Музыка в крови

      Двигайся. Шаг в сторону, поворот. Раскинь руки в стороны и подними голову, вдыхая напряженной от активности диафрагмой. Чувствуешь дрожь в коленях от переизбытка чувств, что наполняют тебя? Ощущаешь ли ты переполняющую тебя эйфорию и то подходящее комом в горле насыщение? Кажется, именно в этот момент можно подумать, что вот оно единение с пространством, что всё больше поглощает тебя, и ты отдаёшь себя миру. Но нет. Оглянись! Это не твоё поле и тут ты лишний. Он поднимает голову, падая на колени и раскидывает руки в стороны, прогибаясь в спине и выпячивая грудь вперёд. «Сейчас задохнусь», — думает он, но продолжает держаться в положенной стойке, от которой затекают колени и уже порядком сводит спину. — Нет! Не то! — почти кричит мужчина, что стоит у стены. — Шо и Ши, недотягиваете! Повторить! Силы в раз покидают тело, и парень падает, руками упёршись в пол, пытается отдышаться. Ноги подрагивают от перенапряжения и тяжести собственного тела. Но рухнуть на пол не позволяет гордость. Скрипя зубами и вытирая мокрое от пота лицо, он поднимается на ноги и еле сдерживает порыв ухватиться за рядом стоящего парня, чтобы не упасть. Лишь грёбанное желание не рухнуть в грязь лицом держит его в вертикальном положении. — Что в этот раз? — будто за него спрашивает партнер, и Шото благодарен ему, ибо дыхалка не выдерживает, и он готов лёгкие выплюнуть на пол. — Вы хотя бы скажите, что мы делаем не так! — Всё! Сраный Чисаки стоит у стены и смотрит на них с явным презрением во взгляде. Благо половина рожи закрыта за грёбанной маской, и Шото не видит того, как он, сто процентов, кривит губы в оскале. Он отрывается от стены и, развернувшись на пятках, спешит выйти из помещения, но замирает на месте. А вместе с ним замирает и сердце в груди. «Неужели это конец тренировки?» — Десять минут вам выдохнуть, — он, громко хлопнув дверью, выходит из душного помещения, в котором даже кондиционеры, работая на максимум, не в силах охладить воздух. — Тварь! Кто выкрикнул оскорбление не понять, но это будто у всех сняли с языка и озвучили. Каждый был рад тому, что кто-то сделал это за него. Шото позволяет себе на мгновение забыться и, словно херов мешок с картошкой, падает на пол, совершенно не думая о том, что зад будет болеть от этого «мягкого» приземления. Он откидывается назад, облокотившись на руки, закидывает голову. «Как там Кацуки?», — проносится в голове назойливая мысль, что не желает покидать своего места. А оно надо? Пусть лучше крутится и жужжит на фоне, потому что он чувствует, что может свихнуться от всей этой свистопляски. — Ты как? — подойдя ближе к Шото, парень протягивает ему руку и старается улыбнуться не настолько вымученной улыбкой, насколько она есть. Но знаете что? Оно нихера не выходит. Потому что Шото становится тошно. «Я, наверное, не лучше выгляжу». — Отвратительно, если честно, — Шото хватается за руку, и его тут же поднимают на ноги. — Но мне лучше будет помолчать. Не хочу, чтобы этот хер думал, что я сдался. Шинсо кивает и отходит в сторону, чтобы взять бутылку воды и кинуть её Шото. Конечно, спасибо, друг, но у него как бы руки тоже не держат. Шото роняет бутылку на пол и страдальчески стонет наклоняясь. — Тебе бы выходной, друг, — со спины подходит Каминари и поднимает злополучную бутылку быстрее. — На, а то совсем развалишься. Шото благодарно кивает, приняв бутылку, и тут же открывает её, жадно выпивая почти половину. С чего всё это началось? Вся эта дикая и беспросветная скачка по спортивному залу, задыхаясь от чрезмерной активности, обливаясь потом. Ах, конечно, с того, что их группу расформировали, а