Музыка в крови

      Лежа на спине, раскинув руки в разные стороны и дыша слишком тяжко, Кацуки смотрит в потолок и старается привести мысли в кучу.       Как давно он стал таким? С каких пор в его жизни появились пункты, каких не было? Почему он начал врать и недоговаривать? Ведь всю жизнь, всё детство и взросление, он был приверженцем правды.       Хер его знает.       Хрен знает он и то, как вообще смог пережить такую смену позиций и мировоззрения. Ведь враньё — самое отвратительное, что может быть. Он всегда придерживался понятия, что врать не хорошо. Пусть и звучит это совершенно наивно и по-детски.       А сейчас он может «гордиться» тем, что у него есть тайна от дорогого и любимого человека. — Кацуки-и, — Шото, развалившись на мягком ковре, закинув ноги на диван, смотрит в потолок и зовёт его. — Скажи, а почему ты вообще обратил на меня внимание? Что тебя больше привлекло? Ты ведь никогда не говорил мне этого.       Кацуки отвлекается от пролистывания новостной ленты в своём смартфоне и переводит взгляд на парня, что вальяжно растянувшись, будто кот, валяется на полу и ничуть не беспокоится о том, что его может просквозить.       Он чуть хмурится, пытаясь задуматься над вопросом, но точного ответа у него нет. Нужен ли ответ этот вовсе? По крайней мере, ему он точно не нужен. Привыкший получать то, что он хочет от жизни, парень никогда не задавался вопросами «зачем» и «почему». Зато Шото постоянно их задаёт. Так что приходится потрудиться. — Может потому что твоя рожа слишком смазливая? — он пытается пошутить, но взгляд гетерохромных глаз сквозит серьёзностью в ответ, от чего волосы на затылке дыбом поднимаются против воли. — Не знаю. Я просто увидел тебя и сам себе решил, что проебать тебя нельзя.       Прозвучало это на редкость слащаво и глупо, но Шото доволен ответом. Кацуки видит, с каким блаженством парень прикрывает глаза и как по лицу пробегает тень счастья. А ему самому большего и не надо. Он не хочет копать и искать причины, ибо тупо всё это. Ему хочется быть с ним, значит, так надо.       Вообще с Тодороки их изначально связывало мутное общение ещё со школьных времён. Общения как такового, конечно, не было, но было то, что этот хмырь крутился постоянно рядом, так как учился в противоположном классе. Совместные уроки физической подготовки, труды, фестивали и прочая хрень — это бесило сильно. Потому что эта морда постоянно доводила до бешенства своим видом в стиле «похуй».       А под конец обучения его и вовсе перевели к Кацуки в класс. Так что ему хватало этого засранца в жизни, и он научился не придавать значения его личности. Вот просто смотрел и не зацикливался. Ну, есть урод с чернющими волосами и разноцветными глазами — чхать. Предположение того, что этот говнюк носил линзы, было адекватным. Так что ему просто стало плевать. Мало ли фриков, что и вовсе видоизменяют свою внешность под стать животным и творят с собой хрень непонятную. Кацуки плевать на других.       Но вот представьте стресс, когда ты встречаешь человека, которого уже больше хуй его знает сколько годов не видел, вдруг на тусовке он, блядь, белобрысый. Сука, реально седой! Полностью! Смешанные чувства тогда плотно осели в душе, и Кацуки не мог отвести глаза, чтобы прекратить рассматривать парня.       Кацуки пересрал. По полной программе труханул и не смог вкурить кто перед ним и что вообще происходит. Он понимал, что этот чудак точно Тодороки Шото, тот самый из параллели и после его бывший одноклассник. Но сейчас перед ним словно не он, а будто его копия. Будто бы призрак, мать его!       