7. Знакомство
6 августа 2020 г., 15:37
Его утро начинается не с кофе. Оно начинается с испорченного настроения, наступающей паники, что накрывает его огромной и плотной волной из негодования и шока вперемешку с непониманием. Тело вмиг сковало ледяными путами и ему никак не сдвинуться с места. Кацуки будто окатили ведром горячей воды, выбрасывая на кусачий мороз, лишая источника тепла и не давая укрыться. Пальцы сводит, а всё тело дрожит, пока мозг судорожно пытается обработать поступившую информацию.
Шото рядом нет.
Он, поднимаясь на локтях, пытается сглотнуть ком тягучей слюны и осмотреть комнату. Во всё ещё сонный разум приходят шальные, слишком дурные мысли и подозрения, но Кацуки старается игнорировать их назойливое рвение свести с ума. Парень осторожно переворачивается на другой бок. Надежда на то, что Шото всё-таки лежит с другой стороны и Кацуки просто вытеснил его во сне, ещё теплится. Но стоило обнаружить за спиной леденящую душу пустоту, как в горле оседает ком обиды и некоторой злости.
Парень присаживается в постели, поджав колени к себе ближе, и хватается за волосы. «Как это понимать?» — посещает его голову мысль, пока руки впиваются мёртвой хваткой в волосы, оттягивая их в разные стороны. Он не может сейчас мыслить здраво. Адекватность вмиг покидает тело, но остатками спокойствия он понимает, что рвать и метать сейчас поспешное решение. Кацуки делает поступательный вдох, затем медленно выдыхает. Он пытается потушить пожар, что вспыхнул внутри чрезмерно быстро и подумать о чём-то, что могло бы его упокоить.
С черепашьей медлительностью он поворачивается и спускает ноги с кровати. Взглядом проследив за тонким лучиком солнца, Кацуки переводит внимание на настенные часы и тяжело вздыхает. Внутри словно метроном размеренно отстукивает свой ритм, отсчитывая стремительно заканчивающийся запас терпения.
Обойдя кровать и распахнув в стороны шторы, Кацуки чуть жмурится от яркого солнечного света бьющего прямо в глаза. Солнце только встало, но уже заполняет город своими лучами и согревает теплом. Но почему-то из-за того, что он не смог обнаружить вечно жмущегося парня к нему, Кацуки начало солнечного дня никаким образом не радует. Да, он бухтел, что его бесит, что Шото с постоянным упорством во сне залазит на него и буквально душит. Да, было здорово выспаться, не задыхаясь. Но сам факт, проснуться одному в постели, душил сильнее, чем объятия его половинки.
— Прибью скотину, — едко шипит Кацуки, открывая форточку и запуская порцию свежего воздуха в комнату.
Неспешно потянувшись и размяв затёкшие за ночь мышцы, парень выходит из комнаты и сворачивает в сторону ванны. В голове созрели некоторые догадки, что позволили нервозности внутри него поутихнуть. Ну, или просто безграничное доверие к человеку позволило расслабиться и отпустить восвояси все дурные мысли. Прочь все сомнения и зародыши ревности. Не для того он позволил человеку быть ближе к нему, на протяжении стольких лет, чтобы сомневаться в нём.
В привычном, скором ритме он заканчивает с водными процедурами и выходит из ванной, мельком рассмотрев себя в зеркале. Вид хоть и не айс, но всяко лучше, чем до сна. Прохладный ветерок осторожным сквозняком струится по полу из-за приоткрытой двери в комнату и охлаждает разгорячённое тело после душа, от чего Кацуки мелко вздрагивает. Он проходит в смежную комнату студию и взглядом цепляется за скрученное тело на диване, что в беспокойном сне скомкало под собой чехол.
«Придурок», — улыбается Кацуки и выходит из гостиной в спальню, чтобы взять плед и укрыть половинчатого. Он ведь может простудиться, развалившись на диване совершенно не пригодном для сна. Но Кацуки не позволит этому случиться.
Он, подхватив с кровати плед, возвращается в комнату и укрывает половинчатого идиота, подпихивая уголки пледа под тело. Прислушиваясь к дыханию парня, Кацуки, скорее невольно, чем по собственному желанию, замирает на долю секунды над ним и рассматривает подрагивающие белёсые ресницы. Любуется.
