3. Приятности
19 июня 2020 г., 15:58
Примечания:
я предполагала один исход части, а тут всё вышло....ну, совсем по-другому. лол
Головной офис PUS; гримёрки 05.04.20ХХ
Весёлое начало дня, с обескураживающей новостью и полным пиздецом в главном холле, сбило все планы на предстоящий день, и почти половина агентства находилась в прострации, просиживая штаны в своих гримёрках. Не обошло стороной это и группу «The great evil». Ребята с погрустневшими лицами и поникшими плечами расселись кто куда по периметру комнаты, стараясь стать менее заметными и грустить молча. Но кое-кто не умел молча. — Этот козёл меня даже на порог не пустил! — Кацуки, шныряя по комнате то туда то обратно, переступал через ноги рассевшихся на полу Пикачу и Серо. — Что за хрень вообще с расформированием групп? Я, блять, не подписывал никаких бумаг и не собираюсь бросать свой коллектив! Ребята на это только горестно вздыхают. Им нечего сказать Кацуки. И потому просто предпочли помолчать, нежели сотрясать воздух своими претензиями в никуда, необоснованными предположениями и какими-либо планами. Потому что это глупо. Но Шото, в тот момент, когда все резко взгрустнули, выудил из-под кучи косметики потрёпанную копию договора и стал вчитываться в строки. Мало ли, может они пропустили какой пункт, подписывая бумаги, и теперь им предстоит расформировать собственный дружный коллектив. — В пунктах договора ничего подобного не указано, — задумчиво хмыкнув, он переворачивает страницу. — Никаких намёков на подводные камни и всякой такой хрени нет. На самом деле он вскользь пробежал взглядом по строчкам и не слишком вчитывался в текст. Его мысли заполняет кое-что другое и это другое, после появления в главном холле, больше на глаза не попадалось. Он не знает, как можно остановить себя, не знает, как перестать думать о том, что у Кацуки есть такие знакомые. Ведь раньше, за все проведённые года с Кацуки, он точно не слышал ни о каких «Деку» и о том, что у него, кроме самой их группы, есть кто-то знакомый в стенах агентства. Да, конечно, он мог познакомиться с кем-то уже после подписания контракта. Но дело это упирается в то, что Шото всегда, почти всегда, находился рядом с Кацуки. — Блять, — ссутулившись и запустив руки в карманы джинсов, Кацуки садится на стул рядом с Шото и облокачивается на спинку. — Не понимаю. Сука, я реально не понимаю, что происходит! Краем глаза, всё ещё смотря в текст контракта, Шото замечает, как Кацуки выуживает телефон из кармана и, разблокировав, набирает сообщение, со всей своей злобой тыкая в экран. Проходит где-то секунд пять, прежде чем он поднимает голову и пялится на бумагу в руках Шото. — Кому писал? — Шото хочет, чтобы это звучало как можно более непринужденно, но сам, зная свой грешок, не может себе поверить. Чувство того, что он зазря сейчас спалится перед своим парнем, заставляет нервничать больше, чем от того, что их грозятся разделить. — Знакомому, которому придёт пиздец, — Кацуки переводит взгляд на коллег и, резко поднявшись, говорит слишком громко для этой комнатки. — Чего распустили сопли, вашу мать! То, что этот чмошник сказал — хуйня! Они не заберут у меня группу! Так что подняли свои задницы и быстро на третий этаж к юристам, сейчас вытрясем души из этих ублюдков! И душу-то вытрясли, но из них. Точнее монотонный голос работника юридического отдела поверг их в шок подтверждением новости и заставил прикусить языки. Душа сначала опустилась в пятки, а потом взмыла ввысь, покинув тело. Это была полнейшая задница. — Я что-то не совсем понял, — ретируясь из здания PUS, ребята не спешили расходиться и решили выпить не кофе. — Промо, Лейблы, авторские права… каша какая-то. Объяснит мне кто-нибудь всю эту дичь нормальным языком, а не таким заумным? Каминари развалился на мягком диванчике клуба в зоне VIP-гостей и поглядывал через стакан пива на друзей. Зона VIP, конечно, громко сказано. Они просто заняли отдельно стоящие кабинки в глубине клуба, где музыка была не настолько громкой, чтобы свести с ума и без того кипящие мозги. Все лишь