потом объединили в бойз-бенд с новыми ребятами. Он обводит ленивым взглядом каждого из присутствующих и тихо чертыхается почти про себя. Сегодня далеко не первая и даже не вторая тренировка в новом коллективе, но он ещё не привык к тому, что ему катастрофически не хватает воздуха, что всегда ассоциируется с одним человеком, которого здесь нет. Он вздыхает, прикрыв глаза, и снова прикладывает бутылку воды к губам, чтобы допить остатки воды. Это совершенно не помогает освежиться. — Сколько ещё до конца тренировки? — Каибара, тот, что из старого коллектива «Next», смотрит на Киришиму, который присел на лавку и листает что-то в смартфоне. Кажется, что парень и не слышит коллегу, Шото, по крайней мере, видит его отчужденность, но тот удивляет тем, что поднимает глаза и пальцами показывает два. Внимательный ко всем, как всегда. — Черт! Я уже порядком запарился. — Нет смысла страдать, — чуть с придыханием бормочет Шинсо, подойдя к Шото со спины и положив ему руку на плечо. — У Шо ещё дополнительные два часа после. Вот кому точно будет хуже нашего. Шото на это только глаза закатывает, понимая, что сил на то, чтобы что-то сказать нет. Он проходит к Киришиме и садится рядом, откидывается на стену. В голове гул из-за собственного тяжелого дыхания, а бурлящая, уже почти закипевшая кровь заставляет быть более чувствительным к перепаду температуры. Стена, к которой он откинулся, ледяная. Это совсем немного, но всё-таки помогает начать остывать. Но не стоит наслаждаться слишком долго — застудить спину точно будет плохо. — Не сыпь соль на рану, Шинсо, — Шото всё-таки находит силы говорить. — Хрен с этой дополнительной тошниловкой. Что там у нас по этому танцу для клипа? Ты хоть понял, что Чисаки надо от нас? Но парень отрицательно машет головой, не удосужившись что-либо сказать. Они, словно заведённые болванчики, уже неделю разучивают дурацкий танец, который им поставил хореограф, и все их труды коту под хвост. Ничего не получается! Шото уже устал пытаться подбодрить сам себя, думая о том, что они все справятся и что у них получится. Он устал слышать это и от других. Ему это не надо. Лучше бы оставили всё как есть, как было раньше. Потому что это всё тупая идея. — Хочу снова быть одинокой звездой в океане известности, — откинувшись как Шото на стену, Аояма стонет, прикрыв глаза. — Я не могу работать в такой атмосфере. Шото понимающе кивает головой, соглашаясь с парнем пусть не полностью, отчасти хотя бы с тем, что лучше было бы вернуть всё на круги своя. Потому что менять привычную стилистику сложно, а менять её, работая с чужим тебе коллективом — в разы. — Я тут списался с нашим менеджером, тот, который Мидория, — Киришима чешет висок, пролистывая переписку с куратором, что отсутствует. — Говорит, семейные обстоятельства затянули его отъезд, и вернётся он только через месяц. Прикиньте, ещё месяц под руководством этого узурпатора? Пиздец, я кони двину. Гул мальчишеских голосов сливается в унисон, и разобрать что-то одно сложно. Кто-то что-то говорит, кто-то возмущается, а кто-то удивлённо что-то спрашивает у Киришимы. Шото смотрит на это всё из-под прикрытых ресниц и пытается оторваться от реальности на недолгие минуты их отдыха. Он чертовски сильно устал и соскучился по тёплым, почти горячим ладоням, что стискивают его, когда силы на исходе и надо ещё поднажать. Ему так не хватает успокаивающих, почти убаюкивающих объятий, которыми Кацуки награждает его во время очередной репетиции, что сейчас ему становится так грустно. Хоть плачь, как ребенок, у которого отняли конфету. Он закрывает лицо руками, массирует виски. Невыносимо сильно хочется