Как ни крути, сколько не ищи повода, он всегда будет рассматривать его. Кажется, даже если бы он всё-таки не был его парнем, Кацуки не смог бы себе отказать в рвении смотреть на этого придурка постоянно. И почему раньше этого не было? Они всё-таки столько времени были знакомы, косвенно, конечно, но были. Почему же Кацуки тогда, ещё в свои школьные года не обратил на оного внимание и не предложил ему стать его парой? Почему только пять лет назад? Почему только тогда, когда стоило увидеть его с той самой изюминкой, он смог почувствовать вспыхнувший интерес? Неужели Кацуки, как и все остальные, падкий на внешность?
Нет-нет-нет. Он трясёт головой, отказываясь верить в эту чушь. Просто раньше Кацуки был заносчивым говнюком. Был эгоистичным придурком, которого интересовала только его жизнь и его личные победы. Просто до этого у него было другое понятие дружбы, он совершенно иначе характеризовал людей, что должны были быть рядом с ним. Просто однажды появился именно тот человек, что помог ему понять, чего не понимал раньше, что показал ему эту самую сторону, о которой Кацуки ни разу не думал.
«Деку», — страдальчески выдохнув, Кацуки вспоминает своего старого знакомого и против воли закатывает глаза.
Он быстро целует Шото в висок, проверяя, всего ли он его укрыл и, забрав с зарядки телефон, ретируется в сторону кухни.
Завтрак на скорую руку, во второй сжимая телефон. Он внутренне бесится от того, что придурок Деку снова начал писать ему посреди ночи. Назревает вопрос «нахуя», но Кацуки топит его в молоке, отвечая на все смс коротким:
«При встрече переебу тебе по голове».
Ибо, какого хрена, если можно просто позвонить и нормально поговорить? Ведь всё-таки присутствует сраный осадок от того, что он обманывает Шото. А потому хотелось бы минимизировать их контакт, когда Шото рядом. Кацуки не хочется лишних истерик и выяснения отношений. Просто не хочется объясняться в том, что между ними происходит.
Сборы не занимают у него много времени, но перед выходом из дому он всё-таки мнётся на пороге. Разбудить ли ему Шото? Парню осталось спать ещё пару часов, но сможет ли он уснуть, если Кацуки разбудит его и заставит перебраться на кровать? Или его просто перенести, сетуя на его крепкий сон?
Он находится в замешательстве некоторое время, пока телефон не начинает вибрировать в кармане, привлекая всё внимание к себе. На дисплее противное «Деку», а на языке горький осадок. Этот идиот просто так не звонит. А потому, превозмогая над собой, перебарывая подступивший ком тошноты к горлу, парень принимает вызов.
— Какого хера, Деку?
— Извини-извини, — робкий голос чуть сдавленно пищит в динамике, Кацуки приходится убавить громкость, дабы не разбудить этим половинчатого, что так не вовремя завозился на диване. — Я хотел предложить вместе поехать к офису, вчера арендовал машину и сейчас, так удачно, буду проезжать мимо твоего дома.
Для кого-то приятный голос, а для него нет, режет ухо. Кацуки сворачивается в три погибели, чтобы завязать шнурки на берцах, пытаясь удержать телефон плечом, и кривится от писклявости Деку. А ещё из-за его «удивительного» совпадения внутри всё закипает от злости. Но причин для отказа не находит, а потому, тяжко и безнадёжно вздохнув, соглашается.
— Хорошо, через сколько? — он оглядывается, стоя в дверном проёме и открывая дверь. Почему-то острое чувство того, что за ним следят, щекочет нервы. Но Шото не видно, так же как и не слышно тех же шагов или шороха одежды. Кацуки думает, что это всего лишь разыгравшееся воображение и мания преследования, что взросли в его голове от всей той мути, которую они с Деку заварили.
Парень какое-то время в ответ молчит и Кацуки готов снова задать вопрос снова, но тот вовремя взвизгивает, что-то бурчит себе под нос и после говорит более внятно:
— Я на месте, — он противно так хихикает, говоря что-то ещё о том, что знает, как Кацуки не любит ждать. — Так что выходи, Каччан.
