть его лицо. Он слышит тихое вздымание груди, едва уловимое биение чужого сердца, накачивающее Ойкаву волшебным успокоительным. Что-то странное тянет в груди. С трудом верится, что именно это Иваизуми пожелал в подарок, но не похоже, что он злится на интимный подход Ойкавы.       – Рад, что твои волосы сегодня очень мягкие, – бормочет Ойкава, едва шепотом, с легкой улыбкой. Он вдыхает задержавшийся в волосах Иваизуми слабый аромат шампуня с розмарином и выдыхает смесь удовлетворенного вздоха и беззвучного смеха. – А то я уже боялся порезаться.       Ойкава опускает взгляд, когда не слышит реакции.       – Ива-чан? – тихо зовет он, но человек, ищущий убежища в его руках, остается неподвижным, погруженным в глубокое молчание в то время, как комната наполняется слабым шорохом приглушенного шторма. Сквозь ткань пуловера Ойкава ощущает тепло его дыхания и смотрит вниз.       Он уснул.       Ойкава никогда не видел его настолько безмятежным. Обычно у него такой сердитый взгляд в те редкие моменты, когда он застает его решившим вздремнуть в странное время посреди дня. Ритмичные поднимания и опускания чужой груди уменьшают остатки беспокойства Ойкавы, его собственное сердце постепенно замедляется. Ойкава устраивает подбородок на макушке Иваизуми и вдыхает расслабляющий ритм. Его ладонь прижимается к изгибу позвоночника Иваизуми, другая дрейфует на голове мужчины, подталкивая ближе.       – Спокойной ночи, Ива-чан.

☆ ☆ ☆

      На черной кедровой стене горит ярко-красный крест.       Кровь, струящаяся по неоновым трубкам, освещает лицо Иваизуми вспыльчивым, кричащим сиянием, отбрасывает алый блеск на кожаные складки его куртки. Светящееся распятие удерживает его в странном трансе. Оно – центральный элемент комнаты. Иваизуми забавляет, когда люди забывают, что распятый человек, на которого они смотрят, проповедовал доброту, терпимость и ничто иное, однако его последователи так или иначе одержимы свирепостью и человеческими пороками.       – П-прошу! Не убивай меня-!       Зеленый в его глазах колеблется между золотым и красным, когда он опускается на пол.       Иваизуми едва слышит сдавленные крики мужчины, растянувшегося на виниле, его нога согнута так, как не должна быть. Страх, что пробегает в его черных глазах, пуст и холоден. Харада Масабуми чудовищно крупный и физически одаренный, но с голосом ему не так повезло. У него неестественно высокий голос. Иваизуми почти рассмеялся, когда впервые его услышал.       В чужой руке оказался блестящий черный автомат, когда Иваизуми вломился внутрь. Для полицейского, по идее крепкого и в хорошей форме, его было довольно легко обезоружить, его рука оказалась под острым углом и открытой для возмездия. Иваизуми не использовал выданный тому департаментом пистолет. Это наделало бы слишком много шума, особенно в богатом жилом квартале.       Он не убил его на месте, как обычно делает. Когда он понял, кем тот был, Иваизуми посчитал, что этот человек может знать кое-что интересное, поэтому сдержал желание сразу убить сволочь и предпочел несмертельный удар по ноге.       Хотя трое других парней на улице оказались не такими удачливыми.       Его шаги заглушаются очередным штормом, стучащим в небольшие матовые окна. Квартира высококлассная, характер ее современного дизайна диктует, что владелец должен быть вполне молодым и финансово обеспеченным. Смелые красные акценты. Черные половицы. Деревянные стулья с кожаной спинкой. Неоновое распятие, висящее над застекленным камином, вновь захватывает краткосрочный интерес Иваизуми. Оно органично вписывается в темные углы кабинета, и Иваизуми сворачивает к канцелярскому столу небрежной и расслабленной походкой.       Он никуда не торопится.       Иваизуми подбирает смятый лист бумаги, которому суждено было быть выброшенным. Кровь пропитывает чистый белый холст, когда поверхности касаются запятнанные кончики пальцев.       Иваизуми долго слушает вопли мужчины.       – Я… я все расскажу! Т-только не убивай меня-! – умоляет человек, держась за сломанную ногу, истекающей кровью внутри сплющенной кучи. Пот катится промеж его бровей, сморщенных от непреодолимой боли. Он повторяет одни и те же слова снова и снова, пока их не заменяют задушенные рыдания.       Харада предпочел говорить. Немногие выбирают так же.       Свет льется на Иваизуми, расхаживающего, чтобы загородить лучезарные красные полосы, пронизывающие современные грани комнаты. С жадным любопытством он наблюдает за человеком, которого покалечил своей новенькой алюминиевой бейсбольной битой. Он чувствует себя хорошо сегодня, особенно учитывая то, что он с прошлой недели начал высыпаться. Багровое освещение затемняет раскиданные бумаги, Иваизуми садится на корточки и подносит листок к своему скривленному лицу.

Медэкспертиза департамента Токио

Номер дела: 17662-3425 0120-32

Оцука, Бункё, Токио

Следователь: Харада Масабуми

      Отчет о расследовании

      Погибший: Казуо Козлов       17662-3425KK

      Синопсис

      Казуо Козлов – 41-летний мужчина, ранее замеченный в злоупотреблении наркотиками, был найден погибшим в ночном клубе вместе с Чун Кухарой, Фудзио Манабатом и Квок Вай Сакаем.

      Предыстория

      Погибший являлся одним из главных подозреваемых в стрельбе в резиденции Ранкей и занимал должность сятэй-гашира* под руководством Янагихары Кичихоши в преступной организации, именуемой Японская-кай.