сбежать отсюда и укрыться дома, спрятавшись под тёплым пледом. Но он сейчас здесь, среди мало знакомых ему парней, Каминари не в счёт. Он здесь, тренируется, отрабатывая поставленный им танец, разучивает тонкости хореографии и пытается не свалиться замертво. А ведь прошла всего неделя после объединения новых коллективов. Всего неделя работы, а Шото уже чувствует себя выжатым лимоном. Хочется ругаться благим матом и крушить всё вокруг. А ещё дать в рожу Чисаки, что явно точит на него зуб и постоянно намекает на то, что Шото хиляк, которому нужно тренироваться почаще, чтобы быть в форме и выглядеть приличнее. Интересное понятие «выглядеть приличнее». Шото опускает с лица руки себе на колени и рассматривает жилистые предплечья, тонкие и длинные пальцы с огрубевшими подушечками от первых уроков игры на гитаре. Затем он переводит взгляд на свои ноги, что обтянуты тайтсами, пальцами приподнимает края шорт, что нацепил сверху. Ноги конечно не идеальные, но достаточно стройные с перекатывающимися под кожей крепкими мышцами. Они с Кацуки всегда занимались бегом и Шото в принципе не стыдно за своё тело. Но этот придурок Чисаки с какого-то перепугу решил именно к нему доебаться. Ну, как с какого-то. Хах, Шото знает, что этот хмырь к нему прицепился из-за его возмущений в первую встречу и теперь свои претензии к нему проявляет в виде тренировок. Но разве это нормально? Из-за личной неприязни цепляться к нему и назначать дополнительные занятия? Чего он хочет этим добиться? Чтобы Шото взмолился и кинулся вымаливать прощения у него? Или что? «Пошел он в жопу. Нормальная у меня физическая подготовка», — Шото снова прикрывает глаза, но ненадолго. Его тут же тормошат за плечо, пытаясь дозваться. — К тебе пришли, — Шинсо присаживается перед ним на корточки и пальцем тыкает в плечо. — Если ты сейчас не уведёшь его отсюда, у Аоямы будет нервный срыв. Аура у этого парня убийственная. Шото смотрит на Шинсо, что как-то слишком по-доброму улыбается ему. Может из-за волнения за Аояму? Но подумать над этим не выходит, потому что с порога слышится гортанное рычание, и он, словно окрылённый, подпрыгивает на месте и оборачивается. — Кацуки, — сдержать нежность, рвущуюся наружу, не-воз-мож-но. Шото улыбается парню, и, извинившись перед Шинсо, которого чуть ли не переступать пришлось, перебирает потяжелевшими ногами к двери. — Привет, ты уже освободился? Шото подходит к парню вплотную и, чуть наклонившись к его лицу, кончиком носа трётся о тёплую щетинистую щёку. Родной запах заполняет собой всё пространство вокруг, Шото погружается в привычную для себя зону любимейшего комфорта, что бывает с этим парнем. Но насладиться этим у него не получается. Кацуки стискивает его плечи, слишком резко, не так, как обычно, и тянет на себя. Такое поведение самую малость обескураживает. — Кацуки, я весь потный, — он пытается возмутиться, совсем наигранно сопротивляясь, но всё-таки трётся щекой о чужое плечо, сощурившись от удовольствия. — Что с тобой? Кацуки молчит. Приходится немного отстраниться, чтобы проследить за взглядом своего парня и удивиться. Он, играя желваками, почти сведя брови вместе, смотрит на Шинсо, что сейчас сел на место Шото и о чём-то говорит с Киришимой, совершенно не обращая внимания на Кацуки. Собственные брови взлетают вверх, выражая огромнейшее удивление. Но Кацуки этого не видит. Он смотрит только на Шинсо, а после, словно кот, шипя, спрашивает вполголоса: — Этот придурок к тебе яйца подкатывает? — Кацуки прижимается теснее, руками перебравшись с плеч на талию. — Шо… А Шото, уже зная, что будет дальше, перебивает возможную гневную тираду, целуя парня в губы, при этом смачно чмокнув, что по залу благодаря акустической особенности, разносится звук эхом. Они вроде никогда и не скрывали того, что встречаются, но сейчас почему-то зашевелился червячок страха, что их не примут такими, какие они есть. Это же новый коллектив и хер знает, сколько Шото с ними ещё работать. А иметь проблемы из-за гомофобии — та ещё перспектива.       