— Перестань называть меня так, задрот. Выхожу, — но так хотелось сказать «придушу». Ладно. Это подождёт.
Переборов желание ещё раз оглянуться, Кацуки выходит и закрывает за собой двери. Какой смысл дрочить себя догадками и гипотезами? Никакого, правильно. А если Шото и правда бы проснулся, он бы просто вышел в коридор, а не стал бы наблюдать исподтишка. И с чувством полной уверенности в себе, парень выходит из подъезда, успев в доли секунды преодолеть ступеньки, садится в машину рядом с водительским сидением.
— Доброе утречко, Каччан.
— Перестань называть меня так, — пристёгиваясь, бурчит Кацуки, совершенно не обращая внимания на искрящийся взгляд зелёных глаз, что обращены к нему. — Поехали, блять, бесишь.
— Да-да, мистер вредина, — смеётся парень и трогается с места.
Никто из них и не смотрит по сторонам. Ни один из них не решается убедиться в том, что за ними не наблюдают. Потому что оба уверены в том, что то, что они скрывают, не может вызвать чью-то выламывающую рёбра боль, которая после так и не отпустит, совершенно не позволяя нормально вздохнуть и уж тем более ещё раз уснуть.
***
Почему Шото проснулся так рано, хоть и уснул сравнительно недавно? А хрен знает. Он просто распахнул глаза за минуту до того, как Кацуки вышел из комнаты и пошел умываться. Всё это время он отсутствующим взглядом сверлил грёбанный телефон на тумбе и совершенно ни о чем не думал. Знаете, такое бывает, когда где-то недалеко от тебя взрывается что-то. Вот секунду назад было оглушительно громко и даже больно, а уже сейчас звенящая тишина. Приблизительно так было и в голове Шото. До того как уснул, он буквально давился обилием эмоций и чувств, а проснувшись внутри пусто. Можно сказать, что внутри что-то перегорело, словно лампочка. Все чувства выгорели, оставляя после себя пустынные пустоши черноты и смрада. Тело ужасно затекло. Ему хотелось бы уже встать и убиться головой об стену, ну или на худой конец просто перебраться на кровать и уткнуться в тёплую подушку, на которой только что спал Кацуки. Он, наверняка, мазохист. Шото просто не хочется в данный момент находиться рядом с ним. Внутри него минус двести по Цельсию. Он боится, что кипением того что внутри, он обожжёт и Кацуки. Этот жидкий азот его самого-то обжигает, но чувствоваться это стало не так остро. Вот Кацуки выходит из ванной и замирает на месте, словно думает над чем-то и, обдумав, уходит снова в комнату. На пару коротких мгновений в Шото что-то сворачивается в клубок и оглушительно громко стонет. Это всё так противоречит друг другу. Вот он не хочет, чтобы Кацуки был рядом. Но в то же время ему мучительно больно быть одному в этой комнате. За пару секунд внутри него вспыхивает огонь ненависти к себе и потушить его ему не под силу. Буквально с полминуты проходит, а Шото уже успевает задохнуться от всего спектра эмоций. Словно апокалипсис настигает его и всё в нём рушится, превращаясь в руины, пока парень не возвращается и подходит к нему. Паника охватывает всё тело и Шото не успевает сообразить, что ему делать, как его укрывают чуть ли не с головой, мягким и таким тёплым пледом, укутывая. «Кацуки», — с нежностью и некоторым удивлением Шото мысленно стонет. Тяжесть пледа греет не только плечи, но и согревает его изнутри. А ещё поцелуй, который Кацуки дарит ему после, заставляет и вовсе всеми силами удержать себя от того, как бы не расцеловать его в ответ. Мерное тиканье часов, едва доносящееся до его слуха дыхание Кацуки — почти убаюкивают. Шото наслаждается привычной, домашней атмосферой, про себя отмечая, что ему нравится вот так вот присутствовать рядом с ним и просто слушать то, как он живёт «без него». Зародыши уверенности в том, что он просто ошибся вчера, пробивают скорлупу души и прорастают вверх, пытаясь пробраться к солнцу, и вырасти больше. Шото неустанно, мысленно, конечно, повторяет себе, что он круглый идиот, что позволил