      Описание происшествия

      05.05.16 в 05:28 нижеподписавшимся поступил звонок из департамента полиции Синдзюку от патрульной Касэн. Офицер полиции Касэн позвонила доложить о смерти Казуо Козлова, мужчины, дата рождения: 25.08.75 г., в ночном клубе «Вальхалла», Кабукичо, Синдзюку, в комнате 303. По словам офицера Касэн, погибший прибыл в клуб-       – Стрельба в резиденции Ранкей, – требует Иваизуми столь же угрюмым и гипнотическим голосом, как и мрачная атмосфера малинового цвета. – Какое отношение к этому имеет Козлов?       Изувеченный мужчина кусает губу от слышимой спешки, крепясь. Его глаза умудряются игнорировать забитую ногу. Будучи убежденным сторонником высшей силы, этот человек должен быть предан идее, что исцеление осуществляется духовно, а не через рукотворную медицину. Он с дрожью втягивает воздух и вынуждает себя заговорить.       – Я… Янагихара Кичихоши, он… он был одним из лейтенантов Японской-кай, – начинает он со стиснутыми зубами, зажмурив глаза, слезы и слюна смешиваются с потом на его подбородке. – Его л-люди… называют его K-Коля… и эта… эта гнида Козлов был другом сына Коли, Т-Таданобу. К-когда Колю убил киллер из Кёдай-круга, Козлов и Таданобу... приказали своим людям расстрелять объединение Кёдай-круга... в Уэно.       Иваизуми уставился на мужчину немигающим взглядом.       – Ранкей?       – Д-да, это была… это была… их штаб-квартира… – мужчина останавливается, чтобы откашлять мучительное всхлипывание, слова вырываются сквозь сжатые зубы. – Похитили кучу народу из Кёдай-круга, продали их органы на черном рынке, с-сбросили их в залив…       – Этого не было в новостях, – Иваизуми сильнее нахмурился, его брови сморщились в замешательстве и ярости.       Его мысли мимолетно вспыхивают в крайней необходимости. Ойкава все еще жив, значит он не мог быть частью той захваченной группы, если только его не пощадили по какой-то причине. Иваизуми качает головой, освобождая себя от внезапно возникших в голове образов. Он не хотел представлять, через что мог пройти Ойкава. Снова взглянув на Хараду, он гневно комкает полицейский отчет и оставляет плавать в луже крови его дружков. Этот уебок наверняка помог скрыть новости.       – Зачем Кёдай-кругу убивать Колю? – он сужает глаза и раздраженно фыркает. – Это только подлило масла в огонь.       – Ко-! – чужой голос срывается и откашливает слюну. – Все из-за той… той коалиции.       Иваизуми поднимает бровь.       – Коалиции?       По-прежнему растянувшийся на земле человек стенает, глаза его закрыты, а слова с каждой секундой медленно сливаются в бессвязную речь:       – К-Кавамото Икэбэ… – он задыхается, хватая ртом кислород. Упоминание этого имени заставляет грудь Иваизуми вздыматься от втянутого воздуха. – Он был лейт… лейтенантом, как… как Коля. Огромный промышленный магнат. Гребаный идиот хотел объединить Кёдай-круг... и Японскую-кай… и-и люди были против, так что Кавамото, он, он...       – Он был убит, – вклинивается Иваизуми. Он глотает сухой комок в горле. Тяжесть давно минувших дней терзает его с мучительной силой. – Я в курсе, что с ним произошло.       Затаив дыхание, Иваизуми чувствует, как немилость покидает его жесткие плечи. Он быстро находит связь. Это та же история трехлетней давности. Коля попытался возродить идею слияния Кавамото. И был убит противостоящей стороной. Противозаконное возмездие другой группировки. Типичные бандитские разборки, но как именно в них вписывается Ойкава? А тот вообще вписывается во все это? Если он сможет добраться до людей, что знали юношу до стрельбы, он, вероятно, смог бы выяснить, кто он такой...       Иваизуми разочарованно проводит рукой сквозь клочки темных волос и тихо протяжно вздыхает. Он встает и вытирает брызги крови, засевшие на кожаных плечах.       – Полицейские отчеты, – просто говорит он. – Мне нужны все отчеты о стрельбе.       – З-забирай все! Дела, досье… – человек жалко выкрикивает ему. Его губы кривятся в ужасно угрюмое выражение, а из глаз выливается море слез. – В-все файлы... они электронные. Мы избавляемся от всего напечатанного... – он делает слабый жест в сторону своего рабочего стола. – Используй мой… компьютер, бери все, что тебе нужно...       Тогда Иваизуми делает пару шагов обратно до стола, пробираясь через шкафы, затем прочесывает мусорку, где обнаружил полицейский отчет Козлова. Ничего не осталось. Харада не лжет. Он смотрит на прикрученный в центр стола монитор.       Чуть поторапливаясь, Иваизуми плюхается на офисный стул и наслаждается его неудобством. Когда монитор включается, загорается экран автоматического входа в систему. Белое свечение подчеркивает лежащий на столе позолоченный полицейский значок и выделяет контуры ожесточенного выражения его лица.

Центральный департамент полиции Токио Пользователь: Харада Масабуми Посмотреть отчеты полиции Поиск: ‘Ойкава Тоору’ (0) результатов поиска по запросу ‘Ойкава Тоору’ По вашему запросу не найдено ни одного документа.