Но он быстро отгоняет эти мысли прочь, потому что сейчас рядом с ним тот, с которым плевать абсолютно на всё. Пусть хоть апокалипсис и конец света — как-то всё равно. Кацуки для него личный дозняк. Он лакомая порция самоуверенности, тонна смелости и триллион похуизма. Кацуки — его всё. — Нет, — Шото улыбается, упираясь лбом в лоб Кацуки. Не хватало ещё, чтобы он подумал чего лишнего. — Просто слишком доброжелательный парень, который волнуется за моральное состояние коллеги, — парень отстраняется и кивком головы показывает на Аояму, оный, заметив их взгляды, отворачивается. — Его поразила твоя ахуительность.       Кацуки смотрит на потряхивающегося парня и молчит. Он молчит, молчит, а потом разрывается смехом, что заставляет весь коллектив «Outside» вздрогнуть и обратить удивлённые взгляды в их сторону. — Этого придурка с вами поставили? — Кацуки, отпустив Шото из объятий, отстраняется, чуть качнувшись в сторону, отходит к стене за дверью. — Не будем смущать твоих принцесс. Иди ко мне.       И Шото послушно выходит из помещения, совсем не обращая внимания на взгляды, что устремляются ему в спину. Черт с ними, за неделю ежедневных тренировок он хочет, наконец, выдохнуть. Пусть и остатки минут от их перерыва стремительно заканчиваются. Ему хватит этого на остаток рабочего времени. — Кацуки, я скучал, — он глупо улыбается, став ровно напротив парня и спрятав руки за спиной. — Как ваши тренировки? Коллектив?       Блондин смотрит на него, сморщившись. Что у него творится в голове всегда вопрос, но в общих чертах Шото может представить, что сейчас произойдёт. Вот Кацуки отрывается от стены, протягивает руки вперёд и обнимает настолько крепко, что позвонки хрустят. Нытьё, что Шото вообще-то ещё не закончил с тренировкой, и что от него, скорее всего, дурно пахнет — не вносят коррективов в поведение Кацуки. — Да плевал я на твоё амбре, — парень сцепляет руки за спиной Шото, переплетая пальцы, создаёт импровизированный замок, что просто так не откроется. — Всё до дошноты пиздато. Розовые сопли и «я тебя лю-юби-ил».       Кацуки корчится, раскачиваясь из стороны в сторону и раскачивая при этом Шото, от чего он чуть посмеивается. Всё напряжение, что растекалось по телу, вмиг улетучивается. Хочется упорхнуть ввысь, выше облаков и наслаждаться этой идиллией, растекаться в руках любимого человека и просто дышать полной грудью, потому что он рядом.       Парень расслабляется, отдавая своё тело второму и, буквально прыгнув в пучину нежности с головой, прячет голову в сгибе шеи Кацуки, вдыхает запах кожи, от которой всё ещё пахнет гелем для душа. — Я люблю тебя, Кацуки, — Шото тихонько шепчет признание, зажмурившись от счастья как ребёнок. Эмоции и чувства, что просыпаются рядом с ним, неописуемо прекрасны. Он коротко вздрагивает от томного шепота в ответ и кутается в объятиях глубже. — Я тоже люблю тебя, мой половинка, — Кацуки поглаживает поясницу, чуть приподнимая края футболки. — И я пиздец как скучаю. Когда у вас выходной? Давай сходим в тот ресторанчик, где тебе понравилась соба?       