себе усомниться в Кацуки. Он костерит себя, выбирая самые изощрённые ругательства в свой адрес. Только он хотел поставить точку, выбить из себя это дерьмо, что подгнивает в нём последние несколько месяцев и заставить себя перестать думать о чём-то подобном, как звук из коридора выбивает воздух из лёгких. — Какого хера, Деку? — сдавленный голос Кацуки, словно грому подобный. От него внутри всё обрывается и, ухнув, падает вниз. Шото на локтях поднимается и смотрит в сторону коридора. Не видно ничего, но достаточно хорошо слышно то, как голос абонента нарочно уменьшают в громкости. Шото прикусывает губы и старается не дышать настолько громко. Каждый вздох, словно после долгого пребывания под водой. Он наполнен желанием жизни. «Деку… значит, — Шото осторожно спускает ноги на пол и переборов рвение подняться, сидит, прислушиваясь. — Как часто он звонит тебе по утрам? Когда, Кацуки, это стало для тебя привычным? Кацуки-и», — упёршись локтями в колени, он сутулится. Из этого разговора ничего путём не понять. Только что Кацуки согласился, но на что? Шото поднимается на ноги, тихо ступая по паркету и надеется на то, что тот предательски не заскрипит, выдавая его. Он останавливается у двери и снова вслушивается в разговор, надеясь, что его сердцебиение не такое же громкое, как дыхание Кацуки. — Перестань называть меня так, задрот. Выхожу. Щелкая дверным замком, Кацуки покидает квартиру, так же тихо, как и издаёт Шото сдавленный стон, почти писк. Скребущее чувство в груди сдавливает мышечный мешок в тиски. Он не замечает за собой, как быстро перебирает ногами, буквально влетая в комнату, и выглядывает в окно. Вот он, Кацуки. Он подходит к глянцевой красной легковушке и садится в неё с непозволительной лёгкостью, словно половину жизни тренировался, чтобы так изящно садиться в авто. Дыхание перехватывает. Кажется, в такие моменты принято начинать кричать и биться в истерике, обрывая звонками линию связи и делать что-то такое, что поможет выпустить пар? Но Шото стекает по стеклу, словно капелька дождя. Он опускается на колени и смотрит на раскрытые ладони, что лежат на его коленях. И ничего. Внутри пусто. Неужели? — Хах, — первый не то всхлип, почти смех вырывается изнутри. — Да ладно? Сжимая и разжимая ладони, он пытается сообразить, что и к чему. Но что тут можно понять? Измена? Не похоже. Но то, что этот Деку только что забрал Кацуки, чтобы уехать… — А на работу ли? — его голос наполнен иронией. И теперь он позволяет себе думать. А правда ли Кацуки, так же как и он, упахивается на работе, что порой возвращается даже позже Шото. — Блять! Ещё никогда ему не было настолько паршиво на душе, что даже вздохнуть было бы больно.***
* На часах уже половина восьмого, а привести себя в порядок всё никак не выходит. Его мысли похожи на причудливых зверей. Они разбегаются в стороны, пугливо поджав хвосты, и стремятся скрыться, так и не позволив посмотреть на себя. Но есть и те, что вполне позволяют быть найденными, но от их вида становится невыносимо. Каждая из них словно ежонок; колючий, когтистый, со свирепым взглядом, что смотрит в самую душу. От контакта с ними по всему телу распространяется жгучая, нестерпимая боль, от которой все внутренности скручивает в тугой узел. Его словно разрезает на части этими когтистыми лапками, впиваясь в кожу всё глубже и разрывая плоть на куски. Он бы не смог наверняка сказать, где заканчивается фантазия и начинается реальность. Всё настолько явственно чувствуется, каждой клеточкой тела возможно прочувствовать эти прикосновения, что становится на самом деле жутко. Жутко страшно и нестерпимо больно. — Ты как? — отвлекая от разыгравшейся в подсознании картины, Шото толкают плечом. Каминари было с ним по пути. Подсаживаясь на следующей после его станции, он в который раз пытается раскрутить Шото на разговор, но все попытки терпят неудачу. — Выглядишь так, будто пару лимонов