      Его сердце обеспокоенно бьется, очередная волна разочарования накапливается внутри его черепа. Окровавленные перебинтованные пальцы стучат по клавиатуре, в то время как поле поиска разрывается от ключевых слов. Резиденция Ранкей. Казуо Козлов. Алмазный фонд. Янагихара. По вашему запросу не найдено ни одного документа. Ойкава Тоору, Тоору, Ойкава, Тоору Ойкава, Ойкава…       Иваизуми отрывается от стола и с разгневанной тяжестью топает обратно к парализованному человеку.       – Почему нет никаких отчетов об Ойкаве Тоору? – спокойно спрашивает Иваизуми для начала. Его преследующая тень нависает над недееспособной фигурой. – Почему его нет в базе данных?       Харада съеживается, выпучив глаза от растерянности.       – К-кто это? Я не... я не знаю...       – Студент колледжа! – рычит Иваизуми, прыгая вперед, словно хищник за секунду до того, как настигнуть жертву. Он хватает другого за воротник, сжимая тот кулаком. От разочарования его лицо морщится, и он скалит зубы. – Ойкава Тоору! Пропал без вести после стрельбы…!       Харада страдальчески вопит, беспомощно хромая, когда от хватки Иваизуми в сломанную ногу нахлынула резкая боль. Его глаза крепко закрыты, пока он скулит и ловит ртом воздух.       – Я-я не знаю! Клянусь...! Н-нам приказали удалить файлы о произошедшем в Ранкей-!       Иваизуми разгибает пальцы и отклоняется. Его прерывают тошнотворные звуки страданий, когда он возвышается над человеком, готовым потерять сознание – от шока, боли, кровопотери.       – Кто тебе платит?       – Ч-что? Ширато-       – Не ври мне, – угрожает Иваизуми, его мрачный взгляд наводит на мысль, что он не в настроении выслушивать всю эту хрень от кого-либо сейчас. – На кого ты, блять, работаешь?       В полной агонии и смиренности продажный полицейский выпускает гортанный всхлип, с этого момента способный говорить только слабыми бормотаниях. Его лицо натягивает безмятежную маску.       – На К-Кёдай-круг, – признается он. Иваизуми поджимает губы, позволяя человеку объясниться. – И-Ичиносе Матвей, он… он старший советник кумичо*. Н-наследник. Он покупает всех копов… всех копов в городе, – его черты искажаются от боли, глаза понуры от недостатка крови. – Департамент полиции… больше не подчиняется Шираторизаве-гуми.       – Аобаджосай-кай годами пытается отжать рэкеты Шираторизавы-гуми, – огрызается Иваизуми. – Как, мать твою, этот тип Ичиносе смог так легко провернуть это?       – Ма… Матвей и его команда… они начали захватывать контроль над полицией… сразу после смерти председателя комиссии по безопасности. Т… Т-Такемура Масаёши... был строг с полицией, преследуя берущих даже в тысячу йен взятки копов. Н-Но теперь, когда его не стало... полиция более податлива, гангстеры чуть ли не отсасывают нам, п-понимаешь, тактика чинкоро*. Кёдай-круг предоставляет нам информацию в обмен на снисходительность и затемнение средств массовой информации…       – Как мне найти Ичиносе Матвея?       – Я-я не знаю…! П-правда! – он отчаянно кричит, дрожа и корчась от боли с побелевшим от страха лицом. Слюна пузырится во рту, когда он говорит. – Я-я бы уже сказал, если бы знал! О боже, Господи, прошу-!       Харада жалко ползет, чтобы ухватиться за лодыжки Иваизуми, крепко сжимая их под натиском молитвы. Он выглядит так, будто его же бог покинул его в самый тёмный час. Вцепившись в чужую ногу, порыв католицизма наполняет его глаза какофонией пожалуйста-помилуй-меня.       Религия выставляет напоказ величайшие претензии на то, чтобы являться предельным благом. Но когда они претворяются в жизнь, представления о всезнающем создателе лишь порождают чудовищную разновидность зла. Это не вызывает ничего, кроме враждебности среди людей. Иваизуми не верит в бога – больше нет. Тот оставил его где-то между потерей его матери и потерей самого себя.       Он позволяет комнате погрузиться в смертоносное затишье и ступает, чтобы добыть свою бейсбольную биту. Та издает едва различимый звук, когда ее поднимают из бездействующего состояния. Свирепость в его выражении обрушивается на испуганно дышащего человека. Иваизуми угрожающе приближается.       – П-подожди-! Я рассказал все, что знал! Т-ты не убьешь меня, да? Т-ты отпустишь меня? П-помилуй, прошу-!       В ушах, словно ошеломляющие барабаны, пульсирует потребность.       – Хм, дай проверю, – Иваизуми предлагает человеку слабый проблеск надежды, когда выуживает крохотный клочок бумаги из кармана, обтянутого мятно-зеленым хлопком – ярким цветом на фоне черной кожи.       Твоя цель – Харада Масабуми. Блок 2075. Устрани Хараду и всех свидетелей. Крайне необходима осмотрительность. У тебя нет права на ошибку.       Иваизуми расслабляется. Со своего места он может разглядеть выражение лица мужчины – напуганное и отчаянное, и тьма застилает его глаза.       – Извини, здесь по-прежнему сказано, что я должен тебя убить.       Столкновение алюминия о кость пронизывает его чувства.       Он ударяет Хараду посреди молитвы. Жесткая отдача посылает сильную вибрацию в его собственные суставы, его оливкового цвета лицо испещряют мелкие распыления крови. Бейсбольная бита избила человеческую рожу до безобразной скульптуры из сломанных костей и разрубленной плоти. Не достает света, чтобы осветить уродливую мешанину из вырванной челюсти и зубов, но, возможно, это и к лучшему. Омерзительная голова, все еще полусоединенная с шеей, откинулась вбок, эластичная кожа – единственное, что удерживало ее от полного падения, поскольку гравитация заставляла ее свисать. Капли густой жидкости блестят в арбузно-розовом цвете, хлынув из каждой глазницы и из всех остальных отверстий на лице.       Одного удара должно хватить.       Сразу после этого тело тряпичной куклой падает на пол, в первую очередь лицом в лужу собственной крови и кусков плоти. Глазное яблоко катится по дорогим половицам. Прилив красного света неонового креста расползается по мертвецу, окрашивая сцену зловещим освещением.       Это правда, что страх заставляет людей искать все возможные способы защиты, но это лишь доказывает то, что молитвы несуществующему созданию не всегда бывает достаточно.

☆ ☆ ☆

      В тихом трехстороннем перекрестке, расположенном между Старбаксом и старой винодельней, над серповидным магазином гудит неоново-зеленая вывеска «Tsutaya»*. Кафе-книжный горит приветственным бисквитным цветом, стеклянные панели в полный рост на первом и втором этажах позволяют прохожим взглянуть на гостеприимные интерьеры выпечки и книжных полок, сопровождаемые запахом свежеиспеченного ржаного хлеба и заваренного с мусковадо* кофе.       Десять часов – это не час пик, поэтому, когда Иваизуми заходит, внутри в основном пусто.       В самом конце второго этажа находится работник, обслуживающий зону видеопроката в медиа-центре. Шаги Иваизуми смягчает деревянный пол, пока его не замечают приближающимся через лабиринт полок…       – Хэй, неужели это Иваизуми-сан! – произносит молодой парень вместо приветствия. – Давно не виделись, да? У нас еще нет нового фильма про Годзиллу, так что даже не спрашивайте.       Иваизуми быстро глянул на работника и его бейджик с именем на романзи. Он не видел Ватари Синдзи почти год. Мальчишка среднего телосложения, ниже на несколько сантиметров, его лицо выделялось стильной короткой стрижкой. Он выглядел примерно одного возраста с Ойкавой или даже моложе.       – Ах, я здесь не за этим, – говорит Иваизуми и скрещивает руки на груди. Он разглядывает выбор DVD в магазине, задумчиво вскидывая голову. – Я возьму что-нибудь новое… или популярное.       – О? Ищете что-то новенькое, хах? – с любопытством встревает тот и подбирает все недавнее. – Все же рад вас видеть, – его оживленный голос стремится в каждый произносимый слог. – Я думал, Иваизуми-сан попал в неприятности или типа того. Город немного пугает в последнее время, вам не кажется? – единственный ответ на это – проницательный взгляд Иваизуми. – Так или иначе, вы воспользуетесь деньгами или баллами? Прошло много времени с вашего последнего проката. Готов поспорить, вы накопили кучу этих Т-баллов.       – Должно быть много, – Иваизуми прочищает горло в триумфе и смущении, опуская карточку с баллами на стойку. – В последнее время я покупаю много… молочного хлеба в FamilyMart, – нерешительно добавляет он, хмуря брови на каждом слове, совсем не ожидая, что он когда-либо в своей жизни скажет все эти вещи в одном предложении.       – Правда? Никогда бы не подумал, что вы сладкоежка, – говорит Ватари, веселье в его голосе скорее невинное, нежели насмешливое.       Тогда Иваизуми застает легкую встряску удивления, промелькнувшую в глазах парня. Наступило жуткое отсутствие шума, прежде чем тот заговорил…       – У вас кровь, Иваизуми-сан.       Он поднимает взгляд больших от паники глаз.       – Что? Где?       Ватари показывает на своем лице, постукивая пальцем под губами.       – Прямо вот тут, – говорит он ему. Иваизуми зеркалит его жест и чувствует влажную каплю на своем большом пальце. Она оставалась там так долго, что красный пигмент уже испачкал поверхность его кожи.       – Порез от бритвы? Вы бреетесь в машине или что?       – Да, иногда… – он отвечает единственным, что пришло в голову, несмотря на то, какая это неправда. Затем он берет черную эко-сумку с DVD-дисками, когда Ватари заканчивает с оформлением на кассе. После его отступления раздается прорезающий ночную тишину голос.       – Не забудьте через неделю вернуть!