Кацуки, с нежностью и трепетом во взгляде, смотрит в глаза и ждёт ответа. А дать ответ Шото не может. Выходной? Когда они вообще должны отдыхать? Им поставили хореографию, с которой он не справляется. Ему нужно работать, работать и ещё раз работать. Но и обижать Кацуки из-за своей несостоятельности, неумения и полного отсутствия желания работать без него — не хочется. Потому он просто пожимает плечами и чуть не прикусывает себе язык из-за вырвавшегося вранья. — Нам сказали, что пока мы не отработаем танец — будем тренироваться каждый день, — он стыдливо опускает голову, чертыхаясь. Нельзя врать Кацуки. Нельзя. Но и сказать ему правду, что из-за его длинного языка они ещё хер знает через сколько времени не смогут вместе нормально отдохнуть — стыдно. — Ещё и предстоящая работа с песнями, клип. Кацуки, — Шото поднимает глаза, чтобы увидеть отчуждённость во взгляде напротив и снова кусает себя за язык, — мы с ребятами узнаем насчёт выходного.       Ему чертовски стыдно. Стыдно смотреть на то, как взгляд у Кацуки в раз потух и перестал переливаться яркими вспышками рубиново-красных оттенков. У него дух захватывает от уменьшившихся зрачков, что, кажется, сейчас испепелят его полностью. — Понятно, — только и говорит Кацуки, носом касаясь носа Шото. — У вас значит тоже с выходными туго.       И парень отходит в сторону, засунув руки в карманы. Ситуация, что была пряная и сладкая, стала горчить. Шото жутко неловко из-за своего вранья, но сказать правду почему-то, не позволяет то ли гордость, то ли вредность.       Это сопоставимо с жалобой. А он, Шото, не желает жаловаться. Это сродни признанию, что он слабый и жалкий, что он не сможет справиться со всем тем, что взвалилось на них. Но ведь это не так. Шото, по крайней мере, верит в то, что всё это действительно не так. Потому он и не хочет признаваться. Не сейчас. — А у тебя когда выходной?       Кацуки, подняв руку, щелкает по подбородку ему и сразу же натягивает клыкастую улыбку, шагая чуть в сторону. — Хотел спросить, когда твой, чтобы договориться с остальными, — парень отворачивается в сторону коридора, где только что тихонько звякнул лифт и, увидев человека вышедшего из него, скривился. — Я пойду, иначе этому козлу рыло набью.        ***       Ежедневные изнуряющие репетиции танцев, постановка новых хореографий, тренинги по вокалу. Парню тогда очень прилетало от режиссера звукозаписи: жуткая фальшь, срывался голос, и не хватало дыхалки. В ужас приводили мысли о том, как он будет выступать, раз уж в спокойной обстановке ему сложно держать планку наравне с остальными. Но первая волна паники отступила, и они всё-таки справились.       Шото научился распределять силу, следить за дыханием, быть осторожным, контролируя движения, не спешить и прислушиваться к себе. Он научился, кажется, всему, что от него хотели. Ведь перестали быть слышны ругань и причитания от Чисаки, по крайней мере всё было, но не в таких количествах как раньше. Этот мудак был недоволен всем. Оно так казалось, что всё хорошо, пока спустя две недели умопомрачительной жизнедеятельности, замещающий PR-менеджера не пришел к ним с громкой новостью. — Мне не нравится то, каким образом всё это выглядит, — он стоит в центре комнаты, тогда как все расселись на стульях. Очередной перерыв не мог обойтись без его причитаний. — Вы должны понимать, что я хочу получать сто процентную отдачу, чтобы был результат моих вложений в вас, а не это.       Чисаки, вытянув руку перед собой, переворачивает её ладонью вверх и обводит всех присутствующих. — Некоторые из вас совершенно не дотягивают до уровня минимума, — звучит всё это двояко, неоднозначно. — В моих планах не было вкладываться в бездарей, что не понимают всей серьёзности и, кажется, пришли сюда, чтобы поиграться. В общем, — он складывает руки на груди в замок, — я должен уволить некоторых из вас.       