на завтрак умял и запил это отвратным саке, — Шото поднимает на него взгляд потухших глаз и чуть в сторону склоняет голову. Интереса во взгляде нет, но Каминари и этого больше, чем достаточно. На него хотя бы обратили внимание, — парой литров саке и просроченным ликёром. Блондин пытается вот уже как минут десять добиться от него вразумительного ответа. То шутит на происходящее за окном, то вспоминает забавные ситуации из прошлого вечера. Но смысла в этом нет. Шото даже в некотором смысле жалко его, что распинается попусту. Он сейчас пребывает где-то между реальностью и явью. Ему настолько плевать на внешние раздражители, что можно смело сказать, будто Шото умер внутри. Хотелось бы ему оказаться сейчас там, где всё хорошо, там, где будет лучше, чем здесь. Последние два часа жизни он провёл ужасно продуктивно: пил горький кофе, пытался отморозить себе голову под струёй ледяного душа, выкурил припрятанную сигарету на чёрный день, и чуть было не выблевал остатки ужина на кафель в ванной из-за этой чёртовой сигареты. А ещё он пытался написать сообщение Кацуки, как делал это всегда. Привычное «Доброе утро, любимый», или просто «Хорошего тебе дня» — и всякого подобного рода ерунду. Но тело отказывалось отвечать импульсом, а руки, словно деревянные, ни в какую не брали телефон. Ему даже думать не хотелось. Он просто витал в облаках, буквально желая оказаться в другом месте и в других обстоятельствах. Лишь одна назойливая и противная мысль мучила его, набатом отбивая ритм, что так похож был на похоронный марш: «У Кацуки есть кто-то». Как же противно от себя, своей слабости, трусости. От собственной лжи невероятно дурно. Почему он не может просто в глаза ему сказать о том, что его мучает? Что за бесхребетное создание. Шото тошно от самого себя. Чокер украшающий шею, будто удавка — душит и лишает необходимого сейчас воздуха. Но и дышать полной грудью ему до омерзительного неприятно. Мир вокруг просто потух, и всё вокруг стало чуждо. — Мне Киришима писал, говорит, что видел Мидорию. Они сейчас в офисе, — Каминари, зачем-то тычет дисплеем телефона ему в лицо, показывает переписку, а потом показушно вздыхает. — Говорит, что тот нереальный симпотяшка. Даже как-то завидно, что тот его первым увидел. Но Шото и на это не шибко горит желанием реагировать. Что там? Новый менеджер? Какой-то там Мидория? Симпотяшка? Да плевать как-то. Серьёзно. Зачем ему это, если собственная жизнь сейчас идёт под откос, рассыпается на мелкие осколки, а решения, как предотвратить это, нет? Комон, ему бы просто время переварить информацию и как-нибудь себя успокоить, а не трепаться о каком-то парне и его внешности. — Здорово, — с натянутой заинтересованностью бурчит половинчатый и пожимает плечами. Он переводит взгляд с Каминари, что снова начал вещать о чём-то, что его не интересует, на пейзажи за окном. Высотки за стеклом приковывают всё внимание, и он не сопротивляется порыву, снова погружаясь в себя. Зачем пытаться строить из себя идеального собеседника, коль таковым он не является. Каминари же видя его отчуждённость в бессилии разводит руками, якобы видом своим говоря, что он старался помочь и, отдав предпочтение своей публичной жизни, снова ныряет в телефон с головой. А Шото и рад предоставленному ему одиночеству. Как никогда раньше ему хочется погрузиться в размышления о смысле жизни и поддаться течению, чтобы унестись прочь. Ха, ему ведь никогда не приходилось размышлять о чём-то настолько фантомном и призрачном от слова совсем. А сейчас повод выдался идеальный, такая возможность. Проведённые года под одной крышей с человеком, что дорог твоему сердцу, отключают природные инстинкты самосохранения и ты, словно слепой котёнок, готов верить ему, отдавая всего себя полностью без остатка. Делаешь всё, что тебе говорит выбранный тобой человек, позволяешь управлять своей жизнью. И, конечно, не ждёшь того, что тебе