Понимание пришло не сразу. Кацуки полагал что этот фрик снова выкрасил волосы, не меняя привычки носить линзы. Но как оказалось позже, уже после близкого контакта и разговора с остальными ребятами из компании, Тодороки Шото — альбинос.       Этот говнючело, едрить его за пятку, был, блядь, альбиносом! Ахуеть, да? Вот и Кацуки в принципе был шокирован до дрожи в пальцах. Его мировоззрение пошатнулось, и память о тихоне с чёрными волосами оказалась никчёмной и жалкой пылью, потому что всё, что он знал об этом парне — херня.       И Кацуки, против своей прошлой привычки «чхать на остальных», заинтересовался им. Он рассматривал его весь вечер, пытаясь украдкой подобраться ближе. Почему-то ощущение, что его просто-напросто не помнят, не покидало. Да и ладно, парень готов был познакомиться заново. Потому что что-то внутри словно кричало, что нельзя его упускать из виду.       А Кацуки не привык идти против своего внутреннего голоса.       «Фетиш на линзы? Или как эту херню назвать? Позёр херов», — Кацуки, сидя на подоконнике, смотрит за тем, как толпа придурков измываются на гитарой, пытаясь играть на ней. Его это до появления бордовых пятен на коже бесит. Не умеешь играть — не мучай инструмент, сука. Но он продолжает молча созерцать происходящее, снова и снова кидая взгляды на парня, что сидел на диване в объятиях придурковатой Момо Яойрозу.       «Мразота», — сделав глоток выдохшегося пива, Кацуки отворачивается к окну и пытается привести мысли в порядок. Сгусток эмоций, грёбаный шквал из переживаний, злости и жалости заполняет собой его нутро и подстрекает сделать нечто непривычное ему. Он был готов стену вынести головой, проломиться к соседям, что битый час ебашат по батарее ложкой лишь бы намекнуть собравшимся ребятам, что стоит вести себя тише.       Его, словно хреново пёрышко, сносит с подоконника и он, против голоса разума, пролетает мимо дивана, чуть было не опрокинув геридон на котором стояло два бокала. Его заколебало это всё. Надоело сидеть и смотреть на хер пойми кого и думать хуй пойми что. Следовало бы охладиться и попытаться перевести дух, чтобы больше не зацикливаться на этом придурке и его шлюховатой подружке.       Но как назло его замыкает на нём. И даже после похода в санузел, после умывания ледяной водой, после выпитых ещё пяти бокалов пива его не отпускает. Наверное, совесть мучает или ещё какая-то дичь, потому что это не нормально сидеть и думать о том, что эта дура, что сейчас смачно чмокнув парня в щёку, валит в соседнюю комнату, на самом деле та ещё мразь и любительница случайных связей, а парня просто по-человечески жалко.       Окстись, Кацуки, ты ли это? С какого перепугу тебе вздумалось жалеть кого-то, тем более того, кто тебя явно даже не помнит? Совсем крыша поехала, да? Видимо да. Ведь весь остаток вечера, пытаясь угомонить бушующий вулкан внутри себя, он смотрел за ними и примечал детали поведения этой дамочки, чтобы наверняка понять и принять факты. Что в следствии оказались не утешительными.       Эта сучка, не смотря на то, что она пришла сюда не одна, вешалась на других парней. Кацуки передёргивает только от мысли, что кто-то подобный мог оказаться рядом с ним и таким вот грязным способом предать его самого. И почему то, он примеряет это всё происходящее и берёт на свой собственный счёт. Сука! — Надо поговорить, патлатая, — ничуть не стремаясь того, что он помешал девушке и её новому- не-Тодороки-бойфренду уединиться, Кацуки буквально тащит её за собой. — По душам, так сказать.       