Музыка для двоих

Как бы ни было странно, но в этот день Хуа Чэн едва держался на ногах: несколько бессонных ночей подряд дали о себе знать. Во время пары он сел на самое дальнее место в аудитории и принялся дремать, пока преподаватель читал лекцию. Нудный ровный голос только больше убаюкивал парня, и буквально через несколько минут он был уже вне сознания. Хуа сидел, уперевшись лбом в ладонь, и видел сны, как вдруг его кто-то ткнул в плечо. «Неужели заметил?» — пронеслось у него в голове перед тем, как открыть глаза и убрать руку. — Извините, я тут просто… Он уже приготовился нести оправдания дальше, но его тут же прервал смешок. — Вижу, тебе тут удобно. — Было, пока ты не разбудил меня, — доброжелательно ответил Хуа, увидев, кто вытащил его из мира грёз. — В любом случае, можешь дремать дальше, я взял этот кабинет себе. Хуа Чэн широко зевнул и протянул: — У тебя что, пар вообще не бывает? — У пятого курса есть свои плюсы, — развёл руки Се Лянь. — Ладно, спи. Надеюсь, я не помешаю тебе своей игрой. — Надеюсь, я не помешаю тебе своим присутствием. Казалось, скрипач был немного удивлён, и быстро покачал головой. — Конечно нет. — Вот и мой ответ: «Конечно нет», — ухмыльнулся Хуа. Се Лянь с улыбкой закатил глаза и пошёл за скрипкой. Сонливость у Хуа Чэна, разумеется, как рукой сняло, но чтобы не растрачивать зря энергию и предложение владельца аудитории, он всё-таки решил прикрыть глаза, слушая музыку. И чем больше он слушал, тем больше ему казалось, что что-то не так. Конечно, техника, вне всяких сомнений, была совершенной, но в то же время мелодии чего-то недоставало. Какой-то очень маленькой детали, но которая играла слишком большую роль, чтобы её игнорировать. Исполнитель, наверняка, тоже заметил это. Он перестал играть и глубоко вздохнул. Хуа чуть приоткрыл один глаз, чтобы это было незаметно, и увидел, как скрипач положил инструмент на стол и подошёл к окну, но вместо того, чтобы посмотреть в него, повернулся в сторону наблюдателя. Побоявшись, что его раскроют, парень снова сомкнул взор. Ориентируясь только на слух и ощущения, студент понял, что Се Лянь приближался к нему. А потом, подойдя максимально близко, присел на край стола. Хуа чувствовал на себе неотрывный взгляд, и его тело прошибло мелкой дрожью. Он уже хотел открыть глаза, но что-то не давало ему этого сделать. Вероятно, любопытство. Вдруг Се Лянь заговорил: — Ужасно, правда? — Нет, — ответил Хуа Чэн, посмотрев на него. Видимо, тот с самого начала знал, что он не спал. — Да. Моей игре чего-то не хватает, и я знаю, что ты это прекрасно слышишь. От чего-то Хуа почувствовал себя виноватым, будто бы утаил правду. Он резко глотнул воздуха и поднялся, став перед ним. — Последнее время мне кажется, что я упускаю что-то очень важное. Хуа Чэн слушал, смотря прямо ему в глаза, будто пытаясь рассмотреть в них то, что его так беспокоило. — Се Лянь, — тихо, но уверенно начал он. Но тот, словно и не слышал, продолжал: — Когда играю, в моей груди заканчивается воздух. Задыхаюсь я, и вместе со мной — моя музыка. Мне кажется, с таким настроем ничего хорошего не выйдет, никто не будет меня слушать. Может, взять перерыв на некоторое время… — Се Лянь! Послушай! — крикнул Хуа, крепко хватая его за плечи, и он наконец поднял глаза. — Ты бог сцены. От тебя невозможно отвести взгляд, невозможно перестать слушать, как ты играешь, невозможно дышать, когда ты заканчиваешь произведение, — он перевёл дыхание, прикрыв глаза. — Никогда не будет такого, чтобы никто не пришёл на твой концерт. А даже если и будет, то я… я всегда буду смотреть из зала, внимая каждой ноте, всегда! После этого монолога Хуа Чэн наклонил голову и, смотря в пол, сжал плечи Се Ляня. Оба замолчали. Парень немного поджимал губы, а другой изумлённо смотрел на него. — Хуа… Я… — он начал было что-то говорить, но в следующую же секунду его губы с чувством накрыли чужие! Хуа Чэн и правда не знал, что делал. Его разум затуманился, и какая-то часть кричала о том, что надо оборвать это действие и извиниться, но другая половина, словно