☆ ☆ ☆

      Время пролетает на цифровых настенных часах, крошечная дата в нижнем углу меняется с 24 на 25 июня ровно в полночь. Некогда тихая гостиная сейчас наполнена тяжелыми звуками голосов баритона и ошеломительных скрипок. Телевизор пропитан фильмом Такеши Китано, беспрерывно идущим вопреки бессознательному зрителю.       Иваизуми принес домой несколько фильмов, не уверенный, что из этого хотелось бы Ойкаве. Он посчитал, что Ойкава скажет ему, какой ему понравился, и он просто возьмет нечто подобное в следующий раз. Он кажется тем, кому нравятся зарубежные фильмы, хотя, как ни странно, первым, что он вставил в Blu-ray плеер, был довольно недавний японский боевик.       Возможно, он действительно наслаждался фильмом не так сильно, как надеялся, потому что через час Иваизуми обнаруживает его спящим на диване, лежащим на животе, легкое похрапывание то и дело вырывалось из его приоткрытых губ.       Он ненавидит образ Ойкавы, спящего где угодно, кроме кровати, но Иваизуми считает, что лучше так, чем будить его. Внезапное тепло заставляет Ойкаву свернуться в комфорте, когда Иваизуми накрывает его одеялом. Оно толстое, тяжелое с вязаной шерстью – то, которое Ойкава любит больше всего. Он выключает телевизор и домашний кинотеатр, а затем снова смотрит на спящую фигуру юноши.       Иваизуми думает, что сейчас вокруг него новая аура. Свечение Ойкавы насыщеннее и любезнее – контраст с измотанными цветами страха и нерешительности, и это изрядно поднимает ему настроение. Почти невозможно представить кого-то еще, кто бы так органично вписался в его жизнь, кого-то со свежим сочетанием новизны и постоянства, кого-то способного превратить тоскливое жилище в дом.       Он едва может оторвать взгляд.       Войдя в спальню, он снимает рубашку и ложится на кровать. Пахнет иначе. Пахнет Ойкавой. Его запах глубоко впитался в подушки, проникнул в перья внутри одеял. Остатки его тепла задерживаются на простынях, даже когда его здесь нет, – такие же упрямые, как и сам Ойкава.       Он так привык к тому, что Ойкава оказывается рядом, когда он в этом нуждается, что простое его отсутствие кажется ошеломляющим.       Последняя неделя была великолепной – более чем великолепной. Он спал на кровати, рядом с Ойкавой. Бывали дни, когда между ними было расстояние шириной с тело, но чаще бывали дни, когда все совсем наоборот. Словами не передать это воодушевляющее ощущение того, что он ослабил свою защиту. Но даже тогда Иваизуми всегда спрашивал. Он не знает, почему чувствует необходимость просить разрешения спать на своей собственной гребаной кровати. Однако он крепче спал по ночам, когда знал, что Ойкава на все сто процентов уверен, что ему комфортно с другим человеком рядом.       Закрыв глаза, Иваизуми остается лишь надеяться на то, что его мозг приспособится к отсутствию личного средства от бессонницы, и позволяет полному изнеможению передать его желанной дремоте.