переглянулись, тяжко выдохнув. — Это значит, тупая ты башка, что если мы не согласны с политикой босса, то можем рассчитывать на пинок под зад. Условия контракта исполнены, промоушен не имеет измерений. Но вот при расторжении контракта… — Серо косится на багровеющего Кацуки и не знает наверняка, стоит ли ему продолжать говорить. Не хотелось бы, чтобы их милый Кацу снова раскричался. — Последнее я как раз и понял, но когда, как? Мы разве подписывали что-то такое? — Просто нужно внимательнее читать перед тем, как подписывать бумаги, — иронично тянет Мина, пригубив спиртное. — Не могу поверить в то, что Тошинори Яги мог поступить так с нами. Шото не желает ни вступать в разговор, ни слушать его дальше. Его взгляд полностью прикован к Кацуки, что притих и уткнулся в телефон, явно абстрагировавшись от их компании. Заглянуть к нему в смартфон не позволяет совесть. Она решила проснуться именно сейчас, вот какая стерва. Но и вид Кацуки его не слишком вдохновляет на то, чтобы внаглую пялиться в сообщения, с кем бы он там не переписывался. Хотя любопытство не хило так подогревало жопу. — Кацу, — чуть тронув под столом коленку парня, Шото пытается посмотреть ему в лицо. — Ты с кем? Но в ответ тишина, а спустя секунду он нажимает блок и поднимает голову. Взгляд чуток рассредоточен, но он быстро принимает серьёзность. Схватив в руки бокал и одним глотком допив почти половину, он вытирает запястьем губы. — Не заморачивай этим голову, — как-то слишком спокойно говорит он, подзывая официантку, и просит повторить ему пива. И Шото бы не заморачивался, если бы не видел, что его парень с кем-то постоянно переписывается. Он бы просто махнул рукой на поведение парня сейчас, ведь это правда ужасная новость: остаться без имени, группы, песен из-за авторского права компании, на которую они работают. Вот только червячок ревности начинает прогрызать в лобной части мозга дыру и он, так не по-привычному для него начинает допрашивать Кацуки. — Это тот, кому ты писал раньше? — приходится прикусить язык, чтобы не спросить: «Это Деку?» Кацуки переводит на него тяжелый взгляд, и обладатель двухцветных волос чувствует, как щёки начинает щипать от прилившей к ним крови. Он успевает десятый раз дать себе мысленный подзатыльник и выругаться самыми отборными матами, что слышал дома от Кацуки. Нельзя с ним быть излишне любопытным. Нельзя. Кацуки не любит этого. Черт. Как ты можешь так тупить, Тодороки Шото? — Что? — Шото приходится из себя выдавить полуулыбку, чтобы состроить невинное-ничего-не-подозревающее лицо. Но он чертовски плох в актёрской игре. И, кажется, это палит его ещё сильнее. — Новый менеджер, — цедит через зубы Кацуки и отворачивается от него, чтобы благодарно кивнуть девушке официантке. Кажется, его пронесло, и Кацуки ничего не заподозрил. Но всё-таки это было слишком близко. — Мне написала менеджер, — подняв над собой телефон, Мина показывает парням сообщение. — Говорит, сбор завтра в половине первого… с новой командой… — Под конец она начинает хлюпать носом, опуская руку и чуть ли не роняя телефон. — Я не хочу без ва-а-ас…***
Апрельский ветер обжигает алеющие после алкоголя щёки. Шагая заплетающимися ногами по бетонным тропинкам и проговаривая в голове последовательность действий, Шото старается не тупить так явно. Они надрались. В Щи. В дрова. Короче пьяные в стельку. Он точно очень пьян, тогда как Кацуки не кажется таким охмелевшим. Его сдаёт только проснувшаяся нежность, потому что они идут за ручку, словно школьники на третьем свидании. И если у Шото нет галлюцинаций, то Кацуки, кажется, что-то мурчит себе под нос. — Ты уже не кажешься расстроенным, — превозмогая над собой, кое-как справившись с заплетающимся языком, Шото косит взгляд на своего парня и тянет того на себя. Да, место может и не лучшее, но он хочет обнять своего мужчину. И плевать на не редких прохожих, что могут со странностью во взгляде покоситься на них и, возможно, ткнуть пальцем. Плевать. Шото тоже человек, и сейчас он не хочет думать о чём-либо ещё, кроме как о пухлых губах, которые