В комнате, где звучали голоса команды и, что наполнялась ранее битами песен, под которые им предстояло работать, наступает гробовая тишина, в которой становится слышно противное жужжание светодиодной лампы под потолком. Никто не смеет и слова проронить. Относительно все привыкли. Привыкли к тому, что этот хер вечно чем-то недоволен и постоянно что-то да приносит в виде новости им каждую грёбаную тренировку. Но сегодня будто что-то не то. От чего-то внутри зудит, словно предчувствие подкидывает намёки, что пора бы начать волноваться. Ведь, алло, вас хотят уволить. — В каком смысле уволить? — Шото не выдерживает первый и тут же прикусывает себе язык. Он после прошлого раза неплохо так рассчитывается за своё любопытство и несдержанность.       Сидящий слева от него Киришима лишь плечом ведёт. Он просто в ожидании того, что скажет Чисаки. Справа Каминари, который нашёл что-то более интересное в запутавшихся шнурках, но по правде, просто боится смотреть на руководителя.       Разговорчики между собой по завершению тренировок внесли свои поправки в отношение каждого из них к этому человеку. Алчный, эгоистичный, требовательный, противный и брезгливый — это всё о нём, о Чисаки. Многие либо слышали про него, либо сталкивались раньше. Как оказалось, он раньше курировал группы из других филиалов, пока его родитель восседал на месте второго руководителя. А сейчас, когда дорога оказалась свободна, он перевёлся сюда. И сразу в руководящие. Вот только одно для всех было удивительным. То, что он решил курировать группу, их группу. Хотя по идее мог просто засесть в кабинете и отдавать приказы. — Вернее будет сказать перевести. Прошу прощение. И всё это в том смысле, что либо мы переведём вас в другой состав, либо будет оформлен перевод в другой филиал, — отвечает мужчина, совсем не удивившись тому, что большинство предпочло помолчать. — Полагаю некоторые не удивились моему решению. Что ж, — мужчина кивает сам себе, — раз нет вопросов… — Есть, — вдруг встаёт Каибара со своего места. — Это что, оговорка по Фрейду или вы просто издеваетесь? На каком основании вы вообще решили увольнять артистов, даже если это мешает процессу? По идее, всё это должно выглядеть совершенно по-другому или я ошибаюсь? С самого начала у каждого из нас были свои коллективы и каждый, — парень оборачивается, чтобы обвести всех взглядом, словно ища поддержки. — Каждый из нас был на том уровне, с которым работал. Сейчас вы делаете из всех групп посмешище. Аргументируя тем, что желаете большей популярности. Вы, Кай Чисаки, просто эгоистичный говнюк, которому плевать на группы. Вы….       Парень не успевает договорить, некоторые из «Outside» тут же поднимаются и скручивают его, закрывая рот и всячески пытаясь заставить оного промолчать. Каибара сопротивляется, почти пыхтит, выкручиваясь из захвата сильнейшего из их состава, Киришимы, но ничего не выходит. — Достаточно. Сейчас посмешище — вы, — мужчина проходит вглубь помещения ближе к ребятам и кладёт руку на плечо Оджиро, чтобы отвести того в сторону и дать себе место. — Вы пришли в агентство для чего? Для того чтобы вас раскрутили, а теперь ноете, что привыкли к своему старому коллективу и без него не хотите выступать? Ты должен быть рад, что тобой решили заниматься. Что на тебя тратят время и деньги те, кто лучше тебя знают, что необходимо для публики. Если ты такой ранимый и обиженный, сделай одолжение, съебись сам, чтобы мне не пришлось увольнять тех, кто готов работать на этих условиях.       