☆ ☆ ☆

      Было холодно.       Сквозняк щипал за кожу, словно личинки, тело подвергалось неумолимому ознобу. Отвратительно. Он чувствовал себя отвратительно. Он хотел умереть. Просто умереть. «Просто убейте меня». Они не позволили ему отмыться, прежде чем запереть обратно в бункере. Тот был не больше, чем чулан. Слишком темно. Слишком холодно. Ойкава не знал, сможет ли вынести еще одну ночь здесь. Замерзая. Дрожа. В неведении о том, что будет дальше, почему его похитили или кто.       Шаги по коридору. Свет. Высокие каблуки. Он услышал, как открылась дверь, медленный терзающий скрип. Ойкава приоткрыл глаза и увидел женщину в дверном проеме. Жалость обрушилась на ее черты, как только ядовитый фиолетовый свет залил его свернувшуюся фигуру. Она была готова заплакать.       – Ойкава-сан, тебе нужно поесть, – упрашивала она мягким голосом. Ее колени громко стукнулись о пол, когда она опустилась рядом с ним. Ойкава не двигался, лишь обратил взгляд полузакрытых глаз на поставленный на землю поднос. Путри тайком пронесла ему больше еды: сэндвич с пожаренной свининой, рисовые шарики, печенья и энергетик. Она подняла руку, чтобы утешить его, но остановилась в нерешительности, стоило Ойкаве вздрогнуть. – Я принесла тот сэндвич, что тебе понравился, – ее голос звучал заботливо, будто у матери, подначивающей ребенка съесть овощи.       Прежде чем Ойкава смог хоть что-либо сказать, над ней нависла угрожающая тень.       – Путри, разве я не говорил тебе не приносить этому хуесосу еще еды?       Она быстро поднялась на ноги и сразу же склонила голову. Он услышал, как она извиняется смиренным голосом. Понурые карие глаза привыкли к свету, но расширились в панике, когда он увидел, как Козлов схватил Путри за руку и грубо вытолкнул ее за дверной проем. Ойкава чувствовал себя обнаженным и содрогнулся под чужим взглядом.       – Вставай, – приказал тот. – Тебе пора за работу.       Ойкава изо всех сил пытался сесть, опираясь локтями на неровный цемент. Боль промчалась по его конечностям, и он снова упал. Мягкая рука потянулась к нему, удерживая. Путри даже на высоких каблуках тащила его вверх, пока он не смог опереться на стену для опоры.       – Он ничего не ел со вчерашнего дня, – сказала она. Туфли на платформе делали ее выше, чем Козлов, поэтому она покорно опустила плечи и как всегда низко наклонила голову. – Стоит позволить ему отдохнуть.       Козлов скривился. Его кулак врезался в череп Путри, его грязные пальцы вцепились в ее черные волосы. Он так вскинул ее голову, что Путри пришлось вытянуть шею.       – Заткни свой поганый рот, тупая сука. Тоже хочешь ночевать в бункере? А?       Ее вскрик боли вызвал прилив адреналина по венам. Ойкава схватил Козлова за запястье, таким образом перенаправляя его злость обратно на себя. Толчок Козлова едва имел силу, но этого было достаточно, чтобы болезненное тело Ойкавы пошатнулось назад. Козлов засмеялся и освободил женщину, ее длинные черные волосы теперь были растрепаны. Затем он сжал воротник рубашки Ойкавы так, что затруднил его дыхание.       – По-прежнему ладишь с дамами, а? Путри, вот, отдает больше, чем ей следует, – Козлов поднял ботинок и топнул о поднос с едой. Гневный лязг поражающего подошвы сапог металла был оглушающим, а тот наступал и наступал, пока не осталось лишь безобразное месиво из хлеба и грязи. – Никаких дам для тебя сегодня, – добавил Козлов и сжал его волосы в кулак, сильно дергая и вырывая пряди волос из кожи головы. Ойкава так крепко сжал челюсти, что это причиняло боль. – Скажи спасибо, что сдаешься в аренду, а не на продажу. Видел бы ты окружение Судквана. Фу, там сраная помойка, – Козлов волочил его по коридору, упавшая фигура Путри становилась все меньше и меньше. Он видел, как она плачет. – Его трансы такие же уродливые, как и он сам. Он даже не смог обманом заставить прилично выглядящих филиппинок работать в своем клубе. Вот поэтому ты ему и нравишься настолько сильно.       Козлов остановился перед знакомыми красными дверями.       – Я… – Ойкава задыхался, протестуя, слезы потекли по его щекам. Он быстро моргал, пытаясь прояснить зрение. Он упал на пол, лбом касаясь грязных фламинго-розовых плиток. Он хотел умереть. Он не хотел ничего, кроме как умереть. Но даже тогда он не знал как. Глубокая боль пульсировала у него в колене, пока он умолял, обнимая себя руками. – Я… сделаю что-нибудь другое… что угодно… т-только… не это… я… не могу…       – Посмотри на меня, – вклинился Козлов в его рыдания. Ойкава медленно поднял голову, белки в его глазах покраснели и залились слезами. Его сухие губы сжались, когда он увидел, что Козлов фальшиво улыбнулся и кивнул с пониманием. – Хочешь заниматься чем-то другим? Ладно-ладно. Если ты этого хочешь.       Его потащили к металлической лестнице, ведущей в подвал.       Света почти не было, а свисающая с потолка лампочка постоянно мерцала, что только приносило ему пульсирующую головную боль. Это была серая комната без окон из некрашеного цемента. В одном углу стояли каталки и весы, а в самом центре был импровизированный кабинет. Высокие стопки картонных коробок. Прозрачные пластиковые пакеты с каким-то белым и коричневым порошком внутри. Козлов разрешил ему сесть на стул. Его охватил страх. Где он? Что это за место? Все это должно было обмануть его, заставить думать, что он в безопасности. Ойкава знал это. Он чувствовал. Он знал. Он знал…       – Ты еще хуже, чем Янагихара, – рявкнул Козлов, как только открылась единственная дверь. – Вы, засранцы, не в состоянии приходить вовремя, да?       Ойкава устремил заплаканный взгляд на человека в белом лабораторном халате, держащего темно-синий вещевой мешок. Положив тот на стол перед Ойкавой, он расстегнул молнию и широко растопырил мешок. Козлов засунул руку внутрь, схватил один из наполненных белым порошком пакетиков и взвесил в руках.       – Партия из Гонконга?       – Да, – сказал только что прибывший человек, расправляя плечи. – Нужно убедиться, что он не смешан со слоновой дозой ебаных успокоительных, как в тот раз.       – Кван – долбаеб, ведущий дела с материковыми китайцами, – выплюнул Козлов и закурил, когда закончил проверять пластиковый пакет. Без окон или каких-либо других отверстий дым остался в воздухе и на целую минуту затуманил зрение Ойкавы. Тяжелого запаха было достаточно, чтобы привести его разум в панику. Он искал возможный выход, чтобы сбежать, но ничего не нашел. – Хотя этот должен быть неплохим. Бирманский источник.       Другой парень осмотрел его с ног до головы.       – Это наш подопытный кролик?       – Ч-что? – Ойкава вздрогнул в панике, широко раскрыв глаза от ужаса. Две пары рук схватили его за руку и толкнули на стол лицом вниз. – С-стойте-!       – Ты же сказал, что хочешь попробовать заняться чем-то другим, ведь так? – Козлов ухмыльнулся, отвратительный смех вырвался из его рта.       