И, на самом деле, Кацуки никогда не срывался на девушек. Не кричал, просто так. Не угрожал разбить ебало, без ведомой на то причины. Он предпочитал и предпочитает решать все вопросы по-мужски — через кулаки. И только с мужиками, что могут расплатиться своим еблом за свои косяки. А с мокрощелками, что готовы присесть на любой стоящий хуй, ради хер пойми какой выгоды, он старался не связываться. Разумеется до нынешнего момента. — Чтобы я тебя, шкуру, больше не видел возле Тодороки! — быстрее скажешь о цели своего разговора, быстрее избавишься от смрада человеческой тупости и жалости. — Ты, мелкая шмара, в конец потеряла рамки и пытаешься наебать судьбу, что может разбить тебе ебло.       Он честнейшим образом пытался держать себя в руках и не грубить девчонке. Но, смотря на неё, на то, как она вальяжно откинувшись на стену, скрестила руки на груди и смотрит на него словно на дерьмо, его прорвало. Что она себе позволяет? Какого хера весь её вид кричит о самоуверенности и о безнаказанности, когда его с головой кроет от злости. — Бакуго-сан, — подкупно слащаво начинает лепетать она, нежно улыбнувшись, — тебе ли не похуй, дорогуша?       Рот, пропитанный спермой тысячи хуёв, извергает чернющую гниль, но в лице она не меняется. Оставаясь всё той же милой, она смотрит на него с уколом ненависти во взгляде. Хуева сучка словно чувствует своё превосходство над ним и издевается. Но Кацуки не пальцем деланный. Ишь, блядь какая, смеет смотреть на него свысока.       Ему на самом деле действительно похуй, но что-то подсказывает, что стоит эту девицу гнать в шею. Потому он, затолкнув свою гордость глубже в зад, делает шаг вперёд, словно хищник настигает свою жертву, заставляя девчонку трястись от страха и вжиматься в стену, растеряв всю самоуверенность. — Кацуки-и-и, — из пучины задумчивости выуживает голос наполненный непониманием и обидой. Кацуки моргает пару раз, чтобы рассмотреть перед собой недовольного Шото и чуть прыскает в кулак со смеху, видя его по-детски обиженное лицо. — Ну вот, опять смеёшься надо мной. Пошли покушаем?       И Кацуки, кивнув в знак согласия, поднимается с насиженного места. Хорош снова и снова переворачивать в мыслях тот момент, за который ему ужасно стыдно. Это было тогда, а сейчас всё совершенно другое. Сейчас его должно беспокоить отнюдь не какая-то бывшая пассия его парня, а то, что он своего же парня наёбывает.       «Докатился, Кацуки».

***

— В связи с уходом некоторых артистов ваш состав значительно измельчал, — Чисаки, усевшись на складной стул у стены в тренировочном зале, листает какие-то бумаги, то и дело, поглядывая на разогревающихся парней. — Не хотелось бы думать о таком, но составы из трёх парней мало популярны. Потому, я вижу острую необходимость, перед вашим дебютом, внедрить ещё одного участника. Это должно как-то сгладить неровности и оживить группу.       С умным видом, буквально именуя себя победителем, а это видно по высокомерному взгляду, Чисаки поднимается на ноги и разминает затёкшие мышцы.       Шото, уже по истечению двух недель частого контакта с новым руководителем, перестал обращать внимание на всякого рода придурковатые замашки этого уникума и просто смотрит на то, как этот самый уникум проходит по всему помещению, обогнув дугой разминающихся, уходит к выходу.       Его, как и остальных, уже порядком задолбало поведение начальника, что замещает их менеджера. Даже не так. Их всех он конкретно заебал! Да и сейчас, смотря на то, как они усердно работают над поставленными танцами, тренируются изо дня в день, заучивают написанные им песни и привыкают друг к другу, этот хер вечно недоволен. — Новый участник? — Киришима, назначенный среди сокомандников лидером коллектива, поднимает голову, зачёсывает красные патлы назад, чтобы не мешали, и смотрит на начальника. — А как скоро он присоединится к нам? Ведь Шимура, продюсер звукозаписи, обещал нам запись уже на следующей неделе. — Думаю, что завтра вы его уже сможете увидеть на тренировке, — словно говоря о чём-то глупом и не серьёзном, Чисаки бросает слова через плечо и покидает помещение слишком быстро.       