хочется именно в этот момент поцеловать. Кацуки не поддаётся такому порыву Шото и, озорно стрельнув глазами, отпускает его руку, делает несколько шагов вперёд, опережая. На его лице играет хитрая ухмылка и, о, Господь Всемогущий, как можно не поддаться соблазну, смотря на этого парня? Шото мигом смекает, что и к чему. Ну, как мигом, в силу того, насколько сейчас он может быть функционален, это мигом. Кацуки хочет потягаться с ним кто первый? Что ж, ладно. Но если Шото рухнет в ближайшую клумбу из-за того, что последовательность его действий больше не проецируется в мозгу как диафильм, Кацуки будет ухаживать за его разбитым носом. Разумеется, он такого не скажет, ибо в жопу пошлют сразу же. Но если такое и правда случится, он приложит все усилия, чтобы быть раненным подольше. И только он хотел ускорить шаг, как Кацуки замер на месте, будто в стену превратившись. Кажется, просто так его с места не сдвинуть. И Шото открывает рот, чтобы что-то извергнуть: «сдаёшься», как Кацуки перебивает его: — Я не хочу, чтобы между нами были недомолвки, — как-то слишком серьёзно говорит он. — Вся эта хуйня меня напрягает из-за того, что мне придётся отпустить тебя от себя, — парень поворачивается к Шото лицом и теперь-то видно, он мертвецки пьян. — Я не хочу, чтобы какие-то хмыри крутились около тебя. Гребаный ты особенный. Какого хуя родился такой смазливый? И Шото передёргивает. Хах. Точно. Особенный же. Скажет ещё. Ну, подумаешь, альбинос с гетерохромией, что тут такого. Один к двадцати тысяча, и что? Но для Кацуки это нечто действительно особенное и, хоть он это скрывает, очень гордится тем, что с ним кто-то такой «особенный». — Кацуки… — Перебью всем морды, только скажи, — пьяные нотки, переполненные ревностью, в голосе ощущаются более насыщенно, когда Кацуки, подойдя к нему ближе, обхватывает лицо руками и запускает их в волосы. — Тебе нужно подкрасить волосы, корни видно, — и долгожданный поцелуй, которого Шото так хотел, наконец, отпечатывается у него в уголке губ. Кацуки промазал. — Давай дальше на такси? — тихо смеётся Шото. — Я сам на ногах еле держусь… — А как же любовью заняться? — навалившись всем телом на Шото, Кацуки обнимает его, сжав ладонями ткань толстовки на спине. Он будто маленький ребёнок нежится от ласки, что проявляет Кацуки. Это так приятно и мило, что нет сил возразить или как-то воспротивиться. Хотя зачем? Обведя взглядом улицу, Шото не видит причины отказаться от объятий и, обняв Кацуки в ответ, жмурится. — Ну, не на улице же. Кацуки сначала напрягается всем телом, стискивая ладони на спине сильнее, но тут же расслабляется, тихо хихикая Шото в ключицу. — Придурок. Руками скользя вверх, Шото перебирает пальцами складки анорака. Попытка вспомнить какого цвета лонгслив на Кацуки провоцирует отголоски головной боли. И благо внимание привлекает то, что парень на его плече стал подозрительно тихим. Размеренное дыхание успокаивает, а всё так же крепко сжимающие его руки приносят чувство блаженства. Утопия. Шото ловит каждую секунду такого мирного времяпровождения и наслаждается близостью любимого человека. Наверное, спустя много-много лет, он всё так же будет наслаждаться теплом тела этого парня и отдавать всего себя полностью. Он поворачивает голову чуть в сторону и холодным носом касается уха Кацуки, на что тот тихо бурчит и поднимает голову, отстраняясь от ключицы. — Пойдём домой, — Шото касается кончика носа Кацуки губами. — Я хочу, чтобы ты согрел меня. И Кацуки не надо уговаривать долго. Взмахом руки он тормозит проезжающее мимо авто и то, подъехав к бордюру ближе, доброжелательно принимает их как пассажиров и скорее везёт к их дому под аккомпанемент попсовой радиостанции. Кацуки лишь самую малость напряжён. Но Шото не может знать наверняка почему. Может из-за писклявого голоса певицы? Или же из-за того, что нужно ещё какое-то время ждать, пока они, наконец, приедут и поднимутся на пятый этаж многоквартирного дома, чтобы заняться любовью? Шото позволяет себе прикрыть глаза и, облокотившись головой о плечо Кацуки, придаться