демон, твердила ему о наслаждении и страсти, испытываемой в данный момент. Долго метавшись между ними, он всё-таки решил поддаться тьме и углубил поцелуй, чуть наклоняя партнёра на стол. Хуа чувствовал руку на своей груди, но она не отталкивала его, а лишь несильно сжимала одежду. Когда он наконец отстранился от Се Ляня, то заметил, что дыхание того сильно сбилось, а зрачки сузились. Кадык «демона» перекатился в нервном сглатывании, и он прошептал: — Прости. Прости… Затем Хуа посмотрел в потолок, будто ища там оправдание. Но, не найдя ничего, развернулся и быстро вышел из кабинета, мягко закрыв за собой дверь. *** Следующим вечером был концерт. Хуа Чэна обуревали разные нехорошие предчувствия и мысли, а также невыносимое чувство стыда. Он практически не спал всю ночь, смотря в окно, и в его голове крутилось, как на повторе, события вчерашнего дня. Ему не хотелось идти и смущать Се Ляня на выступлении своим присутствием, но он не мог не прийти. Собравшись, он вышел из дома и пошёл в консерваторию. По пути ему попался цветочный магазин, и он остановился возле него. «Не дарить же это после такого», — подумал он, но всё-таки зашёл в отдел. На витрине стояли огромные букеты роз, лилий и других. Всё это услаждало взор, но было не по душе молодому человеку. Как вдруг он заметил миниатюрный розовый пион, на тонком стебле и с резными лепестками, прекрасный в своей простоте и лёгкости. Когда Хуа достиг цели, народу в холле было уже очень много. Радуясь тому, что мог скрыться в толпе, он прокрался за левые кулисы, ожидая Его выхода. *** В зале погас свет, и Он вышел на сцену под аплодисменты зала. Всё как всегда: сначала искал лучшее место, поправлял тряпочку на скрипке, проверял натяжение смычка и настраивал инструмент. Хуа уже знал и предсказывал эти движения наперёд, но всё равно неотрывно наблюдал за ними. Ему хотелось сидеть сейчас в первом ряду, как полагается самому верному зрителю, но вместо этого он сидел за кулисами в тени, смотря со стороны. Хуа боялся пошевелиться: думал, что если совершит хоть малейшее колебание, то Се Лянь немедленно заметил бы боковым зрением. На самом деле, это было невозможно, и здравая сторона Хуа Чэна чётко твердила об этом, но почему-то он всё никак не хотел её слушать. На то влияли и вина за совершённое, и чувство, будто старшекурсник с самой первой встречи видел его насквозь. Слушать музыку в подобном стрессовом состоянии было действительно трудно, учитывая то, из-за кого оно было вызвано. Но всё же, дав себе немного расслабиться, Хуа закрыл глаза и позволил себе отдаться этому временно́му искусству. Мелодия струилась, словно родниковая вода, и услаждала даже самый искушённый слух. Всё было чисто, выверено и аккуратно, в духе исполнителя. Но Хуа Чэн снова уловил нотки чужеродности, кои заметил вчера. И чем дольше продолжалось произведение, тем сильнее они выделялись. И тут, к своему удивлению, студент понял, что в нём не было души, не было образа, который всегда так ярко выражался в Его игре и от которого невозможно было оторваться. Как только осознание настигло его, зал тут же погрузился в тишину. Тишина эта была долгой, тягостной, никто из зрителей долго не смел произносить ни звука. Хуа Чэн тоже замер, и лишь пальцы его осторожно поглаживали стебель розового пиона. И это безмолвие нарушилось очень тихим голосом главного исполнителя этого вечера: — Концерт отменяется, приношу свои глубочайшие извинения. После сказанного по залу пронеслись недовольные бурчания и цоканья языком, люди остались недовольны таким поворотом событий. От этого Хуа Чэна объяло сильное раздражение. Но все чувства внутри как волной смыло, когда он увидел, что Се Лянь, понурив голову, уходил не за правую кулису, из которой вышел, а приближался к левой. Спрятаться было совсем негде, убегать — идея ещё хуже, поэтому, набрав в грудь побольше воздуха, Хуа встал, встречая своего идола. Тот, в свою очередь, немало удивился встрече и на миг остановился. На словах «миг», но обоим он казался бесконечно долгим. Моргнув в несколько раз больше