Случай вопиющей наглости и показ истинного лица их руководителя. Чисаки стоит перед ними и весь его вид словно вопит о том насколько он негативно настроен к этому всему. Ощущение, что он готов убить только лишь одним взглядом, и будь всё-таки такое возможно, ребята уже бы выносили вперёд ногами этого парнишку.       Шото стоит поодаль от всего этого пиздеца и не понимает как ему самому лучше всего поступить в этой ситуации. Стоять на месте и молча смотреть, либо же что-то всё-таки сказать в защиту прошлого, отстоять свой полностью расформированный коллектив? Но не успел он что-либо предпринять, как слышится сдавленный смех от Каибары. Он, оттолкнув всех от себя, горделиво поднимает голову. — Да плевать я хотел на всю вашу херню, — он подходит к мужчине в плотную. — И на тебя плевал Чисаки, — если бы Шото был более подверженный к влиянию чужой ауры то, наверняка бы, согнулся пополам от того, что сейчас происходит между этими двумя. Это минимум жутко. Атмосфера вокруг них накалилась и ощущается физически. — Да что ты, — шипит Чисаки. — Тогда считай, что ты уволен. — Прекрасно, — только и говорит Каибара, толкнув мужчину в плечо. — Счастливо оставаться.

***

      Уже дома Шото смог наконец-то выдохнуть и переварить то, что сегодня произошло. А произошло много. Помимо увольнения Каибары ещё и Аояма всех огорошил новостью увольнения. А всё почему? Нет, не потому что его уволил Чисаки из-за своей гнилой системы понятий о работе, а потому что ему сложно работать в коллективе и что ему лучше было самому.       «Не зря же я был сольным артистом. Мне сложно идти на контакт с другими и сольная карьера мне ближе, я как раз нашел новое агентство, что готово принять меня с более выгодными условиями», — как-то так звучало его объяснение, когда уже после тренировки все завалились в душевую, чтобы смыть пот.       В принципе, Шото не имеет ничего против того, что данный коллектив разваливается, так и не успев полноценно сформироваться. Может это поспособствует скорому возвращению на круги своя? И Чисаки поймёт всю глупость своей задумки по поводу создания смешанных групп. Но это, наверное, за гранью реальности. Шото не верится в то, что этот мужчина даст заднюю своей задумке. Такие как он не признают своих ошибок и продолжают двигаться вперёд к поставленной цели, даже если средства не шибко хороши.       Уж Шото знаком подобный типаж людей, он знает, о чём говорит. Точнее, думает.       Открывая входную дверь в их с Кацуки квартиру, парень шагает вперёд немного не смело. Ноги гудят с неистовой силой, суставы готовы вот-вот предать одеревенев, а ноги так и норовят подкоситься, что он наверняка мешком картошки свалится в коридоре, так и не дойдя до гостиной. Хотя бы до неё.       Внимание привлекает шум, который доносится из кухни. Вывод даже не то, что напрашивается, он херачит с ахерительной силой по затылку ломом чуть ли не проламывая ему черепушку.       Кацуки дома. На душе расцветает херова туча цветов и всякого подобного типа муть, что окутана в розовые сопли, от которой несёт пряностью и тянет в животе, начинает скапливаться внутри и Шото чуть не скулит. Счастье наполняет его до самых краёв. Они, наконец, смогут встретиться дома и уделить друг другу больше времени, чем то самое ничего за прошедшие две недели.       Шото осторожно прикрывает за собой двери и спешно стягивает с ног тяжеленные берцы, что приглянулись ему из гардероба Кацуки. Ступая босыми ногами вперёд по коридору и чуть пригнувшись у распахнутой двери в зону столовой и гостиной, он оглядывается. На диване Кацуки нет. Вывод — что-то готовит. От мысли об этом парень улыбается. Хочется удивить парня своим возвращением. Шото опускается на колени, упираясь руками в пол и хочет проползли вдоль кухонного гарнитура, чтобы остаться незамеченным.       