воспоминаниям. Это был их первый раз. Первый раз, когда они перешли границы и позволили друг другу трогать себя. Оу, нет. Они, конечно, не из святош всяких таких сказочных. Но раньше месяца отношений почему-то не трогали друг друга. Хотя обоим было по двадцать два года. И это пора трахаться, как кролики. Что собственно каждый раньше и делал. Как вообще заверяет один их общий знакомый: «секс основа жизни и трахаться надо на постоянной основе». Бред, но доля правды есть. Шото вздыхает, ощутив, как по бедру бегут стайки мурашек из-за руки Кацуки. Губы чуть трогает улыбка, и он опускает свою ладонь поверх его ладони. Бархатный клубок нежности распускается, подогревая изнутри. Первое, что было решено тогда: не называть секс сексом. Шото сколько бы ни ломал голову над этим, сколько бы ни спрашивал Кацуки, тот упорно давал отрицательный ответ. Мол, не скажет и всё тут. Так что в связи с таинственными загонами его парня в их жаргоне было запрещено говорить: трахаться, ебаться и прочие синонимы того, что именуется соитием. «Мы занимаемся любовью, придурок», — очень вежливо пропыхтел Кацуки, стягивая через голову на половину расстёгнутую рубашку. Очередное свидание, что прошло в одном из популярных в районе Чюбу ресторане, закончилось тем, что они сняли номер в отеле любви. И, наверное, именно в честь этого Кацуки решил так говорить, но однозначного ответа из него выбить не удалось. Да Шото и не пытался. Просто согласился, потому что это было так необыкновенно. Даже девушки, с которыми у него когда-то было, называли это дело как-то грубо. «Слишком романтично для такого, как ты, — Шото лежал на кровати наполовину нагой и бесстыдным образом съедал глазами подтянутую фигуру Кацуки, пока тот парился с собственной пряжкой ремня. — И это охренеть как заводит». Кацуки лишь хмыкнув, рывком снимает с себя брюки и падает к Шото в кровать. Приходится приоткрыть глаза. Они уже приехали? Нет. Просто остановка на светофоре. Веки тяжелеют, и держаться в сознании становится труднее. Парень уютнее устраивается на плечо своего бойфренда, переплетая их пальцы. — Если вырублюсь, не ругайся. Кацуки склонился над ним, лбом касаясь его лба и, с чистейшим обожанием в глазах, смотрит в его, словно пытается пробраться внутрь него. Как там говорят? Глаза — зеркало души, так ведь? Кацуки намерен, через это зеркало, познать все тайны? Но Шото нечего скрывать, потому он, не робея, смотрит в ответ. Целомудренно касаясь губами губ, оба прикрывают глаза одновременно. Самое лучшее люди делают с закрытыми глазами. Однозначно так и есть. Эйфория, колючей, опьяняющей волной, накрывает обоих с головой. Оба, позволив чуть больше, касаются обнаженной кожи, бережно очерчивая неизведанные участки тела. Они наслаждаются и теряются в нежности, что каждый отдаёт друг другу. Руки подрагивают от переполняющих чувств и желания, что становится невыносимо. Шото тихо стонет от слабого укуса на губе и тут же проваливается в пучину возбуждения, когда язык Кацуки, юркий и такой влажный, касается его губ. Он открывается весь, раздвинув ноги в стороны и прогибаясь в спине. Хочется кричать о том, как ему хорошо от этих нежных рук, что мягко очерчивая изгибы его тела, приносят ему неземное наслаждение. Хочется стонать от губ, что сантиметр за сантиметром касаются его кожи, оставляют влажные следы, после которых лёгким холодком пробегают мурашки, а тело содрогается сильнее. Но Кацуки останавливается у резинки боксеров Шото, поднимая голову, смотрит с растерянностью во взгляде, будто надеется, что его поймут и без слов. — Шото, — скрипуче тянет парень, кое-как совладав с голосом. — Я чертовски сильно хочу тебя. Скажи, ты хочешь? — И ты смеешь спрашивать? — приходится чуть подмахнуть бёдрами, чтобы Кацуки обратил внимание на степень его желания. — Бакуго Кацуки, если ты хочешь, чтобы я просил меня взять — брось. Это слишком пошло. И только вскружив голову горячими воспоминаниями, его, взбудораженного и возбужденного, возвращают в реальность грубым голосом водителя. — Молодые люди, мы на месте. Квартира