Игла шприца поблескивала при слабом освещении.       – Он чист?       – Да, чист.       Его рука неподвижно распласталась на столе в страхе. Ойкава заскулил, когда на бицепсе туго завязали жгут.       – Мы должны делать это каждый раз, как только получаем новую поставку, Ойкава-сан. Нужно убедиться, что все высшего качества. Девочки становятся слишком сонными, чтобы трахаться с клиентами, когда они под всякой хренью, – Козлов сжал сигарету и затушил ее о тыльную сторону ладони Ойкавы. От жгучего касания тот сделал резкий вдох. Он изо всех сил пытался вывернуться из их захвата. – Для тебя это не станет проблемой, верно?       Дрожь прошла сквозь его тело, как зловещий ветер, сотрясая кости и стуча по черепу. Игла уколола в середину руки, и он наблюдал, как она исчезла в его коже, жутко растягивая ее, будто латекс. Потом наступила резкая боль от вводимой в вену холодной жидкости, от ощущения ее немедленного эффекта. Сжимая глаза, он кусал губу, пока она не начала кровоточить.       Крошечные капли крови сочились из ранки от иглы.       Это стало началом громадной мигрени. Он ловил ртом воздух, словно ощущая его нехватку, чувствуя во рту вкус крови, даже когда ее не было. Внезапно Ойкава задрожал от истощения, затем от чего-то еще, чего-то оцепенелого, чего-то почти сладкого. Его карие глаза открылись, чтобы увидеть, жив ли он еще. И он был жив. Ему казалось, что он мертв, но в то же время жив. Наяву, но во сне…       Еще одну иглу ввели в него. Эту он уже не чувствовал. Он ничего не чувствовал. Жгут чувствовался ничем. После, казалось, третьего шприца его запястья связали за спиной той же эластичной веревкой, какую они использовали, чтобы сузить его кровоток.       Ойкава был поражен бурей страха и злости, но он не мог этого показать – его тело не позволяло. Желчь, что поднималась из желудка, достигла его горла, прежде чем отступила обратно. Ойкава хотел рвать, но не мог. Его горло бы не позволило. Вскоре его стоны переросли во всхлипы. Он беспомощно наблюдал, как парень в белом обходит его и тянется к ремню, расстегивая.       – Ну же, не схвати передоз прямо перед нами.       Звук молнии прозвучал в его ушах.       Ойкава услышал тяжелое дыхание, ощутил его на затылке, ощутил хватку на бедре. Но он ничего не почувствовал. Ничего не было. Боль в колене исчезла, как и все остальные ощущения. Внезапно он понял, что дышит рваными вздохами, воздух врывался и вырывался, его согнутое тело многократно подталкивалось к краю стола.       – Твою ж мать, какой узкий… Где ты его достал?       – Подобрал у Ичиносе.       – Ичиносе? Ты про Ичиносе Матвея?       – Да. Забрал после того, как его вышвырнул Янагихара. Подумал, он здесь пригодится.       Ойкава мог слышать, как их голоса эхом отдаются в ушах, но голову яростно прижимали к деревянной поверхности, блокируя слух, грубая рука сдавливала его скулы, пока они не распухли. Он полностью осознавал, что происходило и что они делали, но безопасная гавань его притупленного опиатами мозга заставляла думать, что он в порядке. Что бы они ни ввели в него, это жестоко обошлось с его чувствами вплоть до банального разрушения всего сознания...       – Что такое? Больше не сопротивляешься? – Козлов язвительно рассмеялся, наблюдая за происходящим. – Похоже, мелкий ублюдок научился получать удовольствие от того, что его трахают в задницу.       Он хотел, чтобы все побыстрее закончилось.       Ойкава зажмурился, пытаясь блокировать зрение. Слезы пробились наружу. Он не хотел видеть происходящее, лишь желая, чтобы они попросту покончили с этим. Скорее. Снова начала подступать тошнота, но он поборол ее. Скорее заканчивайте. Его пронизанный героином мозг вытеснил все, что осталось от его достоинства. Скорее, скорее…       – Ойкава...       Скорее, скорее, покончите с этим, скорее, скорее…       – Ойкава!       Он проснулся тяжело дыша, как будто только что вынырнул из океана. Его бредящие карие глаза подрагивают напротив безумного выражения лица Иваизуми, что опустился рядом с ним на пол гостиной.       Беспокойство сжимает в тисках кости Иваизуми. Он немедля прижимает ладонь вдоль челюсти Ойкавы, большим пальцем проводит по щеке, что покраснела от пота. «Ты в безопасности», – повторяет он юноше. Снова и снова. Иваизуми протягивает другую руку и оборачивает вокруг чужого запястья, чтобы унять учащенный пульс, и нежно втягивает Ойкаву в ореол своих объятий. Он чувствует его благоухающую кожу, как только Ойкава кладет свой лоб на плечо мужчины.       – Ты здесь со мной, – говорит Иваизуми глубоким и успокаивающим голосом, его сильная хватка удерживает Ойкаву от того, чтобы полностью сломаться. Он наставляет голос быть добрее, несмотря на собственную панику. – Просто дыши. Ты в безопасности. Закрывай рот. Вдыхай через нос, – он потирает вытянутыми ладонями чужую спину. – Все хорошо. Я рядом.       Иваизуми следит за тем, чтобы руки, прижимающие фигуру Ойкавы, не были слишком крепкими или удушающими, чтобы Ойкава мог оттолкнуть его, если понадобится. Он чувствует, как его притягивают слабым рывком, и довольно скоро понимает, что Ойкава более чем готов ответить взаимностью, сильно дрожащими руками обхватывая его голый торс. «Ива-чан, Ива-чан», – тихо хнычет юноша. Кажется, он слишком устал, чтобы прилагать хоть какие-либо усилия своим конечностям и позволяет себе погрузиться в тепло Иваизуми.       Тело Ойкавы бешено содрогается напротив его собственного, каждый вздох дрожит от сильных всхлипываний. «Не уходи. Не дай им забрать меня». Разум Иваизуми в таком отчаянии, что пытается найти все возможные способы перерыть чужие одурманенные воспоминания, желая пройти сквозь каждую запертую дверь.       Иваизуми не может этого вынести.       Его рука сознательно поднимается, поглаживая сзади голову Ойкавы, пока другая выводит круги вдоль напряженных очертаний чужого позвоночника.       – Что ты хочешь, чтобы я сделал? – шепчет Иваизуми приглушенно, но сурово.       Это не требование.       Он просит прямой приказ.       – Скажи мне, чего ты хочешь, и я сделаю это.       Ойкава не отвечает, не говорит ни слова, его сознание все еще в ужасном месте. Это заметно по тому, как юноша отчаянно льнет к нему, цепляясь руками за неприкрытую спину Иваизуми. Мужчина закрывает глаза и разочарованно выдыхает сумеречный воздух. Минуты тянутся, как в тумане, и яростные вздохи Ойкавы вскоре успокаиваются до шмыганий, пока и вовсе не затихают.       Иваизуми убаюкивает его, и Ойкава неосознанно растворяется в чужих объятиях, возможно, наконец-то погрузившись в сон. Мужчина презирает то жалкое чувство никчемности, что мучительно сжимает легкие. Примостившись носом к пульсу на шее Ойкавы, он передает все слова, которые не смог бы произнести вслух, не в силах вынести мысль о том, чтобы отпустить.