вонзят нож предательства в спину. Шото никогда не подпускал людей настолько близко, как подошел к нему Кацуки. Он не пускал в свои мысли ни братьев, ни сестру. Даже мать никогда не знала обо всём, что происходит у него на душе. А отец и подавно. Будучи рождённым с золотой ложкой во рту, он хотел сбежать из той жизни, что преследовала его. Он просто хотел жить. Кацуки дал ему эту жизнь. И пусть Шото плохо отплатил ему, не рассказал всей правды своего происхождения, но не таким же образом его награждать за поведение? Хотя, как знать какой ценник выставляет судьба за проведённые годы в спокойствии, любви и заботе. Может он просто не заслужил всего того, что было? Электричка издаёт неприятный скрежет колёсами и останавливается на их станции. Приятный мужской голос, уважительно распинаясь, сообщает о прибытии и просит быть осторожными при сходе с поезда. Шото, сквозь пелену своих размышлений, смотрит на перебирающего ногами Каминари и сам спешит за ним следом. Где-то на уровне лёгких зарождается желание прогулять репетицию. Оглядываясь на людей, что торопятся кто куда, он позволяет Каминари подхватить его под руку и тянуть за собой. Отличная причина для отказа в его желании прогулять. Шото переводит взгляд с проходящих мимо людей себе под ноги и зевает, не открывая рта. Наверное, он слишком привык отдавать бразды правления своей жизнью кому-то раз ему так удобно от того, что за него и здесь решили. Не слишком ли это безвольно? А хотя, сейчас плевать. Надо переварить всё, а потом менять привычные устои в жизни. Усталость, что не спешила показываться, приходит с порцией сонливости и парень совсем теряет всяческий интерес к тому, что щебечет рядом шагающий Пикачу. Ему так плевать, что снова позволяет накатывающей депрессии захватить его разум и погрузить в пучину гнили из собственной души. «Неужели я настолько плох, что ему стало со мной недостаточно интересно?» Хочется найти причину, что могла бы проткнуть его насквозь и пригвоздить к месту. Может это раздутое самомнение или воспалившееся эго, но он упорно не может понять, в чём сплоховал. Вроде бы секс всегда был на высоте, приесться не успевал. Они всегда выбирали разные позиции и позволяли друг другу брать себя. Так, ради разнообразия. С готовкой они раз и навсегда порешали, что кухонное поприще это призвание Кацуки. Шото не мог сказать, что Кацуки могла поддеть эта причина. Уборка? Нет. Заработок? Они жили в первые годы и того хуже. Так что сейчас они чуть ли не богатеи, сравнивая прошлое. Может Шото ужасен характером? Недостаточно мил и позитивен? Но Кацуки всегда рычит на него, если он становится слишком болтлив. Так что, возможно, этот вариант отпадает? «А может быть так, что ему просто надоело быть с мужчиной?», — думает он, но тут же отмахивается от этой мысли. Ведь Деку — парень. Приходит на ум лишь сравнение во внешности. Шото не шибко то и помнит того паренька, только отдельные приметы: кудряшки да веснушки. Ну, ещё не шибко высокий рост. А Шото то всё-таки выше самого Кацуки. Черт. Кацуки привлекает подобная детская непосредственность, что-то маленькое и простое? Но, как тогда быть с его словами о том, что Шото для него особенный? Ложь? Тихий стон от фантомного удара в самое сердце вырывается слишком неожиданно. Тело чуть содрогается, словно от холода и Шото просит бога о том, чтобы Каминари не обратил на это внимание. Но парень как назло останавливается и, развернув Шото к себе лицом, всматривается в лицо. — Тебе плохо? Тодороки, — Каминари не шибко проницательный человек, но когда дело касается его друзей, а Шото уверен, что он его друг, то парень готов из кожи вон вылезти. — Что-то случилось плохое? С Кацуки поругались? Бывает, что ты одновременно и рад, но в то же время зол. Шото смотрит в глаза, что наполнены волнением и старается сдержать себя от порыва разрыдаться здесь и сейчас. Ему бы, наверное, сейчас помогла горячая