Это странно. Относиться к работе с таким похеризмом, забивая большой и толстый на труды других людей и делать абсолютно то, что тебе только вздумается. — Как же он меня бесит, — Каминари усаживается на пол, тяжело выдохнув. Он поднимает обеспокоенный взгляд на Киришиму, смотрит за тем, как оный прикусывает губы, явно волнуясь. — Бро, ты как? Переживаешь, сможет ли новичок быстро влиться в коллектив?       Парень переводит на него потерянный взгляд, тихо промычав что-то, но тут же берёт себя в руки и говорит: — Не совсем, Каминари.       Он присаживается рядом с белобрысым на корточки и что-то шепчет оному на ухо. Но Шото не разобрать слов. Он и не старается, на самом-то деле. Потому что это не его дело и раз уж Киришима не хочет говорить об этом всем, то и знать ему этого не стоит. Парень отходит от всей их компании и присев на лавочку у стены, оглядывается.       Мысли о происходящем за рамками этого помещение, а ещё лучше здания, уводят разум в другую полость и Шото, против воли или же нет, но подмечает кое-что. Каждый из ребят пришел с зонтом. Каждый. Но, разумеется, не он. Грустная улыбка растягивает губы в стороны, и он смотрит себе в ноги, упиваясь осознанием, что сегодня у него явно самый худший день. Раз уж его коллеги так перестраховались, значит на улице точно будет дождь, а он… Как обычно. — Чего приуныл? — Шинсо подсаживается к нему и смотрит куда-то перед собой.       Шото пожимает плечами, так и не взглянув на него. Мысли не здесь и грусть от того, что он, возможно, сегодня промокнет, потом заболеет, а после получит за это всё от Кацуки по голове — угнетают. — Я сегодня на машине, так что могу свой зонт одолжить, — как бы, между прочим, говорит парень и толкает Шото в бок. — Так что если ты из-за этого грустный, то возрадуйся — твой персональный герой Шинсо-великолепный спас тебя от простуды.       Из груди рвётся наружу что-то. То ли облегчение, то ли смех, но Шото всё-таки позволяет себе чуть тише привычного хохотнуть со слов парня и в ответ толкнуться плечом в чужое и шепнуть «спасибо», потому что на более он пока что не способен.       Вся эта атмосфера общения с новыми людьми, все эти новинки, что происходят с ним в последнее время немного, но всё-таки утомили. Радоваться чему-то нет совершенно никакого желания. Искать в себе силы, чтобы общаться наравне с остальными и быть приветливым — тоже. Но для этого парня, Шинсо, словно нет никаких преград. Он с удивительным постоянством крутится рядом и всячески пытается призвать Шото в сгусток происходящего в коллективе. Пусть это простые посиделки после тренировки за чашкой кофе или же поход в магазин на перерыве за вкусняшкой для проголодавшегося Каминари, неважно. Шинсо всегда подходит к нему, подхватив под локоть, и либо тянет за собой, ничего не объясняя, либо же старается, как можно более интересно пересказать то, ради чего он пришел за ним. — Уже завтра появится ещё один, — Шото, опершись руками за спиной, откидывается назад, головой чуть ли не задев стену. — Интересно, он такой же, как и мы? Тот, кому пришлось отделиться от своей группы и прийти в новый или же кто-то кому повезло больше нашего?       На свой вопрос он не сильно желает слышать ответ, потому что как бы там не было на самом деле, ему абсолютно всё равно. Ну, типа, какая разница? Одним больше, одним меньше. Шото уже просто не видит смысла в том, что происходит сейчас. Он не этого хотел, как бы если что. А переживать за что-то, за кого-то чужого — так подавно тупая затея.       