встречает их чуть спёртым воздухом. Сейчас бы проветрить помещение и только после вернуться, но усталость, что скопилась в них, не даёт и шанса желанию спать в проветренном помещении. Оба проходят, чуть не сшибая тумбочку в коридоре, запинаются о коврик у двери и неведомо каким образом не падают на пол. Всё это они делают, слившись в страстном, влажном поцелуе, что вышибает воздух из лёгких. Руки блуждают по телу, нагло залезая под одежду и запуская табуны мурашек. Ладони у обоих ледяные, а нрав так горяч, что можно расплавиться. Шото кусает Кацуки за язык, чуть посасывает и, схватив парня за пряжку ремня на джинсах, тянет за собой. Страсть во взгляде скрывается под непроглядной похотью. Хочется дикой скачки. А лучше жаркого противостояния, в котором оба успеют оседлать друг друга. — Ты сегодня очень активный, — смеётся Кацуки, когда его роняют на диван в гостиной. — Шо-о… Воздух из лёгких выбивает моментально. Парень успевает только вцепиться в диван пальцами, когда юркие руки Шото ослабляют крепление ремня и джинсы, как не нужный атрибут, рывком снимают прочь. Самого же Шото забавит то, настолько Кацуки выглядит потерянно. Он снимает с себя худи, совершенно позабыв о том, сколько на нём аксессуаров и вспоминает о них, только когда они противно прижигают холодом кожу. Но плевать ему сейчас на это. Перед ним, раскинув в стороны колени, сидит его парень с налившимся кровью стояком. Ох, как же подчеркивают эти боксеры его член. Шото невольно облизывается, словно изголодавшийся кот. Он не хочет думать. Упав на колени перед Кацуки, он припадает к его ногам и целует с внутренней стороны кожу, чуть прихватывая её губами. Кацуки закрывает глаза и стонет негромко. Кажется, именно этого и добивался Шото. Но на этом нет смысла останавливаться. Он перебирается выше, то кусая, то вылизывая нежную кожу бёдер и оставляя на ней тёмные бордовые пятна. Шото любуется своей работой. — Фетишист, — томно произносит Кацуки, схватив Шото за волосы и притянув лицом к паху. — Это ты сделал меня таким, — Шото, нагло улыбнувшись, несильно прикусывает член через ткань нижнего белья, а после языком проводит по ткани, оставляя влажный след. — Уподобил себе. — Засранец, — шипит Кацуки, блаженно прикрывая глаза. Он перебирает пальцами волосы Шото, наслаждается их шелковистостью. — Тогда мне не нужно тебя просить? Шото лишь отдалённо понимает, что это нисколько не смахивает на занятие любовью. Это насквозь пропитанное похотью желание. Желание обладать любимым человеком. Полностью. Он хитро ухмыляется, видя как Кацуки, прикусив губы, наслаждается лаской. И явно не взвешенное решение, к которому он приходит, манит своей пошлостью. Он, стянув с Кацуки боксеры, подхватывает его ноги и кладёт их себе на плечи. Положение не слишком удобное, но вид на замешкавшееся лицо Кацуки, отдаёт тянущей болью в чуть ли не звенящих яйцах. Представшая перед глазами картина — откровенна в своём положении. Напряжённая мошонка, подрагивающий от напряжения член, а выше алые, почти светящиеся в темноте щёки. Боже. Шото наклоняется вперёд и касается языком промежности Кацуки, на что тот откликается протяжным стоном. — Шо-ото-о… Помнится, в их первый раз, Кацуки тоже сделал это. Почему-то именно сейчас хочется вернуть должок с лихвой. И Шото, вылизывая, не позволяет Кацуки отпрянуть. Член парня истекает предэякулятом, а ноги его дрожат, то и дело пытаясь сомкнуться. — Шо-ото, хватит, я сейчас… И этот стон срабатывает лучше всяких там зелёных сигналов. Он поднимается на дрожащие ноги и не менее дрожащими руками стягивает с себя ужасно тесные сейчас чинос вместе с бокресами. — Презерватив… — Шото старается мыслить адекватно и позаботиться обо всём. Он оглядывает комнату, пытаясь найти прикроватную тумбочку. Но, черт! Они ведь не в спальне. — К черту! — был бы Кацуки менее пьян, он бы поддержал мысль. — Не хочу ждать. И Шото молча кивает, смотря на то, как Кацуки, смачно смочив пальцы слюной, проникает в себя, растягивая. «Слишком горячо». Шото приставляет пенис к сфинктеру, чуть