ванна и отсутствие таких вот полных переживания взглядов. Ему не хочется говорить. Хочется просто психануть, оторваться от мира и уйти туда, где его не будут трогать. — Всё в порядке, Каминари, — он натянуто улыбается. Отшатнувшись в сторону и освободив себя от назойливых прикосновений парня к себе, Шото опускает взгляд. — Я просто не смог сегодня выспаться. Всё, правда, хорошо. Каминари долго и пронзительно смотрит на него, словно ищет подвох. Проходит долгих пятнадцать секунд перед тем, как тот удовлетворённо кивает и говорит что-то о том, что если Шото понадобится что-то, он всегда будет рад выслушать и помочь. Вот только Шото чуть ли не креститься. Чуть было не сорвавшись, он испытал маленький конец света. Грёбанный страх перед разоблачением сильнее всей той боли, что осела внутри. «Следует быть осторожнее, — думает он, когда дверь в помещение здания их офиса закрывается за ними и парни шагают к лифту. — Если Каминари заметил, то Кацуки раскусить меня будет раз плюнуть». И почему-то решение хранить молчание лучше, чем просто поговорить с Кацуки. Просто не хочется, чтобы Кацуки усомнился в нём, потерял доверие, узнав о том, что Шото шерстил его телефон. «Какой же ты всё-таки ужасный, Тодороки Шото», — мысленно дав себе оплеуху, Шото заходит в лифт вместе с Каминари. И, почему-то, ему совершенно не интересно всё то, что происходит после вокруг. Он совершенно не реагирует на других, когда они заходят в тренировочный зал. Он будто абстрагировался на это время, потому что приходит в себя он в тот момент, когда Шинсо с упрямством во взгляде толкает в плечо. — Ну, пиздец, товарищ. Ты, конечно, всегда казался отмороженным, но сейчас что-то сильно ты ушел в себя. Вернись, — парень слабо улыбается, смотря чуть с прищуром. Шото даже становится совестно. Ребята не при чём, а значит, надо вести себя нормально. — Я здесь, — он кивает, чуть выпрямившись в плечах. Осмотрев всех тех, кто есть в помещении он, недоумевая, приподнимает бровь. — А где Киришима и менеджер? Шинсо лишь пожимает плечами и как-то странно улыбается. Не нравится ему это, ох, не нравится. — В смысле? — Их увёл Чисаки, под предлогом серьёзного разговора. Уже как минут десять нет, — парень присаживается на лавочку у стены и Шото следует его примеру. — Не знаю, правда ли, но Мидорию хотят добавить к нам в коллектив. Типа после того, как Аояма и Каибара уволились, штат на группу измельчал и типа нужны новые кадры, — парень в воздухе пальцами рисует кавычки, додавая сомнения в последних своих словах, и откидывается на стенку. — Мидория разве не наш менеджер? — Шото явно не понимает подобного поворота и, развернувшись к Шинсо, пялится на его умиротворённую физиономию. — Я чего-то явно не понимаю, да? Пару мучительных мгновений Шинсо молчит, словно выдерживает драматическую паузу для усиления только ему известного эффекта. Когда котелок начинает закипать, а нервишки сдавать, Шото пинает бессовестного парня коленкой и зло шипит. — Ну? Я вижу, что ты что-то знаешь. — Понимаешь, — Шинсо отлипает от стены, упираясь локтями в колени, сутулился и говорит тише, — за этого Мидорию ходит по агентству слишком много слухов. Я не могу быть уверен в каком-либо из них, но один, в связи с происходящим, кажется довольно правдивым. Оба переглядываются с секунду, и перед тем, как снова начать говорить, Шинсо опять повторяется в том, что не может быть уверен в чём-либо. — Поговаривают, что Мидория любовник Чисаки и тот, чтобы благоприятно пристроить свою пассию, специально устроил этот переворот в группах. Типа под шумок, чтобы было не так заметно, — карие под фиолетовыми линзами глаза блестят как-то не слишком хорошо. Улыбки на устах уже и нет, весь его вид словно кричит о том, что парень и сам верит в эту сплетню. Шото не остаётся совершенно ничего, кроме как пожать плечами и развернуться в сторону к остальным ребятам из их группы и рассмотреть