Он смотрит на ребят, что, сидя на полу, говорят о чём-то слишком оживлённо и не чувствует того, что чувствовал раньше, когда они приходили на тренировки и репетиции. Совсем другая атмосфера и всё здесь другое.       «Не моё», — шепчет ему внутренний голос, но Шото старается его игнорировать. Потому что не хочется обмануть ожидания Кацуки.       Ещё тогда, когда они только сошлись, когда решили стать парой, Кацуки сказал ему о своей огромной мечте, о своём желании петь, создать группу и творить. Шото был очень поражён. Поражён он скорее был тем, что столь горячий парень, крикливый и агрессивный, желает творить. Шото был приятно удивлён и, не помня себя, пожелал всеми своими силами поддержать парня в этой затее.       Он ведь ради него научился игре на гитаре, стал изучать и другие инструменты, но и бас гитары было достаточно. Так сказал Кацуки, когда увидел у него в сумке самоучитель, а после придя в гости на съёмную квартиру, увидел купленную гитару.       «Придурок», — со смущающей нежностью и трепетом прозвучало это недо оскорбление и Шото его воспринял больше как похвалу, нежели смог хотя бы на долю момента обидеться.  — Что там с твоими дополнительными? — Шинсо облокачивается на стену, чуть задевая плечом Шото и старается, не привлекая внимания отодвинуться. Шото на это лишь фыркает. Да, всея гроза Бакуго Кацуки смог своими краткосрочными появлениями зашугать народ и сделать так, что его, Шото, стали обходить и меньше касаться. — Сегодня сказал будет ещё одно, насчёт завтра — хрен знает. Но что-то мне подсказывает, что ему в радость пытать меня, — Шото отодвигается в сторону, имитируя необходимость размять спину. Не хотелось бы, чтобы его действия обидели парня. — Меня больше интересует, знаешь что, — он поворачивается в сторону парня и с издёвкой произносит: — Нам когда-нибудь вообще дадут выходной? — О-о-о, — хохотнув, Шинсо скептически осматривает парня перед собой и с особой серьёзностью, удивляется: — Что? Тебе нужны выходные? Может что-то ещё?       Но строить из себя нечто подобное у него долго не получается. Парень заливается смехом, хватаясь за живот, и Шото вместе с ним начинает смеяться. Да, это превращается в шутку. В такой вот истеричный смех и поливается всё это сверху тонким слоем неизбежности. Они все устали. Всех их загоняли и они сейчас не совсем уж похожи на самих себя, что впервые пришли в PUS. — Над чем ржёте? — Каминари налетает на них и стараясь выпытать начинает щекотать поочередно.       Очередная тренировка проходит с ошеломительным успехом. Теперь, спустя недели упорного труда, каждый может похвалиться умениями и наличием практики. Отточенные движения, готовый материал поставленного танца, но нет предела совершенству. Все расходятся по домам близ двенадцати ночи, когда уличные фонари уже битый час горят, освещая пространство и без того светящегося города. — Я дома, — проговаривает Шото, осторожно ступая по паркету.       Разбудить Кацуки, хоть он и соскучился слишком сильно по нему, нет никакого желания. Незачем тревожить сон парня, уж лучше завтра проснуться пораньше и как следует обнять того перед уходом на работу. Решено.       Шото шагает к их комнате и, заглянув, умиляется тому, как сейчас выглядит Кацуки. Спящий, в обнимку с подушкой, закинув ногу на одеяло и чрезмерно сильно покинув свою половину, он выглядит словно дитя. Шото подавляет в себе желание подойти и поцеловать его. Не сейчас. Лучше всего подготовить себя ко сну и уже тогда лезть с поцелуями к спящему. Ибо зная то, каким чутким сном обладает Кацуки — равносильно, что подписать себе смертный приговор, поцеловать того спящего.       