Он и думать забыл о том, что мгновениями ранее его ноги болели и что передвигаться было сложно. Лишь мысль о встрече со своим парнем заставляет скинуть с себя тяжесть усталости и вести себя подобно ребёнку.       Дыхание перехватывает от нахлынувшей волны адреналина и Шото, пытаясь дышать как можно тише, старается не выдать себя. Кацуки его точно не погладит по голове за то, что он планирует сделать. А он хочет испугать Кацуки, как бы это не звучало грубо. Он слишком скучал, слишком долго не мог насладиться живыми эмоциями на лице своего возлюбленного, чтобы вот так просто упустить такую шикарную возможность.       Кацуки редко не замечает того, что кто-то зашел в квартиру. Вернее сказать, он будто кожей чувствует, что вблизи него кто-то появился и всегда готов к встрече. Всегда. Ну, бывали, конечно, моменты, что Шото удавалось подкрасться к нему, но это было так редко, что будем считать и не было этого.       Так вот. Он крадётся. Сердце замирает в груди на секунду, когда он добирается до края кухонной тумбы и замирает всем телом. Он смотрит на обеденный стол перед собой, рассматривая уже стоящую посуду на его поверхности и удивляется. Кацуки его, правда, ждал. Он приготовил ужин, накрыл на стол, а сейчас, возможно, моет посуду. Журчание воды, по крайней мере, заставляет так думать.       Закусив нижнюю губу от волнения, Шото старается сделать ещё один шаг вперёд, но понимает, что этого делать не стоит. Ухватить за ногу человека, который моет что-то — подписать себе приговор. Кацуки может и не захочет в тот же момент прибить его, но уронить что-то на голову точно может. А потом, когда придёт в себя, может уже и намеренно стукнуть его. Потому Шото старается, как можно более бесшумно присесть на корточки.       Он решил, что встать перед парнем будет самое то. И пусть он может получить мокрой тряпкой в лицо, не страшно. Главное он увидит удивление на лице Кацуки и, вытянув к нему руки, сможет взять его лицо в ладони, чтобы притянув поцеловать.       От стойкого предчувствия, от наслаждения, что вызывают мысли исполнения его плана, Шото улыбается, чуть прикрывая глаза, и облокачивается о гарнитур. Вода в тот же момент перестаёт течь. Затишье.       Он словно дышать разучился в один миг. Мысль, ничтожная догадка, что маячит где-то на горизонте сознания, ликует от своей правдивости. Его засекли. Но остановиться нет никаких сил. Нельзя бросать начатое и оставлять всё на пол пути, так и не испытав того на что рассчитывал. Шото чуть наклоняется вперёд, чтобы оттолкнуться от пола руками и встать, но, из-за громкого вопля над головой, он заваливается назад, опрокинувшись и развалившись на полу звёздочкой. — Бу! — Кацуки смеётся громко и заливисто, вытирая мокрые руки о полотенце, и смотрит на Шото. — Что совсем кукухой тронулся, половинка? — Не-а, — он довольный настолько, что скулы сводит от улыбки. Вставать не хочется совсем, но ноющая поясница намекает, что пол явно не лучшее место отдыха. — Я дома. — С возвращением, придурок. Вставай с пола и быстро мыть руки, будем ужинать.       И Шото нисколько не сопротивляется приказному тону парня, молча поднимаясь и сдерживая рвущийся изнутри стон боли. Смотря на довольного Кацуки, не хочется показывать своей слабости и лишь радоваться вместе с ним тому, что у них, наконец, выдался совместный ужин. Пусть он и поздний, почти в одиннадцатом часу вечера.       Всё-таки это стресс. Всё, что произошло за последние недели, приносит полнейший хаос в жизнь и путает мысли. Он устал, но не время унывать.