надавливая, и наблюдает за реакцией Кацуки. Он хочет быть нежен, но всепоглощающее возбуждение толкает его вперёд, заставляет с размахом погрузиться в парня под собой и замереть. — Твою же… — стонет Кацуки, запрокинув голову. — Бля, ну и чего остановился? — Кацуки, — неудобство позиции ничуть не смущает. Шото тянется к губам Кацуки, выдавливая из него очередной стон с хрипотцой. — Я люблю тебя, Кацуки. Шото целует его. Снова и снова. Раз за разом, подмахивая бёдрами и вдалбливаясь всё глубже. Он слышит, как Кацуки стонет признание в ответ, цепляясь руками в плечи. Нарастающее возбуждение грозится вывернуть его наизнанку. Он сходит с ума от такого Кацуки. Такой Кацуки только его Кацуки! — Ты мой, — он губами собирает выступившие капельки пота со лба парня. — Мой. Извергаются они почти одновременно, сцепившись в пошлом, мокром поцелуе, не стесняясь стонать друг другу в губы. Дыхание сбито напрочь, они задыхаются друг другом. Вязкое, тянущее чувство освобождения расслабляет тела и оба, не замечая ничего вокруг проваливаются в сон, так и не сумев нормально взобраться на диван. Измазанные в семени друг друга, они удобно укладываются на пол, прикрывшись лишь тонким пледом, которым был застлан диван, проваливаются в объятия Морфея, согревая своим телом любимого человека. И пусть всё подождёт. Пусть остановится время, и весь мир перестанет существовать хотя бы на мгновение. Потому что сейчас произошло не просто слияние тел, их души сплелись крепче, обволакивая нежностью дорогого сердцу человека.***
Утро встречает его головной болью и затёкшей спиной. Шото открывает глаза, что удивительно, первый. Он приподнимается, усевшись, и смотрит по сторонам. Первое, что он соображает: на полу. Ага. Потом его взгляд перемещается вниз, на обвивающие его тело руки, и тёплая улыбка, что вызвана воспоминаниями о прошлой ночи, растягивается на лице. — Чего лыбишься? — бурчит парень, чуть крепче прижимаясь. — Доброе утро, — Шото треплет Кацуки по волосам. — Голова не болит? — Пошел ты, — Кацуки натягивает сползший с его плеч плед и кутается сильнее, чуть содрогаясь от холода. По утрам всегда так. — Всё-таки хорошо, что ты настоял на покупке этого дурацкого ковра. Парень сонно бормочет, явно не желая покидать нагретое место, поднимает руку на диван в поиске подушки, что, кстати, ему тоже не нравилась. — Может, хотя бы на диван поднимешься? — Шото поднимается с пола и отмечает про себя, что спина у него не просто затекла. Она стала словно деревянная и согнуться нормально совершенно никак. Потому кряхтя аки старик, он собирает раскиданные по полу вещи. Кацуки на это нагло смеётся. — Простудишься же. В ответ ему прилетают собственные чинос, больно ударяя по переносице чем-то твёрдым. — Ау! — он проверяет карманы на наличие опасного предмета и выуживает забытую вчера коробку. — Точно, — он вертит её в руках и смотрит на поднимающегося с пола Кацуки. — Что в ней? Кацуки замирает на секунду, переваривая вопрос. Затем, скрестив руки на груди, усаживается на диван и, перекинув ногу на ногу, смотрит с некоторым вызовом. — А может ты, наконец, посмотришь сам, половинчатый? Шото смотрит на него и пытается запустить мыслительный процесс в нужную сторону. Но вид обнаженного парня на диване гостиной явно не позволяет ему этого. Он сглатывает ком в горле, отводя взгляд в сторону. Лишь бы больше не видеть этот соблазнительный стан такого идеального тела. — Ну? — нетерпеливо рычит Кацуки. — Посмотри блять. И Шото, превозмогая над собой, упиваясь любопытством, подрагивающими руками открывает бархатную коробку, чтобы охнуть от шока. — Кацуки, это… — он не может поверить своим глазам. Мотнув головой в сторону, будто не веря, он смотрит ещё раз, — это… — Какой твой ответ? — он слышит за своей спиной голос, а после на плечо приземляется подбородок, а тело обвивают руками, прижимаясь к нему. — Конечно же, да! Кацуки целует его в щёку, тихо шепча: — Я люблю тебя, мой половинчатый. — А я тебя. В коробке, обитой синим бархатом, лежало кольцо. Блестящее своими гранями, обручальное колечко.