На столе, уже по привычному за последние пару дней, его ожидает порядком остывший ужин. Рядом лежит записка. Выведенные слова, буквально одна фраза «приятно подавиться» — она греет душу получше всяких там тёплых ванн, горячих источников и крутейших обогревателей. Шото облокачивается на край стола, чтобы вдохнуть полной грудью аромат дома и насладиться расслабленностью, что намеревается заполонить собою его тело.       Блаженство. Он, наконец, дома. После тяжелого трудового дня с чужим зонтиком и с новостями о изменении их состава. Шото предполагает, что Кацуки это всё равно было бы не слишком то и интересно слушать. Но он бы всё равно выслушал. Потому что знает, что для Шото это чуточку больше чем просто рассказать о своих делах. Для него это способ поделиться жизнью и посвятить его во всё то, что происходит с ним.       «Интересно, как там дела у Кацуки на работе, — парень отрывает уголок пищевой плёнки с тарелки, открывая еду и подхватив пальцами кусочек свиной котлеты, отправляет её в рот. — Кацудон. Вкусно, но не слишком ли тяжеловато на ночь?»       Шото отталкивается от стола и проходит к раковине, чтобы помыть руки. Если бы Кацуки видел то, что он только что сделал, наверняка бы, треснул такой себе увесистый подзатыльник.       Когда с едой было покончено, а посуда, уже вымытая, стояла на сушилке и стекала, Шото присаживается на диван. Некоторое желание, дурацкая хотелка, не позволяет ему уйти в комнату и просто лечь спать. Он бесцельно щелкает пультом, переключая один за одним каналы, и поражается тому, что ему не хочется спать. Ведь раньше, приходя после тренировок, он буквально с ног валился. А сегодня словно бес попутал. Странно же?       На тумбочке телевизора, рядом с пилотом на зарядке вдруг загорается экран смартфона Кацуки и тихая вибрация привлекает внимание парня, что тут же дёргается в сторону, чуть вжавшись в спинку дивана.       «На часах десять минут второго ночи, кто бы это мог быть?» — Шото смотрит на такой манящий сейчас телефон и пытается сдержать порыв подняться на ноги и подойти к телефону. Ведь незачем же, правда?       Он поглаживает ладонью по своей груди, нащупав под свитшотом кольцо на цепочке.       «Я не должен больше сомневаться в Кацуки! Нельзя же так!»       Он старается, правда! Старается успокоить бушующий в нём интерес и одновременно угомонить вмиг взбунтовавшееся чувство ревности. Он не хочет верить. Но страх заполняет собой внутри всё. Не хочется верить, не хочется быть преданным самым дорогим человеком.       И Шото просто пропускает тот момент, когда экран, потухнув, снова загорается. И теперь то он точно не может держать себя в руках и сидеть на месте.       Он подрывается с места так же быстро, как взлетают испуганные птицы с земли и взмывают в небеса, стремясь упорхнуть от того, что их испугало. Шото хватает чужой телефон и он словно обжигающе горячий камень в руках, приносит ладони нестерпимую, но такую лживую, фантомную боль, ту которой на самом деле нет.       Входящее сообщение.       [Деку]:       Каччан, привет. Извини, что так поздно. Раньше не мог написать тебе. Уже завтра я приеду и мы сможем…       «Дальше не получается прочитать», — Шото негодует. На экране блокировки только эта часть. А остальное сообщение можно просмотреть лишь разблокировав телефон и открыв приложение. Но этого делать категорически нельзя! Иначе он точно спалится перед Кацуки. — Чёрт!»       Шото воровато оглядывается по сторонам, слыша шум откуда-то сбоку и запоздало понимает, что это шумят соседи. Всего лишь соседи. А он уже готов был попрощаться со всеми нервными клетками разом, и чуть было не начал придумывать оправдания.       «Но, кажется, оправдания нужно придумывать не мне», — думает парень, опустив взгляд на второе, короткое по сравнению с первым сообщение.       