☆ ☆ ☆

      Пахнет лимонным бальзамом и гелем для душа с кориандром, когда Ойкава просыпается.       Распахнув веки, он застает ножки кофейного столика, а за ними расплывается широкоэкранный телевизор. Его щеки теплые, и он слышит гул раннего утра наряду со своим дыханием и чьим-то другим.       В считанные секунды Ойкава обнаруживает себя зарытым в голые грудные мышцы Иваизуми, и только тогда осознает, что использует того как подушку, уютно располагаясь в чужих руках. Ему тепло и комфортно, и он так и остается просто потому, что может. Он находит это приятным. Мягкое биение сердца Иваизуми напротив щек укрывало его беспокойство, и тогда он понимает, что, возможно, сердцебиения не для того, чтобы их слушать. Возможно, они для того, чтобы их чувствовать.       Ойкава вытягивает шею и чуть задирает нос, чтобы увидеть нижнюю часть челюсти мужчины и его ресницы. Голова Иваизуми завалилась на бок, инстинктивно выискивая аромат волос Ойкавы. Юноша робко поднимает руку. Длинные пальцы касаются лица Иваизуми, его кожа мягкая на щеках, но колючая из-за бритой щетины внизу. Кленовые ветви вспыхивают в его глазах, и он разглядывает спящее лицо Иваизуми. В такие моменты мужчина столь безмятежен и выглядит так молодо, тени под его глазами давно исчезли, сердитые морщины и грубая хмурость попросту поглощены спокойным потоком дремоты.       Семичасовой солнечный свет просачивается сквозь щели между шторами, тонкие горизонтальные солнечные лучи оседают на изгибах их тел, а воспоминания прошлой ночи теряют свою ясность.       Странно. Измотанная тяжесть всегда нисходит на него, как только он утомленно ускользает из своих снов обратно в реальность, его внутренности готовы взорваться от томительного шторма и того, как разрывали его сердце и душу. Но в то мгновение, когда он открывает глаза и видит Иваизуми, боль испаряется, и само его присутствие скрепляет сердце обратно в свою исходную форму. Нет нависающих над ним тел. Нет хватающих рук. Нет пронизывающей боли глубоко внутри.       Он человек, состоящий из миллиона противозаконных вещей, но всякий раз, когда Ойкава прикасается к нему, возникает ощущение, словно он приходит домой, где никогда не был. Может быть, это волшебство. Может быть, это обычная людская химия. Он знает лишь то, что хочет оставаться с ним навсегда, и надеется, что Иваизуми сможет выносить его также долго…       – Хэй.       Ойкава подскакивает и немедленно отстраняется.       – Т-ты… ты меня напугал! – кричит он. Его сердце колотится, когда он прижимает ладонь к груди, удерживая себя на вытянутой руке. Лихорадочный розовый цвет липнет к его щекам, когда взгляд опускается на голый торс Иваизуми.       Иваизуми приподнимается на локтях, слегка наклоняясь своей подтянутой верхней частью тела, крепкие мускулы перекатываются по непокрытой чернилами области между его грудью и животом.       – Ты как? – первым делом спрашивает он, прежде чем полностью сесть, чтобы поравняться с глазами Ойкавы. Он медленно протягивает руку, прижимая ладонь к чужому лбу, вздох облегчения срывается с его губ, когда он обнаруживает, что это просто естественное тепло.       – Я-я в порядке, – заикается юноша, а после отводит взгляд, подгибая ноги под себя. Ойкава знает, что его лицо все покраснело. Он не может этого увидеть, но он чувствует. Вероятно, сейчас подходящее время позагорать, чтобы сделать это менее очевидным. Ему неловко о того, насколько он взвинчен, тогда как Иваизуми остается невозмутимым. – Ты все это время не спал?       – Да, – Иваизуми сгибает одну ногу вертикально и кладет локоть на колено. Ойкава чувствует себя окруженным между Иваизуми и спинкой их углового дивана. Голос мужчины низкий и хриплый. – Я не шевелился. Не хотел тебя будить.       – О-ох, – запинается Ойкава. Он кусает нижнюю губу, не совсем уверенный, следует ли поблагодарить или это уже перебор. Так что он откидывается назад, взъерошенные волосы повторяют движение головы, глаза следят за фигурой Иваизуми. – Ты куда? – спрашивает он, когда Иваизуми встает на покрытый ковром пол.       – Возьму завтрак внизу, – просто говорит он, надевая прежнюю рубашку, которую прошлой ночью забыл бросить в мешок для стирки. Он останавливается, чтобы взглянуть на Ойкаву. – Что хочешь?       Иваизуми, должно быть, заметил, что он не в настроении готовить. У него всегда неплохо получалось читать его. Ойкава на мгновение улыбается, прежде чем ответить:       – Меня все устроит.       – Как скажешь.