обычного, Се Лянь отвернулся и вышел из зала, оставив одинокого поклонника с цветком позади. Хуа Чэн понимал, что следовать за ним сейчас было дерзким, но выбора не оставалось. Он просто не мог позволить своему близкому душе человеку остаться в одиночестве, даже если тому было неприятно его общество. Поэтому, недолго думая, двинулся за ним. Поднявшись наверх, студент сразу же пошёл к крайнему классу, который всегда мог быть занят по вечерам только одним музыкантом. Он не постучал, а просто сразу отворил дверь. Се Лянь складывал скрипку. Было видно, что он о чём-то сосредоточенно думал, об этом свидетельствовали сведённые на переносице брови и отвлечённые движения. — Зачем ты пришёл? — не отрывая взгляд от инструмента, спросил он. — Я же обещал, — твёрдо ответил Хуа, положив пион на рояль. Се Лянь посмотрел на положенный цветок и на миг задержал взгляд. — Лучше бы ты не сдержал своё слово, не пришлось бы видеть этого позора. — Это не было позором. Се Лянь проигнорировал этот ответ. — Видимо, так всё и закончится… Хуа уже хотел начать спорить с ним, но его желание прервала фраза: — Тяжело, наверное, смотреть, как твой кумир постепенно меркнет, да? На этот вопрос Хуа Чэн не нашёлся с ответом. Он долго смотрел на Се Ляня, и чем дольше, тем обиднее ему было. Хуа и сам не знал почему, но фраза задела его за живое, оставляя неприятный след. Вероятно, из-за того, что Се Лянь всё ещё сомневался в его чувствах и словах о том, что он, несмотря ни на что, всегда будет его самым преданным слушателем. Грустно ухмыльнувшись, Хуа прикусил нижнюю губу. Да, ему было больно слышать такое от самого дорогого человека, после этого не хотелось ничего говорить. Но одно он понимал точно: если бы он позволил себе уйти сейчас, то действительно «так бы всё и закончилось». Поэтому, после нескольких минут молчания, он наконец, подавляя в себе горестные чувства, уверенно произнёс: — Для меня ты всегда свет, к которому я буду тянуться. Се Лянь впервые взглянул на него и замер, широко раскрыв глаза. Казалось, в его нутре что-то перевернулось, и он не знал, что сказать. Но в конечном итоге, снова отвернувшись, скрипач медленно закрыл лицо двумя руками и прошептал: — Прости. Это слово ещё не раз вылетало с его уст, и голос становился всё более надрывным. Казалось, его начало трясти от едва сдерживаемых чувств. Не в силах больше выносить этого, Хуа Чэн подошёл и крепко обхватил его сзади, сжимая в объятиях. Ему хотелось успокоить этого человека, но кроме этого он больше ничего не смог придумать; да и слова были бы неуместны. Се Лянь развернулся и сильнее прижался к нему, тяжело дыша. Хуа Чэн зарылся носом в его волосах и принялся тихонько поглаживать их одной рукой. Они ещё долго стояли так: ни один из них не желал отрываться. Когда спустя несколько минут дыхание Се Ляня выровнялось, он грустно ухмыльнулся: — Мне кажется, я солгал тебе. Тогда, в день нашей встречи, я сказал, что нужно играть только для себя. Теперь мне думается, что всё совсем не так. Он замолчал, по-видимому, не находя нужных слов. Хуа Чэн прикоснулся губами к его голове, и ласково спросил: — Что именно? — Я… На самом деле, не найдя в зале тебя, мне стало страшно. Страшно, что больше никому не буду нужен. Эта тревога сковала меня, и я не смог продолжать выступление. Хоть в душе у Хуа была целая гамма эмоций, он не позволил им вырваться, и с деланным спокойствием сказал: — Сейчас ты можешь играть только для меня. — Да, — выдохнул Се Лянь. Он поднял голову и посмотрел на Хуа, и его уголки губ слегка приподнялись. Тот, в свою очередь, вопросительно глянул на него сверху. — Ах, ничего! — быстро помотал головой скрипач. Хуа Чэну не требовалось долгих объяснений, и, улыбнувшись, он подхватил подбородок Се Ляня, с особым трепетом, и потянулся к его устам. Поцелуй был очень осторожным, гонимый не страстью и нахлынувшим желанием, как в прошлый раз, а особым нежным чувством. Четыре розовых лепестка аккуратно соприкасались друг с другом, пока Хуа не углубил действо, сделав его менее робким, но не менее очаровательным.