Входящее сообщение.       [Деку]:       Надеюсь, ты разобрался со своей проблемой.       Проблемой.       В голове, словно чужим голосом, это слово отдаёт эхом и приносит нестерпимую жгучую боль, что пронизывает от самых кончиков пальцев до пят. Невообразимо больно. Шото прикусывает губы, чтобы не произнести и слова, чтобы не пискнуть, чтобы не взвыть от чувств, что разом наполняют его, сводя с ума.       Неужели они говорят о нём? Шото — проблема Кацуки? Но, а как же предложение? Как те скудно выуженные минуты, что они проводят вместе, даря друг другу внимание и заботу. Неужели всё это ложь? Шото не может поверить в этот бред. Но и мыслить позитивно, после прочтения подобного как-то сложно.       Он, осторожно, кладёт телефон обратно, удостоверившись, что случайно не открыл уведомление и откидывается назад, развалившись на ковре.       Три.       Два.       Один.       Огромный вдох. Не может быть того, что у Кацуки всё-таки кто-то есть.       Выдох.       Он не верит. Нет. Неправда всё это. Но, факты, сука, буквально на лицо. У Кацуки есть огромная тайна и это уже далеко не шутки. Шото чувствует себя преданным, обманутым. Он вспоминает вкус ужина, что всё ещё чувствуется тонким послевкусием во рту и его начинает тошнить. Неужели бы Кацуки стал заботься о ком-то на кого ему было бы наплевать?       Бессмысленно всё это. Терзания раненного доверия к парню ничего не дадут. Нет смысла думать над тем, чего ты совершенно не понимаешь и не знаешь. Но как выведать правду у человека? Как узнать то, чего ты не должен был знать и понять, что происходит вообще? Сгусток сумбурных и чрезмерно неадекватных мыслей сворачивается в клубок и завязывается на миллионы узлов. Ему просто так не распутать то самое внутри, что больше не хочет верить.       Шото хочет верить Кацуки. Надо просто присмотреться и найти объяснения. Но. Он не хочет. Шото лежит на полу, раскинув руки в стороны, и смотря в поток. Желания что-либо делать — нет. Нет ни мысли о том, как ему теперь жить. Хах. Он словно потерял веру в жизнь. Он, ещё не будучи стопроцентно уверенным, полагает, что его предали. Но, а как по-другому? Чтобы могло это всё значить? — Боже-е… — стонет Шото, прикрыв лицо руками и чувствует, как щёки стали влажными буквально за секунду.       Он кусает щёку изнутри, сдерживая порыв взвыть. Чувство ничтожности велико и оно давит с неизмеримой силой, грозясь раздавить тело и превратить его в лужицу.       Больно. Больно. БОЛЬНО!       Почему же так больно лишь от того, что он увидел в смс-сообщении? Почему так глуп и наивен и сразу думает о столь ужасном? Неужели он настолько не верит Кацуки?       Это же Кацуки!       Он не может поступить настолько ужасно. Правда, не может же? Или Шото ошибается в человеке, которого любит всей душой? Противно от самого себя.       Кое-как переборов себя, разбившись и снова собравшись воедино, он поднимается с пола и, на четырёх конечностях, подползает к дивану, кое-как взбираясь на него. Спонтанно принятое решение — не идти в кровать к Кацуки, а остаться здесь, на диване в компании с не шибко мягкой подушкой и тонким пледом — идеально. Он ощущает, как дневная усталость в раз окутывает его с ног до головы и не упускает возможности, чтобы придавить собой поток мыслей и помочь тем самым создать горький осадок внутри, что, наверняка, будет мучить его с утра терпкостью и отвратительным послевкусием.       Парень закрывает глаза и совершенно не замечает, как проваливается в объятия Морфея, начинает бороздить по огромному и ледяному морю смольно-чёрного оттенка на деревянной, совсем прогнившей дном лодке.       Утро обещает быть отвратительным.