каждого. Что ж там за Мидория такой, раз за него ходят подобные слухи? Обычный подлиза? Или просто верный работник, за которого несут непонятную херь из-за того, что он старается работать и крутиться словно волчок? Желание познакомиться с небывалой силой вспыхнуло и ему теперь не терпится увидеть его воочию. — Понятно, — только и говорит он в ответ уже забившему на этот разговор Шинсо. — А ты сам-то как думаешь? Видел его? Он и правда похож на того, кто будет зад лизать начальству? — Не могу сказать точно, — Шинсо смотрит куда-то перед собой, словно говорит с призраком, а не с рядом сидящим парнем. — Он слишком смазливый для парня. Маленький ростиком, фигурка как у девчонки. Хер знает. Но точно могу сказать, что наш красный бунтарь на вид этого пацанёнка готов дрочить. Видел бы ты, как руки у него задрожали. И разговор уходит в другое, более спокойное русло с шутками о гействе и о том, что это из-за него, Шото, в других проснулись инстинкты выебать того, кто не предназначен к тому, чтобы быть выебанным. — Херов ты гомофоб, Хитоши Шинсо, гомофобище, — Шото смеётся, еле удерживаясь на лавке. Шинсо из-за эдакого оскорбления стремится спихнуть его на пол. — Как тебя такого планета держит. Просидев так ещё какое-то время, парни решают размяться перед началом тренировки. Время идёт вперёд, а тормозить из-за собственной лени, отсрочивая конец их репетиции как-то нет желания. И уже после того, как все размялись, достаточно разогрев мышцы, дверь в комнату распахивается, являя народу двоих парней. — Не, ну это полный пиздец. Я не понимаю того, что находится в голове у этого человека и то, что ты пытаешься его защитить, меня ещё больше убивает, — разъярённый Киришима грузно шагает вглубь комнаты и яростно размахивает руками в такт своим словам. — Ты мог отказаться! Зачем принимать такие условия! Ты же не контрактник, как мы, Мидория! Красный бунтарь, сверкающей пулей пролетает мимо Шото, чуть было не снеся того с ног и плюхается на лавку. Он роется в своей сумке, что-то ищет, а найдя, выуживает бутылку с водой и прикладывается к ней, чуть ли не половину выпив сразу. Всё внимание Шото привлекает он, пока все остальные обступили того самого Мидорию, что уже стал совершенно ему не интересен. Его почему-то привлекает сейчас взбешённый Киришима и его яростная агрессия на то, что им сказали и как растолковали. Он бы был рад полюбопытствовать, смотря на парня, который стал совершенно по-другому даже выглядеть. Но как-то это не хорошо, лезть к другим в душу. Что-то знакомое проскальзывает в поведении этого парня, что-то такое, что он уже видел. И ему, правда, интересно. Но он решает не травить себя чужими переживаниями, своих же с лихвой. — А ты, наверное, Тодороки? Привет, — из-за спины слышится нежный контртенор, от которого пробирают мурашки с головы до пят. Шото чуть ли не падает от нахлынувшего на него шока и слишком резко развернувшись, обнаруживает перед собой мальчишку, что на голову точно ниже него. — Ой, я не хотел испугать тебя, — паренёк тут же отходит на шаг назад и наклоняется в поклоне. — Извини. Я — Мидория Изуку, должен был быть вашим менеджером, но планы у руководства изменились, — он поднимает голову, чтобы встретиться с недоумением во взгляде, — буду рад работать с вами в одном коллективе. Позаботьтесь обо мне. И почему смотря на этого парня, у Шото внутри всё сворачивается в тугой узел? Почему смотря на чистоту во взгляде этих аквамариновых глаз, внутри всё обволакивает теплом и становится так спокойно? Почему не зная человека, ты уже вешаешь ему табличку, лишь только взглянув на него? А на него Шото вешает самое простое, что приходит в голову. Этот мальчишка точно не ассоциируется со всем тем, что услышал ранее от Шинсо. Шото не верит в то, что этот парень может быть плохим. А потому: «Можно верить». — Привет, — превозмогая над собой, шепчет Шото. — Приятно познакомиться.