☆ ☆ ☆

      Огатама построен как северо-восточный американский ресторанчик высшего класса. Ярко-бирюзовый фасад Formica. Стены заменены на стеклянные, чтобы иметь возможность заманивать проходящих мимо пешеходов. Линолеумные полы. Ретро-современный декор. Стойки обслуживания. Округленные, они придают этому месту вспышку гостеприимства, как у японского дерева магнолии, в честь которого оно названо. Их меню – попурри из региональных завтраков – будь то японский, американский, вьетнамский, латышский, корейский – все это есть. Он знает только то, что здесь подают завтрак в любое время дня и ночи и ничего больше.       Иваизуми забывает о сине-зеленых виниловых столиках на западной стороне ресторана и вместо этого садится на стул возле длинной стойки.       Поверхность из нержавеющей стали показывает его искаженное отражение. В этот момент он видит, как немного цвета расползается по поверхности его кожи, горят щеки и уши. Что за блядская катастрофа. Иваизуми недоверчиво качает головой и проводит рукой по лицу, чтобы избавиться от красноты, но в итоге становится только хуже. Он просто спал на полу, но еще никогда не чувствовал себя таким отдохнувшим за всю свою жизнь. Кажется, в этом и есть ценность недельного сна.       Ему нужно было проветриться.       Иваизуми не знал, когда его лживая задница, кажущаяся спокойной и собранной, собирается спалиться. Вот почему он так внезапно предложил купить завтрак, если не учитывать тот факт, что ему не хотелось, чтобы Ойкава тратил свою утреннюю энергию после того срыва прошлой ночью.       Внутри него бесцельно дрейфует нечто изнывающее – полное блаженство, что ощущается от простого утреннего приветствия, теплых улыбок, спутанных волос, заразительных зевков, еды, которую он никогда раньше не считал вкусной, но теперь каким-то образом божественной на вкус. Напрасно он постоянно ищет взглядом кое-кого конкретного, даже в своих сновидениях в те редкие часы сна. Иваизуми не знает, что это за тяга. Он не может толком ее назвать.       В конце концов он закрывает глаза, позволяя сильному запаху заваренного кофе и намазанного маслом тоста заполнить ноздри и успокоить нервы.       – Иваизуми-сан! – чересчур взволнованно приветствует Киндаичи из-за стойки, вырывая его из раздумий. Он останавливается, бросая увлеченный и почти изумленный взгляд, когда подходит к Иваизуми. – Выглядите бодро этим утром. Случилось что-то хорошее?       Иваизуми сужает глаза, сжав губы в хмуром выражении, которое он подавлял.       – С чего ты взял?       – Не знаю. Просто вы кажетесь… – он прерывается, потирая подбородок. Его необычайно острая наблюдательность заставляет Иваизуми чувствовать себя некомфортно. Киндаичи договаривает: – …здоровым, я думаю?       Мужчина глазеет в ответ в ошеломленном молчании. Если бы он не высыпался последние пару дней, то, наверное, ответил бы смертоносным взглядом. Его плечи расправляются, когда он кладет руки на стойку, хватая покинутую прошлым посетителем газету.       Старший инспектор главного департамента полиции Токио был найден мертвым в своем доме в субботу утром, согласно данным Бюро Уголовных Расследований. Как сообщает полиция, 34-х летнего Хараду Масабуми обнаружили около 5:30 утра. Власти работают над установлением личности подозреваемого и мотивами…       – Во всяком случае, – Киндаичи прорезает неловкую тишину с блокнотом наготове, – что сегодня будете заказывать, Иваизуми-сан?       Иваизуми прочищает горло.       – Две порции континентального завтрака, – произносит он, глядя в газету, чтобы избежать зрительного контакта. – О, и два кофе. На вынос.       – Хм, понятно… – бормочет Киндаичи, лукаво наблюдая за постоянным посетителем, пока вкратце записывает заказ.       Иваизуми поднимает взгляд, сведя брови.       – Что понятно?       – Н-ничего! – Киндаичи качает головой с нервной улыбкой, прежде чем сбежать на кухню. – Два континентальных завтрака уже на подходе!       На приготовление завтрака уходит где-то двадцать минут, и, когда все готово и упаковано, Иваизуми спешит обратно в свою квартиру.       Его гостиная до сих пор в беспорядке, что он находит странным, так как Ойкаве нравится смахивать малейшие пылинки в доме. Он приходит к выводу, что Ойкава намеренно оставил подушки и одеяла на полу, устраивая себе уютное гнездышко. Кажется, он вставил другой диск. Экран телевизора светится яркими цветами, оптимистичный саундтрек «Мира юрского периода» разрывает утреннее спокойствие изрядными вибрациями.       Ойкава поднимает глаза и улыбается, оставаясь на своем месте.       – Садись сюда, – говорит он ему и похлопывает по ковру рядом с собой. – Ты загораживаешь телек.       Иваизуми угождает и садится, чтобы поставить завтрак на кофейный столик. Он поочередно вытаскивает их еду. Свежеиспеченные круассаны и маффины с джемом и маслом. Кофе темной обжарки. Овсянка с сухофруктами, изюмом и сиропом агавы. Ягоды на десерт. Ойкава прикован к фильму, но перенаправляет взгляд, как только аромат завтрака наполняет комнату.       Он сначала откусывает маффин, а потом стонет от восторга.       – Мм, это так вкусно.       Любопытство Иваизуми пересиливает, и он тоже берет один. Золотисто-коричневый маффин, посыпанный обжаренными орехами пекан, превосходно мягкий, стоит откусить зубами, и отчетливо насыщен банановым вкусом. К тому же он с пряным привкусом корицы.       Ойкава с громким звуком отпивает кофе.       – Прости за вчерашнее, – выпаливает он.       Когда Иваизуми обращает на него взгляд, Ойкава по-прежнему смотрит на экран с чашкой кофе в руках. Иваизуми притворяется заинтересованным фильмом. Проще говорить без зрительного контакта.       – Не нужно извиняться.       Ойкава, не торопясь, жует, бледные пальцы рассеянно дергают рыжеватую челку.       – Пожалуй, это никогда полностью тебя не отпускает, – произносит он после долгого выдоха. – Конечно, на время ты забываешь о плохих вещах, но когда появляется хоть малейшее напоминание, неважно, насколько мелкое…       – Все снова возвращается.       Он хмыкает в согласии.       – Да.       Лицо Ойкавы напоминает ему о тех тяжестях, что он годами таскал с собой. И только сейчас он осознает, что не мог нести это все в одиночку. Затем он наблюдает, как Ойкава тянется рукой к круассану. Золотистая стружка рассыпается повсюду, когда тот откусывает. Юноша смеется над собой.       – Трудно поверить, что было время, когда мой разум не был настолько свихнувшимся, – Ойкава стряхивает крошки со спортивок и вновь возвращает внимание на телевизор. – Мне снилась женщина, которая была со мной в ночном клубе. Она была действительно хорошей. Приносила мне еду, даже когда не должна была.       – Как ее звали? – спрашивает Иваизуми, сохраняя пустое выражение лица, пока ест.       – Путри, – говорит он отчетливо. – Я забыл ее фамилию. Вероятно, она не упоминала об этом, – тихое зерно грусти вырисовывается в его голосе, и это напоминает Иваизуми себя примерно три года назад. – Надеюсь, с ней все хорошо. Надеюсь, она вернулась домой в Джакарту со своими детьми.       Иваизуми не знакомо это имя, но ему известно, что женщины, удерживаемые Козловым, были спасены, и соответствующие посольства отправили их домой, в основном на юго-восток. Это было во всех новостях в прошлом месяце. Часть его хочет нейтрализовать пребывающее на лице Ойкавы беспокойство, но это означает позволить разговору о его прошлом продолжаться. Он ненавидел слушать об этом.       – Не волнуйся, – бурчит он наконец. Краем глаза он видит, что Ойкава с смотрит на него с признательностью, а его плечи ослабевают. – Она в порядке.       – Раз так, то я рад, – улыбается Ойкава и сгибается, занимая как можно меньше места и прижимая колени к груди. Иваизуми не очень хорош в подбадривании людей, но чувствует облегчение от того, что ему удалось. Он на время оставляет фильм бубнить, как раз до сцены, где показывают генетически модифицированный гибрид динозавра, на которой глаза Ойкавы начинают сверкать по-детски искренним энтузиазмом.       Но фильм снова возвращается к скучным диалогам, и половина экрана охвачена большими субтитрами. Во время этой непримечательной части Ойкава переносит малину на тарелку мужчины. Его улыбка расцветает, когда он смотрит на Иваизуми.       – Ты ешь мало фруктов.       Иваизуми накалывает ягоду пластиковой вилкой и кладет обратно в тарелку Ойкавы.       – Как-нибудь переживу.